Было давным-давно за полночь. Серебряный лунный свет прокрался сквозь оконное стекло, чтобы оставить бледные свои блики на светлых обоях, старенькой прикроватной тумбе, выцепить из темноты тканный вручную половик. Осенний прохладный ветер врывался погостить в открытую форточку, колыхал занавески, освежал спальню.

Имир слышал, как крепко-накрепко дремал у стены напротив его непоседливый брат. Кровать повесы полностью утонула в глухом полумраке. Молодое тело, провалившись в глубокий сон, сладко посапывало да изредка что-то бормотало в забытьи себе под нос.

Отличнику не спалось. Сна не было ни в одном глазу. Ошалелые мысли буйным хороводом плясали в голове, вырвав его с корнем из привычного хладнокровия и непоколебимой выдержки.

Ссора с Поспеловой была ударом ниже пояса. Лёжа в кровати, казавшейся неудобной, в которой он ещё днём миловался с любимой, Имир всё плутал в думах и плутал, завидуя беспечному близнецу, видевшему, наверно, уже десятую дрёму.

Сэро был честен, когда говорил, что лицезрел брата плачущим всего два раза: в детском саду и в ожоговом отделении. Этой ночью Имир плакал в третий раз за всю свою короткую жизнь. Плакал тихо, незаметно, едва всхлипывая, пока соленые слёзы, что больно жгли чёрные глаза, текли тонкими ручейками по смуглому красивому лицу. Плакал отличник и радовался, что никто не увидит слабости, которую сдерживать не было никаких сил. Рухнули надежды и ожидания. Цыган в немом плаче злился и упрекал себя, что позволил оступиться и совершить настолько глупую ошибку.

Ясен пень, она его не любит. И не любила. Почему он так по-дурацки попался? Куда смотрел? Хотя понятно куда – ей под юбку. Нет смысла себя обманывать. Всё знал, понимал. Люба тысячу раз оставляла подсказки. Прямым текстом говорила, что не хочет ходить вместе, видеть рядом, морщилась, когда он её целовал. Притворялась обиженной безвинной овечкой, крутила хвостом. Удивительно, ведь брюнет в жизнь не принимал себя за идиота! Ну что ж, всё случается когда-нибудь в первый раз.

Он припомнил, как после каждой близости девушка хмурилась, отстранялась, пыталась скорее сбежать, отодвинуться или выставить его прочь. Она не тянулась за нежностью, не демонстрировала желание. Исключения случались, если находчивая ровесница увиливала от неудобных разговоров.

Имир с отвращением понимал, что сам шёл на поводу. Слепо верил, ждал. Щедро прощал капризы, нытьё, несостыковки в россказнях и неприкрытое враньё. Но засосы на шее простить было невозможно. Чистое самоубийство. Яд злости захлестнул с удвоенной силой, и парень, не в силах сдержать в теле приступ ярости, остервенело сбросил одеяло.

Наступив гордыне на горло, юноша признал, что милая, тихая, робкая, забитая Люба «божий одуванчик» способна без зазрения совести разыграть кого угодно, как угодно, когда угодно, без причины, без следствия – и он, к сожалению, приятным исключением не стал.

Поспелова променяла его на Коробкина. Унизительно. Оскорбительно. Имир считал себя ценнее и на порядок выше шатена. Денис удобен ей, понятное дело. Свой, светло-русый, «масть не испортит» – цыган поморщился, припомнив, как повеса пересказывал ему разборку с тихоней, спалив осенью её «дружеские» походы к Овчинникову.

Дена стесняться не надо – можно его показать мамаше, в обнимку с ним погулять по станице. Александра Григорьевна за родного примет и скандалить не станет. Правда, криминальная репутация семейства Коробкиных оставляет желать лучшего. Хотя… Может, едва Ден перестанет быть полезным, Люба избавится и от него, выставив всё в наиболее удобном для себя свете.

Брюнет прерывисто вдохнул побольше ночного воздуха в болезненно ноющую грудь и кисло усмехнулся. Толку от пятёрок в школьном журнале, от сотен прочитанных книг, если запросто попадаешься на удочку хитрой, изворотливой, лживой девчонки.

Нутром ведь чуял, что Поспелова зовёт в пустой дом, дабы насолить Сэро, использовать в качестве пощечины за ссору из-за придурошной англичанки. Что его выбрали на роль разменной монеты. И всё равно, блин, попёрся! Откопал чёртов торт, купился на голое шоу, развесил уши, обрадовался шансу, едва она позволила к себе притронуться.

Ну что ж, за ошибки пора платить. Юноша вытер красные, опухшие от слёз глаза и повернулся на бок. В черноте противоположной стены вдруг громко всхрапнул близнец.

Любе нравится держать других на короткой привязи. Не надо – оттолкнула. Понадобился – потянула за поводок. Захотела – притворилась недотрогой, на жизнь обиженной. Пока Имир её игры воспринимал за чудачества и девчачьи выкрутасы, она делала своё дело. Если Поспелова запросто использовала его в качестве наживки, то что исполнит с братом? Для неё это раз плюнуть, и оправдания себе хитрая бестия найдёт.

На ум выплыла сцена двухлетней давности. Восьмиклассник Сэро насмешливо поучает лучшего друга: «Любую можно купить за Чупа-чупс, Денисыч! Улыбнись, впарь в уши хрень, посвети капустой – и девка пойдёт за тобой за первый попавшийся угол! Думаешь, прям отплясывать надо? Хрен там плавал! Либо нравишься, либо нет. Приглянулся – своего не упускай!»

Повеса относился к девушкам, как к половым тряпкам, дабы доказать, что он не второсортный человек, а редкий эксклюзив, который сложно ухватить голыми руками. Ему нравилось унижать ровесниц, бросать после контакта, чувствовать себя значимым и непобедимым. Тем, кто не привязывается и в отношениях не нуждается.

Всё перевернул с ног на голову злополучный урок химии. Когда Сэро столкнулся с Поспеловой, то сразу зацепился. Налип, как и Имир, правда, на четыре годика позже. Отличник тихоню заинтересовать не смог, как ни пытался. Зато повесу нелюдимая школьница заметила, чем изрядно потрясла неудачливого второго брата. Завертелось-понеслось! Имир уступил, отошёл в сторону, но, помня «подвиги» близнеца в интригах с противоположным полом, держал руку на пульсе.

Имир прикрыл глаза. Воспоминания неслись туманным болючим шабашем. Вот год назад Сэро, увидев, как сбежавшая тихоня, воровато оглядываясь, пересекает мост, моментом срывается, бросает его и Пашу, чтобы нагнать беглянку.

«Кто бы мог подумать! Сэро мчится догонять! Обалдеть! Моя вина. Сам хорош. Не впарил бы, чья Поспелова дочь и какие отношения между нашими семьями, братан бы не попёрся налаживать контакт. – Имир огорчённо нахмурился. – Сам подсунул ему Любу! А потом постоянно его толкал ей в лапы!»

– Григорьевна – ещё та горилла бешеная! Дочке пискнуть нельзя! Я в ахере! Домострой голимый! Что за семейка дремучая? – впечатлялся повеса прошлой осенью, выдавив на щётку немного зубной пасты.

– Это чтобы нечистые на лапу засранцы до девчонки не добрались и в душу не нагадили! – Отличник вылез из ванны и укутал распаренное тело в банное полотенце.

– Даже и не думал! – картаво пробубнил Сэро ртом, полным пены.

– Верняк, что не думал! Сначала бы отжёг, а потом поминай как звали! Предки чуяли, что ты на девку глаз положишь, а потом додумаешься осквернить их бесценное сокровище…

Братья переглянулись и весело заржали.

– Да, есть и такие мамашки, братуха! – добавил умник. – Затуркают дочек, загоняют придирками и упрёками, лишь бы самим крепко по ночам спалось, а потом руками плещут, почему доченьке под сорокет, а ни замужества, ни внучков на горизонте!

