Дада подняло волны в Париже еще до того, как в этот город вступил в конце 1919 г. Тристан Тцара – вступил как мсье Дада. Еще с 1917 г. он поддерживал из Цюриха отношения с литературными кругами в Париже, переписывался с Аполлинером и сотрудничал в прададаистских журналах – таких, как «Норд-Зюд» Пьера Реверди²⁰⁹ и “Sic” Альбера Биро²¹⁰. Там он писал эссе о негритянском искусстве и присылал туда стихи в качестве доказательства, что искусство поэзии является живой силой современности… во всех аспектах, в том числе и в антипоэтических.

Французские писатели поначалу, похоже, колебались, прежде чем пуститься в эту примечательную авантюру. Но уже в 1918 г. в № 4/5 цюрихского журнала «Дада» публиковались парижские авангардисты Бретон, Арагон, Супо, Рибмон-Дессень и др.

Трое первых при этом издавали в Париже журнал «Литтератюр»²¹¹, напыщенно-классическое название которого подчеркивало противоположный замысел. Однако эта робкая попытка дезавуировалась пышностью имен, объединенных под его обложкой: Жид, Валери, Л. П. Форж, Макс Жакоб, Андре Сальмон, Сандрар, Реверди, Ларбо, Полан, Стравинский. Это звучало уж никак не дадаистски…

Первый номер новой серии ж. «Литтератюр» в оформлении Ман Рэя (1922)

Но уже второй номер «Литературы» был инфицирован дадаизмом по-цюрихски (см. илл. 85). В нем участвовал сам Тцара.

Декларации антиискусства предвещали пришествие дада в Париж, словно зарницы грозу. Из Нью-Йорка поступали прокламации А-искусства Дюшана и картинки-надругательства Ман Рэя; как раз стали известны берлинские злодеяния антиискусства Хюльзенбека и Хаусмана; начался ураганный огонь.

Номер ix журнала «391» – первый номер, который Пикабиа издал в Париже, расцвеченный Тристаном Тцара всеми цветами дада, был представлен парижской общественности. Пребывание в Цюрихе тесно связало Пикабиа с Тцара. «391» стал той трубой, которой дада возвещало Страшный суд и скорое явление Тцара народу.

Его ждали, он стал чем-то вроде антимессии, чье анти-евангелие призывало под свои знамена все умы, подготовленные войной ко всему, а также антиумы.

Пикабиа – статьями в журналах и газетах, дискуссиями в кофейнях – уже познакомил Париж с дада и с именем его пророка Тристана Тцара. Всем не терпелось увидеть этот феномен лично. Группа молодых поэтов, которые и раньше сотрудничали с цюрихским «Дада» – Бретон, Арагон, Супо, Рибмон-Дессень и др. – возлагала на его прибытие большие надежды.

Вообще-то, в книгах по истории должны были написать, что Тристан Тцара, стоя в снежно-белом (или лиловом) автомобиле, катил вдоль ликующей толпы по бульвару Распай мимо «Кафе дю Дом»²¹² и «Ротонда» к «Клозери де Лила» под Триумфальной аркой из листовок (написанных про него) и под градом фейерверков, встречаемый красными девицами и добрыми мо́лодцами Пикабиа, Бретоном, Арагоном и др. На самом же деле встречали его не с фейерверком, и прибыл он не по бульвару Распай, а позвонил вечером, явившись с Восточного вокзала с чемоданчиком в руке, в дверь квартиры супругов Пикабиа, которые хотя и приглашали его, но не ждали. Огорошенная сюрпризом супружеская пара разместила его на диванчике.

Несмотря на это бесцеремонное прибытие, Тцара тут же стал центром внимания авангардистских кругов. Фейерверк, которого так не хватало при его встрече, он устроил сам. Благодаря ему парижское дада стартовало звездопадом блестящих имен, идей и событий: имен, которые к этому времени давно приобрели литературную известность; идей, которые отражали все традиции авангарда французской поэзии; событий, проводившихся с помпой и закрепивших за дада опознавательных знак, который оно несло на себе долгие годы: знак абсурдности, эфемерности и зачастую смехотворности.

Итак, Париж – после Цюриха, Нью-Йорка и Берлина и одновременно с Ганновером и Кёльном – стал центром искусства Европы, втянутым в водоворот дада. Для этого там были условия, которые отсутствовали как в Цюрихе, так и в Нью-Йорке и Берлине.

Многие поколения писателей подготавливали в литературе бунт, который уже носил некоторые черты дада. Андре Бретон объединил большое число этих предвестников дада в своей «Антологии черного юмора». Не только Альфред Жарри, чьей освежающей независимостью питалось целое поколение подражателей и продолжателей, но и Малларме, Рембо, Бодлер, Лотреамон и др., вплоть до Русселя и Аполлинера. Один из самых замечательных среди них – Жан-Пьер Бриссе, приписывавший языку своего рода божественное сознание. Его теория уже очень близка дада. Из звучания языка и родственных звуков он выводил глубокий божественный смысл и выстраивал из этого «большой закон, или ключ слов». Бретон пишет о Бриссе в вышеупомянутой книге: «Слово, которое есть Бог, сохраняет в своих морщинах историю человеческого рода». И сам Бриссе (см. илл. 84) говорит: «С первого дня и в каждом языке (слово сохраняет) историю каждого народа с надежностью и неопровержимостью, которые удивляют как самых простых людей, так и самых ученых»:

Заставить произносимое звучать и из его звучания вывести содержание сказанного – эта задача привлекала и других: