Перед дверью реанимации Федосей остановился и машинально, чуть торопливо, стал одёргивать пиджак и поправлять галстук.
Ему не хватало воздуха от волнения. Он тяжело дышал. Во рту всё пересохло, и язык мешал, как кусок гербария. Он готовился увидеть свою Марию, чудесную девушку из снов и мечты.
– Можно? – приоткрыв дверь, спросила Лиза.
Медсестра, находившаяся рядом с тяжелобольной, утвердительно сделала знак глазами, молча продолжая наблюдать за аппаратами.
Они тихонько вошли. Лиза, подойдя к матери, уселась на корточки рядом, и слёзы опять покатились по её щекам.
– Мамочка, – плакала она, – мамочка… Вот, Федоса твоего привела к тебе. Я же обещала, что найду его, – и, повернувшись к медсестре, спросила: – Как она?
– Без изменений.
По выражению лица медсестры Федосей понял, что дела совсем неважные, даже скорее, плохи дела. Он издали смотрел на «мумию», лежащую на кровати – каталке. Голова и всё тело её были туго забинтованы. Руки и левая нога были в гипсе и на растяжках. Часть лица, почему-то лилового цвета, выглядела, как маска, и не понятно было, мужчина это или женщина. И вообще, это мог быть кто угодно.
Федос подошёл поближе. Ком нервов сдавливал горло, и он не мог произнести ни слова. В мыслях пронеслись эти счастливые полгода, где они оба были так близки друг другу! Они жили в своём романтическом мире, построенном ими из добра, заботы друг о друге и любви. Федосей не представлял себе другого мира: без Марии и без любви. Он ещё не встретил её, но уже жил ею. Он строил своё будущее с нею, и работал ради этого будущего. Он так долго и мучительно шёл к этой встрече. Сколько раз Федос представлял себе этот первый миг, эти стеснительные взгляды, нежные слова друг другу о любви, страстный поцелуй, крепкие объятия и возбуждающую близость. И вот, наконец, это произошло! Нет! Он даже представить себе не мог свою любимую в таком ужасающем состоянии, поломанную и загипсованную. Увидеть свою Марию – девушку из снов – умирающую, не приходящую в сознание, после автокатастрофы – было за рамками его сознания. Он нежно провёл ладонью по забинтованному гипсу на ноге и, не в силах более сдерживать свои эмоции, быстро вышел из палаты. Только сейчас, когда его никто не видел, он дал волю обильным слезам. Плачь душа, плачь! Разорвись сердце на мелкие кусочки! Пропитайся тело этой любовью и болью! Страданием и счастьем! Ещё утром сердце разрывалось от горя потери любимой! Затем это же измученное сердце рвалось из груди от счастья сознанием, что любимая жива! И вот сейчас это бедное сердце опять ноет от боли за страдания любимой женщины. О, сердце! Каким же большим и сильным ты должно быть, чтобы выдержать все эти испытания!
Через некоторое время, успокоившись и собравшись с силами, Федосей решительно направился к главному врачу. Он хотел сам поговорить с ним и услышать его мнение о состоянии Марии.
Доктор Шульман уже застёгивал пуговицы на пальто, выходя из своего кабинета, когда Федос подошёл к нему.
– Здравствуйте, Сергей Афанасьевич. Вы простите, что задерживаю Вас, но мне необходимо поговорить с Вами, – осторожно начал Федос.
– А.. Это Вы.. Добрый вечер. Как себя чувствуете? Если не ошибаюсь, кажется, Ваше имя Федосей?! – он вертел в руках ключи, пытаясь закрыть кабинет.
– Да, доктор. Благодарю Вас. У меня всё хорошо, – замялся Федос, – но я бы хотел поговорить с Вами…
– Давайте завтра, Федосей. Я, чертовски, устал. Две операции. Сложный день. Завтра в одиннадцать приходите, мы поговорим о Вашем состоянии.
– Не о моём, доктор. О Марии Немцовой. Я хочу знать от Вас …
– Мария Немцова? – перебил его доктор, – Вы имеете отношение к Марии Немцовой?
– А как же! Она для меня – всё! И в клинике Вашей я оказался по этой причине.
Главврач резко развернулся, открыл ключом дверь кабинета и, скинув пальто прямо на диван, плюхнулся в своё кресло.
– Заходите, Федосей. Присаживайтесь. Рассказывайте мне всё. Подробно. Каждую мелочь. Мне это очень важно.
– Да нет, – смущённо ответил Федос, – это я бы хотел, чтоб Вы рассказали мне всё о состоянии Маши. Ещё сегодня утром я думал, что она умерла. Вы спрашивали меня о моём состоянии, так вот я почти что тоже умер, когда увидел, что она умерла… В общем, когда я увидел закрытое тело на каталке здесь в приёмном покое, я был уверен, что это Мария. Ведь только этого я и боялся больше всего, когда узнал о катастрофе.