Имир помнил, сколько они с братом обсуждали Любу. Сколько мыли кости Александре Григорьевне. Сэро, не зная о чувствах близнеца, щедро делился наблюдениями: высмеивал, ругался, плевался, глумился, не понимал. Будущий медалист внимательно слушал и не скупился на комментарии: отстаивал, пояснял, сочувствовал, стыдил – и тихонько направлял, предлагая увидеть каждую ситуацию под новым углом.

– Во дурная! С каждым днём всё веселее!

– Знаешь, почему она облюбовала чердак и подвал? – сухо ответил хохочущему брату отличник. – Потому что её с мальства запирали дома одну. На весь день. Ни телика, ни родни, ни компании. Ходишь по пустой огромной хате и кукуешь.

– Ну и что?

– Ничего, Сэро. Жаль, что наши тебя малым одного в квартире не бросали. Понятливее бы стал. Влезь в её шкуру – может, до чего и додумаешься!

Брат хмурился, примерял – и теплел. Имир лишь один раз не смог продавить его. Когда Сэро знатно охренел от её исповеди насчёт посоветованных матерью гулек за спиной предполагаемого олуха-муженька. Повеса категорически не принял никаких оправдательных версий в адрес товарного кассира и преисполнился навсегда к последней глубоким отвращением.

«Любу ты за Чупа-чупс не купил. Но тем не менее всегда чуял подвох. Видел гнилое нутро. Ловил чётко там, где был слепым я. Принимая тебя за чёрствый сухарь, я впаривал обратное, переубеждал, потому что жалел её и думал, будто знаю лучше. Хотя, мля, опять сам себе заливаю! Ведь всегда в неё верил! И ей верил, как ангелу Божьему. Идиот! – Юноша, не выдержав собственных эмоций, машинально сел в кровати. – Ты сразу просёк подлую фишку во имя сохранилова «светлой масти» и оправдывать не стал. Зато я обелил мамашку и выпутал дочку. Вот и получил заслуженную плату по счетам. Хорош, нечего сказать!»

Весь год, вплоть до роковой весенней встречи на обочине, Имир метался между Любой и Сэро. То не понимал, что между ними происходит. То подмечал взаимную симпатию и отодвигался в сторону. Обнаруживая, что повеса такой же поверхностный, равнодушный и ветреный, делал решительные шаги к Поспеловой – и натыкался на безразличие. Любе было пофиг на Имира, пока Сэро то клал на неё, то резко оживлялся и начинал мутить воду.

Отличник то боялся влезть и всё разрушить, то убеждался в обратном, действовал – и опять терялся. Выбрать брата – проворонить шанс на Любу. Выбрать Любу – нажить в брате врага. Сэро от прямых разговоров про чувства к ровеснице искусно отмораживался, оставляя близнеца с дурацким послевкусием неопределённости. А в растерянности Имиру пребывать как раз-таки не нравилось. По жизни прямой, жёсткий и напористый, он принимал мучительные решения, наступая себе на горло, – аккуратно подталкивал повесу к девочке, надеясь, что она будет счастлива, раз выбрала его шальную копию.

«Сколько раз я впаривал, мутил воду, типа это ты выбираешь Любу и шагаешь ей навстречу, только мол не признаёшься! – Имир лёг. Осеннего холода разгорячённое тело не ощущало. – Опять у меня забрали моё. Вечно мне не принадлежит то, что я больше всего хочу. Иногда понятно как белый день, что я тебя, брат, ненавижу. И завидую. Тебя не покалечило, как меня. Ты запросто светишь голой грудью, не паришься, не подбираешь манатки, девок на раз-два тащишь. Пусть мне не нужны все – только одна. И то мимо. Что ж! Сам кашу заварил – сам и расхлёбывать буду».

Из закоулков памяти показалась ещё одна сцена. Двор, навес. Сэро бьёт грушу. Имир отжимается на расстеленном одеяле.

– … корявая блевотина моргалы как выкатит! Пялилась так, словно сам Сатана к ней из пекла припёрся! Любка – в истерику! Тут следом это хрючево стадом прискакало! Нежданчик случился, однако! 10 «А» – психопаты отбитые!

