Я очень хорошо могу себе представить, что Андре Бретон, с которым я познакомился только в 20-е годы как с абсолютным лидером сюрреалистов, был удивительной личностью еще во времена дада. Игра дада против авторитетов никак на нем не отразилась. Как не отразился и юмор! Он был принципом, для открытия человеческих сторон которого требовался особый компас, которым я не располагал. Я час-то видел его позднее в тридцатые годы в «Кафе дё Маго», где я встречался с Танги, в последний раз незадолго перед войной, когда Бретон пришел по бульвару Сен-Жермен уже с фиолетовым воротником военного врача на мундире. Потом я встречал его несколько раз в Нью-Йорке, в доме Макса Эрнста и Пегги Гуггенхайм на Ист-Ривер, или на выставке Танги, или у него самого в его квартире-мастерской в «Вилледж». Но он всегда был гора, а я – мышка. Его черный юмор – единственный, какой я за ним замечал, – всегда был приговором, окончательно приводимым в исполнение одним его проницательном взглядом. Поскольку я никогда не стоял у него поперек дороги, я знаю его только с самой вежливой стороны, не предполагавшей особой близости и бесед о чём-нибудь существенном. Но я и сам держался на безопасном расстоянии, остерегаясь запутаться в силках его сюрреализма. Как ни восхищался я его «Надей», даже любил ее, я не решался ступить в тот магический круг, где правилом были постоянные битвы сюр- и субреализмов, воцерковления и отлучения от церкви, поклонения и предания проклятию. Недавно я видел его в Париже, он проходил мимо «Кафе Флор» своей примечательной пружиняще-танцующей походкой (которая напоминала мне походку Хюльзенбека), одинокий, как еще не отлитый в бронзе монумент.

Луи Арагона я встречал лишь несколько раз около 1931 г. и имею о нем самые смутные, но и самые приятные воспоминания, – так вспоминаешь разве что летние каникулы, проведенные с родителями на Балтийском море. Благодаря его книгам я поддерживал с ним своего рода анонимный контакт и сохранил такой образ выдающегося поэта и писателя, который и в отсутствие личных с ним встреч обладал приятной, живой аурой.

С Филиппом Супо²²⁵ у меня, напротив, были частые контакты, а переписку мы вели еще во времена дада. Он посылал мне свои стихи или я находил их где-нибудь. Одно я напечатал в моем журнале “G” в 1924 г. в переводе Вальтера Беньямина²²⁶. Вообще, элегантность и легкость Супо мне чрезвычайно импонировала, настолько, что я хотел сделать фильм об одном из его стихотворений. Что-то помешало, и я об этом сожалею. Последующие годы были менее плодотворными, хотя с ним лично я встречался много чаще – как в Европе, так и в Америке.

Бенжамена Пере я встретил только после Второй мировой войны в Париже. Меня познакомила с ним группа молодых сюрреалистов; они привели его с собой в качестве именитого алиби. Мы вместе обедали и потом направились вниз по бульвару Сен-Жермен, где нам встретился католический священник. К моему смущению, Пере остановился перед ним и ни с того ни с сего плюнул ему под ноги. Позиция Пере по отношению к национальным или церковным авторитетам оставалась такой же непоколебимой и честной и спустя пару лет, когда он умирал в совершенно жалкой лачуге. У него никогда не было денег, и всю свою жизнь он не имел представления, как обеспечить себя самым необходимым. Совершенно неромантичный романтик, антиполитик, занимающийся политикой, он был неуступчивым бунтарем, который плевал на всё, когда ему вздумается. Единственный оставшийся из старой гвардии, он до конца хранил абсолютную верность и послушание Бретону, которого почитал. Его безусловность находила выражение в литературной форме, обнажавшей неповторимый талант.