Выйдя из клиники, девушка поймала такси и поехала на работу, оформлять отпуск за свой счёт. О её трагедии в семье там уже знали из газет. На первой полосе «Жёлтой» прессы было крупно написано: «Мария Немцова стала жертвой политика». «Убийца из Государственной Думы».

Федос находился в палате, не зная, что совсем рядом лежит его любимая. Он даже не догадывался, что разговаривал по телефону с Лизой, находясь от неё в нескольких метрах.

Заплатив за лечение в клинике, он решил узнать в регистратуре, что же делают с больными, которые умирают здесь.

– Скажите, пожалуйста: женщина, что умерла здесь два дня назад.. она где?

– Какая женщина? Что значит где? Родственники забирают. Да, умерла здесь женщина позавчера. В тот же вечер её и увезли в морг. Мы её не регистрировали. Она умерла по дороге в клинику. Не наш пациент. Как фамилия-то умершей?

– Немцова… Мария Григорьевна Немцова.

– Нет такой.

– А где мне узнать, куда её увезли? Мне очень нужно найти её.

– Если у нас её не принимали и не регистрировали, так и записей никаких нет.

– Странно, – подумал Федос, – наверняка Лиза всё расскажет мне.

Он поехал на станцию метро «Комсомольская», волнуясь и переживая, потому что не знал, какие слова соболезнования говорить дочери, у которой погибла мать. Дочери, его любимой женщины. Федосей шёл, погружённый в себя, не обращая внимания на прохожих, на улицу, на машины. Всё вокруг казалось серым и бесцветным. Стоя в вагоне метро, он отрешённо смотрел на сидящих людей. Все они ехали с закрытыми глазами. Кое-кто даже спал, открыв рот, другие просто подремывали. Вид у большинства пассажиров был такой жалкий и несчастный, как будто они работают рабами на плантации или на каменоломнях. «Бедные, несчастные – подумал Федос, глядя на сидящих в вагоне людей, – И спать-то вам некогда…. Всё работаете и работаете «за сущие копейки»…. А иначе, вы бы не сидели тут, такие жалкие, как будто мешком по голове трахнутые». Ехать до «Комсомольской» было долго, и Федосей с интересом разглядывал пассажиров, вид которых, как бы соболезновал его горю.

Вот, девушка сидит молодая, с претензией на «высокую моду». Глаза закрыла, как жалкая рабыня, которая не досыпает, не доедает и ничего не имеет. А рядом – мужчина спит: насупился и сопит – видимо, работает и день, и ночь, а толку никакого. Женщина сидит напротив него: хорошо одетая, туфли на шпильке, боевая раскраска на лице от Лореаль Париж, не ниже. И тоже – глаза закрыла, с выражением полного пофигизма на лице. Да и лучше, что закрыла, потому что, если она их откроет, эти потухшие глаза без блеска, не то, что любить, смотреть в них не хочется: тоскливо и противно! Но она-то этого не знает, и продолжает каждый день ездить в метро с закрытыми глазами, думая, что она вся такая крутая москвичка или просто «косит» под москвичку. Некоторые считают, что ехать в метро с закрытыми глазами – это круто! Это, считается, уже москвич! Он всё знает: куда ехать, где выходить, и это метро ему уже порядком «обрыдло». Это «аборигены» приезжают из «Пупырловки» и смотрят восхищёнными глазами на всю эту потрясающую красоту и фантастическую технику в московском метро. А жителям столицы эта красота «по барабану». Бедные, несчастные, задавленные неволей, пришибленные москвичи! Как мне вас всех жалко! Думая обо всём этом, Федосей чуть не проехал свою станцию.

Он вышел из вагона электропоезда и встал в центре зала так, чтобы его было заметно со всех сторон. Лиза не приходила долго, доведя нетерпение и волнение Федоса до высшей точки. Москвичи вообще никогда не приходят вовремя. Они всегда опаздывают по независящим от них причинам. Это уже вошло в привычное поведение, в норму.

– А я вас сразу узнала, – раздалось слева от него, – Здравствуйте, Федосей Георгиевич. Простите, что задержалась. – Молодая, а понимает: не «опоздала», а «задержалась» – отметил про себя Федос.

– На работе мне прессу показали… Вот полюбуйтесь…, – Лиза протянула ему газету с крупным заголовком: «Убийца из Госдумы». Я так расстроилась! Какой пиар на нашем горе!

Федос взял газету, прочитал броский, крупный заголовок, посмотрел фотографии с перевёрнутой машиной и, не сдержав слёз, сгрёб Лизу в объятия.

– Господи! Какое горе! – всё тело его просто сотрясалось от внутренних рыданий, – Лизонька! Девочка моя! Как же ты теперь без мамы жить будешь? – он гладил её по спине, прижимая к себе, – А я без моей Машеньки? Я с похоронами помогу. Я не оставлю тебя.

– Да Вы что?! – резко отстранилась от него Лиза, – С ума сошли?! Она смотрела на него, полными ужаса глазами, как будто он был чудовище трёхглавое. – Хоронить раньше времени! Да как Вам не стыдно?! Мама поправится! Я знаю! Я верю! А Вы… Вы… И она, закрыв лицо руками, заплакала.

Федос тоже смотрел на неё широко раскрытыми глазами, потеряв дар речи. Внутри у него всё заклокотало, и он, казалось, был близок к сердечному приступу. Правой рукой он стал массировать себе сердце, а левой – висок. При этом, он так тяжело дышал, что проходившие мимо люди, спрашивали: не нужна ли ему помощь. Ведь по дороге сюда, он думал о том, какие слова соболезнования сказать девушке. Как предложить ей помощь. Как он будет заботиться о ней в эти трудные дни траура.

А теперь выясняется, что Мария жива. Жива! Это было ещё одно потрясение для него и опять близкое к потере сознания. Порой радостная весть так же действует на психику, как и печальная.

– Маша жива?!! Господи, благодарю тебя! Маша жива! Я же не знал! Прости, Лизонька! Прости! Я же не знал…Я думал… Я был там, в больнице… и видел… О, Господи! Жива… Как я рад!

– Да мама жива, но находится в критическом состоянии. Она лежит в реанимации в клинике «Радожского». Там очень хорошие врачи.

– Как она? Лизонька! Как она? – он тряс её за плечи, гладил по голове, похлопывал по спине. Он готов был расцеловать её всю за эту новость! Его как будто вывернули опять с изнанки на лицевую сторону. Он стал опять сильным мужчиной, готовым к любым новым испытаниям.

– Она в коме. Очень тяжёлая. Ей сделали несколько сложных операций… особенно на голове. Но доктор сказал, что самая сложная операция ещё впереди. Вы извините, Федосей, мне нужно ехать к маме.

– Так я тоже… я тоже с тобой поеду.. А куда мне ещё ехать.. Я же прилетел в Москву к ней. Я тебя не оставлю в такое трудное время. Теперь мы вместе будем заботиться о маме, о её выздоровлении.

Подходя к клинике, Федосей удивлённо вскрикнул:

– Так я же здесь был! Я тут сам лежал почти двое суток! Только что выписался! А как ты назвала клинику?

– Клиника «Радожского».

– Ну, надо же! Бывает же такое! Машенька наша жива!

В холле клиники Лиза показала пропуск, выписанный ей врачом для посещения матери, а Федоса остановил охранник.

– Вы гражданин, сегодня выписались. Я помню Вас. Но, к сожалению, я не могу Вас пустить. Оформите пропуск в регистратуре, если у Вас есть на то основания.

– Есть у меня основания! Есть! Я ведь и в клинику-то эту загремел только из-за этих оснований.

Однако в регистратуре Лизе пришлось долго объяснять, что этот человек прилетел в Москву только ради мамы, ради неё – Марии Немцовой.

Услышав, что в холле речь идёт о Марии Немцовой, шустрый парень с камерой подскочил с диванчика, стоявшего в углу, и начал фотографировать Федосея и Лизу, записывая на диктофон всё, о чём они говорили.

– Скажите, Вы родственник Марии Немцовой? – обратился журналист к Федосею.

– Нет, – глядя на него и на Лизу, смущённо ответил Федос, – Я друг её. Давний друг. А сам думает: – Почему он сказал – давний друг? Ведь он даже не видел её никогда. Ещё неизвестно, как они встретятся. Как примут друг друга.

– Скажите, а как Вы узнали о катастрофе? Из газет? От дочери? Как?

– Я сам это видел. Весь этот кошмар.

– Видели? Прекрасно! Как Вы считаете, почему Немцова превысила скорость и ехала, нарушая все правила на дороге? Вы знали, что она болела и сильные антибиотики принимала? Да?

– Я не знаю. Не знаю. Простите, – как бы извиняясь, говорил Федос. А Лиза нетерпеливо теребила его за рукав: – Федосей, нам надо к маме. Не говорите Вы ему ничего! Они же всё равно наврут в газетах! Они ещё напишут, что это Вы во всём виноваты!

– Я? Как же я? – удивлённо глядя на неё и на него, возмущался Федос, – я тоже пострадал, но это совсем не важно! Не важно! Главное сейчас – Машенька! Главное – её здоровье!

– Вы что! Совсем рехнулись?! Какие антибиотики?! – набросилась Лиза на журналиста, – Только попробуйте что-нибудь написать про маму, я подам в суд на вас и вашу газету! Вы поняли? Я разорю вашу паршивую газетёнку!

– Лиза, не волнуйтесь. Я просто делаю свою работу, – продолжая снимать, говорил журналист, – Я независимый журналист.

– О! Даже имя моё знает! Всё-то они знают! Как же, работу он делает! На Басова ты работаешь! Его заказ выполняешь! Он же сейчас на новые выборы в Государственную Думу рвётся! Привык он там, понимаешь, в Думе-то! Если мама погибнет, ему крышка! Это уголовное дело! Не хочет он в тюрьме-то сидеть! Иди отсюда! – она начала толкать журналиста руками, – Независимый он! Прекрати снимать! – громко кричала Лиза, – Убирай свою паршивую камеру!

– Лиза, Лиза… успокойся, – пытался обнять её Федос, – не обращай внимания.. Не это сейчас главное.. Лизонька.. Не это.… И, глядя на парня, погрозил ему пальцем: – Ты это… не смей там чепуху всякую писать… Горе у нас… Понимаешь, пацан… Горе… А ты тут с камерой… Лезешь, понимаешь… Ах…! – махнул он рукой, – нет у людей сострадания чужому горю. На всём деньги делают.

Кто-то вызвал охранника. Низкорослый «качок» в форме подошёл к ним: – Прошу вас, господа, не скандалить в клинике! – и, обращаясь к журналисту, строго сказал: – выйдите на улицу, молодой человек!

– У вас работа, у меня тоже работа, – не выключая камеры, парировал охраннику журналист.

– На улицу, молодой человек! На улицу, я сказал! Там свою работу делай! У меня никаких распоряжений насчёт съёмок тут не было! Давай, выходи. И он, крепко взяв парня за локоть, вывел его из клиники.

Забрав у регистратора пропуск и паспорт, Федос взял плачущую Лизу за руку, и они на лифте поднялись на третий этаж в реанимационное отделение, где находилась Мария. Федос с волнением посмотрел в конец коридора. Где-то там находится номер, где только сегодня утром он лежал и переживал смерть Марии.