Эта игра с языком, со звучанием, со словом, со звуковыми ассоциациями стала частью роста языка… Насколько бессмысленной выглядит эта игра слов на глаз, настолько же она полна смысла в «услышанном слове». Это было воспринято многими и во всех странах (Шеербарт, Балль, Аполлинер и др.). Джойс развил из этого собственный художественный стиль.

Однако и многие другие подготовили почву даже до того, как дада прорвало границы языка революционными стихами Балля, Тцара, Хаусмана и других поэтов. Аполлинер первым из современников поставил под сомнение традиционную языковую норму. Итак, в отличие от Берлина, в Париже уже существовала традиция, в которой дада нашло благодатную почву.

Складывалось впечатление, что дада с возрастом наращивало темп. После посконной дикости берлинцев – пароксизм парижан!! «Литтератюр» и «391» образовали фронт, сомкнув ряды. Но, в отличие от Цюриха, Нью-Йорка, Берлина, Ганновера и Кёльна, парижское движение дада стало чуть ли не исключительно делом литераторов, а не художников. Правда, живопись и в Париже идет в ногу с литературой, но художники здесь не играли определяющей роли и, что еще важнее, их работа не подвергалась влиянию парижского движения и сама не оказывала на него влияния. Художники продолжали делать то же, что делали раньше. Но при этом они аплодировали литературе дада и идентифицировали себя с бунтом, идущим от литературы.

Полиграфическая продукция дада на фр. и рус. языках.

Слева: оформленная Т. Тцара афиша «Международной выставки.

Салон Дада» в «Галерее Монтень» 6–30 июня 1921 г. В центре: обложка кат. выставки работ С. Дюшана и Ж. Кротти «Табу» в «Галерее Монтень» (выставка была открыта с 4 по 16 апреля 1921 г.). Справа: обложка кн. С. Шаршуна «Дадаизм (компиляция)» (Берлин, 1922)

Жан Кротти (см. илл. 89), который в Нью-Йорке познакомился с Марселем Дюшаном и женился на его сестре, художнице Сюзанне Дюшан (см. илл. 88), внес, наравне с ней, свой вклад в оживление дада в Париже²¹⁵. Оба выставлялись в Париже в рамках движения. Рибмон-Дессень, верный соратник Пикабиа, был скорее писателем, чем художником, хотя приобрел известность благодаря выставкам во времена дада. Самым независимым был русский Серж Шаршун, сделавший себе имя как художник. Он не довольствовался сотрудничеством с дада и с журналом «391», но издавал собственную русскую версию журнала «Дада» в Париже²¹⁶ (см. илл. 97).

Однако никому не удалось создать собственное дада-направление в изобразительном искусстве, которое внесло бы самостоятельную и свежую ноту в интернациональный концерт изобразительного искусства ХХ века. Парижское дада породило не так много художников, но зато многих привлекло. Дада-весна бушевала в Париже – после того, как в Цюрихе, Нью-Йорке и Берлине она уже отцвела. И потянулись сюда перелетные птицы. Этот поток художников в Париж усиливал позиции дадаизма, что в свою очередь давало новые силы самим художникам.

Для художников ситуация и в самом деле была иной, нежели для писателей. Художники хотя и были участниками метафизического бунта, но способ визуального изображения в силу своей природы не мог найти форму в голых протестах. До тех пор, пока они не начали отвергать вообще визуальное как область формотворчества и обращения к зрителю (как это сделал Дюшан), им приходилось общаться со зрителем посредством внелитературных форм. Художникам только и оставалось, что быть последовательными в области формообразования, как бы антитрадиционен не был их подход. Им не приходилось, как их коллегам‑литераторам, связывать себя полемическими заявлениями и отстаивать свои убеждения в манифестах, скандалах и провокациях. Их доказательства лежали на более деликатном уровне. Насколько они были художниками, их произведения принадлежали области и традиции искусства, даже если они с воодушевлением занимались антиискусством.

Так, в изобразительном искусстве продолжалось то обновление, которые было начато дада – безотносительно возросших истерических требований разрушить искусство, и оставаясь вне словесных баталий и безучастно к мнимой или ощутимой борьбе, которая велась между дадаистами и публикой, и между самими дадаистами. Без шума возникали произведения искусства, которые под лозунгами антиискусства продолжали традицию искусства, открывая новые пути. Так художники сохраняли независимость от колебаний, содрогавших движение дада. Так их искусство без какого-либо урона пережило насильственный конец дада.