В апреле 1921 г. в галерее «Сан Парей» у Пикабиа была выставка картин механического периода – в том виде, в каком он ее уже показывал в Цюрихе в 1918 г… – а у Рибмон-Дессеня своя, в которой он засвидетельствовал свою страсть к живописи – страсть, которую не мог подавить, несмотря на интенсивную литературную деятельность.
Между тем д-р Вальтер Сернер, тесно связанный с парижским движением, снова появился в Женеве. Он устроил там большой дада-бал с музыкальными выступлениями, среди которых была музыкальная пьеса на фортепьяно без клавиш и любовный дуэт между “Ornithorynque” 227 и “Feuille Fédérale” 228, с бронтозаврическими грезами Тцара. Всё это на фоне выставки Арпа, Пикабиа, Шада и Рибмон-Дессеня.
Франсис Пикабиа. Обложка кат. выставки в галерее «Сан Парей». 1920. Париж
Андре Бретон на Фестивале Дада с дада-плакатом Франсиса Пикабиа (26 мая 1920, Пар
Но не все шли с ними в ногу. Архипенко, который еще в 1909 г. был новатором в модернистской скульптуре, Глез, один из первых теоретиков кубизма и бывший дадаист Нью-Йорка-Барселоны, и Сюрваж – все члены уважаемой «Сексьон д’Ор» 229, представлявшей вчерашний (?) модернизм, – имели зуб на Макса Эрнста и критиковали его. Это было уже слишком! Они порвали с дада.
27 марта 1920 г. вышел в свет № 7 журнала «Дада», на сей раз окрещенный Тцара «ДАДАфоном», с портретами парижской группы и стихотворением Бретона среди прочего.
В день выхода «ДАДАфона» проводилось большое мероприятие дада – отмечалась 25-я годовщина шумной премьеры «Короля Юбю» Жарри – в «Театр де ль Эвр». Это было настоящее варьете-шоу. Правда, вместо раздетых девиц исполнителями ролей в собственных пьесах выступали одетые Бретон, Супо, Дерме и другие. Представлялись следующие пьесы: «Первое небесное приключение господина Антипирина» Тристана Тцара, с которой он добился успеха еще в Цюрихе; «Немая канарейка» Рибмон-Дессеня; «Как Вам угодно» Бретона и Супо; «Неблагозвучный чревовещатель» Поля Дерме и «Каннибальский манифест в темноте» Пикабиа. Но поскольку сам Пикабиа никогда не выступал, Рибмон-Дессень упрекнул его в трусости. Манифест был прочитан Бретоном.
Каннибальский манифест дада
Франсиса Пикабиа
Вы все – обвиняемые. Встать. С вами можно говорить, только когда вы стоите.
Встать, как для Марсельезы, встать, как для русского гимна, встать, как для God save the king, встать, как перед знаменем. Наконец, встать перед ДАДА, говорящим от лица жизни и обвиняющим вас в способности любить лишь из снобизма, лишь тогда, когда это дорого стоит.
Вы снова сели? Тем лучше, так вы выслушаете меня с бо́льшим вниманием.
Что вы делаете здесь, скученные, как насупленные устрицы – вы всё же серьезны – не так ли?
Серьезны, серьезны, смертельно серьезны.
Смерть – дело серьезное, да?
Можно умереть героем, а можно идиотом, что в сущности одно и то же. Единственное слово, которое не теряет своего значения день ото дня, – это слово «смерть». Вы любите смерть, когда умирают другие.
К смерти, к смерти, к смерти!
И лишь деньги не умирают, они только путешествуют.
Это – бог, которого уважают, серьезный персонаж – деньги – фамильная честь семейства. Почет и слава деньгам; человек, у которого есть деньги, – это человек почтенный.
Честь покупается и продается, как задница. Задница, – задница, задница представляет жизнь, как жареная картошка, и все вы с вашей серьезностью запахнете хуже коровьего дерьма.
Дада ничем не пахнет, он – ничто, ничто, ничто.
Как все ваши надежды: ничто
как ваши райские кущи: ничто
как ваши кумиры: ничто
как ваши политические мужи: ничто
как ваши герои: ничто
как ваши художники: ничто
как ваши религии: ничто.
Свистите, кричите, бейте мне морду, что дальше? Еще я вам скажу, что все вы – болваны. Через три месяца мы, я и мои друзья, продадим вам наши картины за несколько франков 230.
Рибмон-Дессень описывает мероприятие с психологической точки зрения в “Déjà jadis” 231.
«Многочисленная толпа посетителей (а зал был набит битком) распоясалась. То, что публике уже было известно о дада, интересовало ее развекательной перспективой скандала. И действительно, ее постоянно провоцировали и нападали на все ее художественные и интеллектуальные привычки. Смеяться над искусством, над философией, эстетикой, моралью, общепринятым порядком, догмами, абсолютом – над всем тем, что регулирует коллективное и индивидуальное поведение, – это действительно называлось убрать у них из-под задницы стул».
«И дада это делало, взрывая привычные рамки, в которых объединяются и выражаются все принципы, сохраняющие что-то святое. Тут зрители чувствовали себя совершенно вправе приступить к свисту, реву, крику и встречному нападению. Но вместе с тем они были довольны, получив то, за чем пришли сюда».
«Но и дада имело то, что хотело: ярость обывателя. Эта ярость давала дада новый толчок и верный рецепт… с которым, по нашему мнению, можно было устраивать новые атаки».
26 мая 1920 г. парижское дада достигло кульминации в мероприятии монстров в «Зале Гаво» (см. илл. 93).
В предварительных объявлениях публике было обещано, что дадаисты на сцене будут рвать волосы на голове друг у друга… и она была подготовлена, чтобы ассистировать в этом спектакле. После всех провокаций публика была готова сама играть активную роль. «Бретон, приставивший по пистолету к каждому виску, Элюар в качестве балерины, Френкель в качестве столика, Супо в одной рубашке; к тому же у всех дадаистов на голове были трубы или барабаны». (Юнье)
«И потом на сцену полетели яйца и помидоры… а после антракта, в котором зрители запаслись в ближайшем мясном магазине котлетами и бифштексами, полетели и они тоже. Это создавало достойное сопровождение выступлениям Поля Дерме, Элюара, Тцара, Рибмон-Дессеня, Бретона – для их стихов, манифестов и скетчей. Даже в ложу мадам Гаво, почтенной владелицы заведения, в этом ошеломительном представлении нечаянно попали помидором, в то время как по залу летали разноцветные воздушные шары с именами знаменитых современников к стихотворению Супо “Le Célèbre Illusioniste” 232». (Рибмон-Дессень)
Не одна мадам Гаво, но также и Бретон, и даже Рибмон-Дессень были недовольны представлением, которое разыгрывалось отчасти под музыку Тцара «Вазелиновая симфония» (с 20 участниками). Бретон испытывал отвращение к музыке в целом, но в первую очередь, казалось, ему не понравилось то, что ему, неизменно обладавшему справедливым сознанием важности собственной персоны, приходилось играть роль исполнителя произведения Тцара.
Тем не менее, мероприятие в «Зале Гаво» имело огромный скандальный успех как у публики, которая великолепно позабавилась своим активным участием, так и у прессы, которая рвала дада на части и выплевывала куски. Таким образом, Париж был взят… и, собственно, движению дада больше ничего не оставалось. Разрушение буржуазного мировоззрения вошло в колею. Весь мир обсуждал дада и тем самым принимал – позитивно или негативно – его программу: антиавторитет, антипозиция, антицерковь, антиискусство, антипорядок, демонический юмор.
Несмотря на свое неудовольствие, Бретон смог, благодаря своим связям, разместить в высшей степени лестную статью о дада во всемогущей «Нувель Ревю Франсез», которая узаконила присутствие дада в свете. Даже классики «Нувель Ревю Франсез» дискутировали и критиковали дада: дада стали принимать всерьез!
Незадолго перед тем, 2 мая 1921 г., Бретон в первый раз представил парижской публике художника Макса Эрнста на выставке в галерее «Сан Парей»:
«В розовом проспекте к выставке она рекламировалась самым настоящим дадаистским образом: „Механо-пластические рисунки, пласто-пластическая живопись, анапластическое, анатомическое, антизимическое, аэрографическое, антизвучное, взрывоопасное и республиканское. Вход свободный – руки в карманах – легкий выход – картина под мышкой. – ПО ТУ СТОРОНУ ЖИВОПИСИ“».
«Один критик писал об этом: „…Всё проходило в подвале, с выключенным светом…прячась за барьером, какой-то шутник осыпал присутствующих ругательствами. Бретон постоянно зажигал спички. Рибмон-Дессень то и дело выкрикивал: «Дождь каплет на череп», Арагон мяукал. Супо играл с Тцара в догонялки, в то время как Пере и Шаршун всё время пожимали друг другу руки…“ и т. д., и т. д.» (Юнье).
В каком-то смысле это было начало конца. Ведь юмор, антисерьезность были неизменной позицией дада, ирония блефа была беспощадной. Язвительный смех над всеми ценностями буржуазного общества, над его китчево-ложными идеалами приличий и убеждений, религии, государства и отечества заключал в себе преодоление всего того, что было для бюргера высоко и свято. Не только мрачный юмор и уничижительная сатира, смех сам по себе был разрушителен. И в этом дадаисты не щадили ни себя, ни окружающих.
Интернационализм дада был провозглашен к началу 1921 г. посредством памфлета “Dada soulève tout” 233. Он содержал заключительное замечание, что оформители этого манифеста хотя и живут во Франции, Германии, Италии, Швейцарии, Бельгии и т. д., но в действительности не принадлежат ни к какой нации. «Дада знает всё. Дада плюет на всё, дада не навязчивая идея», и т. д., и т. д. Этот мотив мы слышали еще в Цюрихе и Берлине. Пусть по-французски он звучит иначе, но содержит в себе некий привкус повторения.
Что-то должно было произойти. Рибмон-Дессень описывает в “Déjà jadis”, как они еженедельно собирались у Пикабиа или в кафе, чтобы родить какую-нибудь новую идею. Было очевидно, что публика уже готова «участвовать в тысяче таких мероприятий, как в зале Гаво. Но всё же следовало – на всякий случай – избегать того, чтобы делать из готовности к скандалу объекты искусства. Стереотипное повторение одних и тех же трюков, провокаций и шума продолжалось уже четвертый год, и это вечное повторение тех же кувырков – месяц за месяцем – становилось постыдным для части дадаистов. Бретон обвинял Тцара, который ведь был „мистер Дада“ и не выпускал из рук бразды правления, в том, что он и есть причина этой постыдности». (Рибмон-Дессень).