И Федосей рассказал доктору удивительно красивую историю любви между ним и Марией до самого последнего момента. Он рассказал о своих переживаниях и потерях в аэропорту «Домодедово». О том волнительном ожидании у метро, и как он узнал о страшной катастрофе, как видел перевёрнутую «Хонду» и «Скорую», забравшую Марию.
Сергей Афанасьевич Шульман – замечательный врач. Хирург, можно сказать, от Бога. Он лично оперировал Марию Немцову, и кто, как не он, знает всё о её состоянии, каждую подробность с момента её пребывания в клинике. Это ему – хирургу Шульману – звонили и звонят ежедневно из приёмной Государственной Думы депутата Басова. Это от него настоятельно требуют сделать всё для спасения Марии Немцовой. Но вот то, что странный больной Федосей Коренев имеет прямое отношение к Марии Немцовой – это для него было открытием.
– Да-а-а… Всё случается не просто так, – как бы про себя, тихо сказал главврач и, глядя в глаза Федосею, добавил: – Вот и Вы оказались в клинике не просто так. Наши врачи никакой болезни-то у Вас не нашли. Так и не поставили диагноз. А теперь мне всё понятно. Прямо гора с плеч.
Доктору очень симпатичен был этот пожилой человек: такой открытый и добрый, озарённый своей любовью и огромным желанием помочь, спасти женщину, которая ему в сущности-то никто; ведь он даже никогда не видел её.
Странная штука – жизнь: порой совсем чужие люди становятся ближе и дороже, чем свои родные, кровные.
– Не принимайте мои слова, как приговор, Федосей, но я буду откровенен с Вами. Травмы головы у Вашей Марии настолько серьёзные, что если, учитывая даже самые передовые технологии, мы сделаем всё возможное с точки зрения медицины, она вряд ли вернётся к полноценной жизни.
– Вы хотите сказать, доктор, что она будет инвалидом?
– Это уже и сейчас понятно. И это, если хотите, в лучшем случае.
– А в худшем?
– Никто не может сказать, как долго она будет находиться в состоянии комы. Мозг неадекватен. Её организм не способен жить самостоятельно. Нужно время. Защитные силы организма могут не выдержать, хотя Вы сами видели, мы поддерживаем жизнедеятельность на самом высоком уровне, – и добавил многозначительно, – В прямом и переносном смысле.
– Как я понял, доктор, виновник – очень важная персона?
– Не хочу быть циничным, но в этом смысле, Марии «крупно повезло». В противном случае, Ваши предположения два дня назад уже оправдались бы в полной мере.
– Сергей Афанасьевич, дорогой, скажите мне – хоть малейший шанс выжить у Марии есть?
– Есть, – твёрдо ответил хирург, как ножом полоснул, – но оч-чень маленький.
– Я всё сделаю, доктор, – Федос вскочил и начал трясти главврача за руки, – спасибо Вам! Спасибо, Сергей Афанасьевич! Вы со своей стороны, а я – со своей, – мы спасём её! Вы говорите, чудес не бывает? Бывает, Сергей Афанасьевич! Бывает! Мы с Вами сделаем это! Вот увидите, – с жаром говорил Федос, – Мария будет жить!
– Хорошо, хорошо… Вам спасибо, Федосей Георгиевич, что Вы такой. Сейчас люди очень равнодушны к чужому горю, да и друг к другу – тоже. Знаете что, Вы сказали, две недели в Москве будете?
– Да. Почти. Десять дней осталось.
– При нашей клинике апартаменты есть для гостей, для приезжих. Вы можете здесь устроиться, чтобы с Марией быть. А впрочем, как хотите.
– Сергей Афанасьевич! Конечно! Я Вам очень благодарен. Только вот, – замялся Федос, – финансово потяну ли я ваши апартаменты за эти десять дней? В Москве ведь цены не те, что в России… Да и клиника эта, как я понял, элитная. Сам сегодня платил по счёту.
– Вы правы: Москва – это царство-государство в России, и цены в нашей клинике действительно неподъёмные для среднего россиянина! Но Вы можете не беспокоиться насчёт оплаты.
Доктор многозначительно посмотрел на Федосея: – Как Вы поняли, всё сполна оплачено вперёд. И будет оплачиваться! Сейчас я распоряжусь, а Вы, будьте любезны, спуститесь, пожалуйста, в регистратуру, возьмите ключи от номера и идите-ка отдыхать. Кстати, для дочери Немцовой – Елизаветы, тоже там номер оставлен, но она отказывается, предпочитает домой ездить… Ей надо кормить, то ли кошку, то ли собаку – я так и не понял.
– Спасибо Вам, Сергей Афанасьевич! Если позволите, я буду лично у Вас узнавать о состоянии Марии Немцовой. Мне врачи никогда не скажут то, что Вам докладывают.
– Да, да… Федосей Георгиевич, заходите ко мне. У нас с Вами цель одна – жизнь Марии.
Доктор Шульман, сделав необходимые распоряжения, поехал домой. Федос, воодушевлённый беседой с главврачом, спустился вниз, взял ключ от номера, уже записанного на него, и бодро зашагал в палату к Марии.