– Ожидал чего-то другого? – Отличника вдруг осенило: – А почему эта дурашка вообще вас спалила? Вы же за колонной сидели, верно я услышал?

Повеса на секунду завис, изменившись в лице. Этого было достаточно.

– Значит, специально той чучундре слил вашу тусу, да? – усмехнулся Имир.

– Всего лишь на стуле качался и высунулся из-за колонны случайно…

– Не юли давай-ка! Намеренно спалил же! Результатом доволен?

– Ну, истерика «А»-шек не впечатлила. – Брюнет почесал мокрые от пота лохмы. – Всё пучком же закончилось! Не ссы, слышь… Ой, только нотации при себе оставь!

«Тебе, Сэро, не всё равно. И ей не всё равно. Она регулярно заводила песни о тебе. Я игнорил, а зря. Ясно было как дважды два, что Поспелова хочет выйти прямиком на тебя. Зачем?.. Зачем ей Ден?.. Зачем ей был нужен я?.. Чего вообще хочешь, Люба? Что за игру ведёшь?.. Ведь не дура. И не пустышка – иначе с тобой всё стало бы понятно куда раньше. Подарки не берёшь, помощь отталкиваешь. Ты, детка, сломаешь моего строптивого брата посильнее, чем Вероника. Рожки да ножки останутся».

От последних мыслей Имир резко взбодрился. Тело, распалённое жаром ярости и оскорбленного достоинства, будто нырнуло в прорубь леденящего открытия. Да, ему было больно. Да, раньше казалось, что Любу надо спасать, а Сэро – контролировать, сдерживать, направлять. Оказалось наоборот. Спасать надо Сэро от Любы. Срочно, быстро и аккуратно. Пока не получилась трагедия «Удальцова дубль два».

Поспелова, конечно, не Вероника. Она кое-что похлеще. Имир на своей шкуре вдруг понял, как больно было повесе четыре года назад. Что испытал близнец, когда его предала лучшая любимая подруга, а семья не поддержала и отвернулась. Чувство вины накрыло медалиста с головой.

«Теперь тебя подставил я. Подсунул Любу, которую хотел получить сам. Заигрался, и, оказалось, нагадил в первую очередь себе. Скажу правду, что спал с Поспеловой втихую, – мне каюк. Не поймёшь, не примешь, не простишь. Оставлю, как есть, – буду конченым гадом. В прошлом были уголовники, воровство, улицы, бродяжничество. Чего ожидать от Сэро в случае провала с Любой? Куда вынесет? Даже думать, мля, страшно! Опять его вытаскивать и пасти? Сколько моих сил было потрачено, чтобы он оклемался, вернулся на круги своя. Сколько энергии уходит, чтобы брат семью своими выходками в помоях не утопил. Я задолбался подчищать, заметать следы. Устал до смерти. Вроде и привык, а бесит! Дай ему волю, в каждой бы заброшке криминальный «подарок» оставил… Мёдом в заброшках будто намазано что братану, что Поспеловой! И чёрта не боятся, дурные!»

Голова, остывшая от неприятного прогноза, очистилась и протрезвела. Мысли уже не роились, а выстроились логическим рядом в цепочку решений, действий и событий. Сон понял, что свалить парня в дрёму этой ночью шансов нет никаких, и окончательно оставил юное тело в покое.

Любу надо убрать, пока Сэро не заморачивается и кладет на неё большой и толстый. Пока не всё запущено. Пока есть шансы для манёвра. Убрать тихо и безболезненно настолько, насколько это возможно. Как Имир ввел её в компанию руками брата, так и выведет, только уже без участия последнего. Быстро, подозревал отличник, не получится – Поспелова хорошо укоренилась. Но он и с этим разберётся. Думать надо, думать.

За окном потихоньку светало. Юноша, не сомкнувший за ночь глаз ни на секунду, облегчённо вздохнул, обрадовавшись рассвету, тихо встал, оделся, заправил кровать и вышел на пробежку, которую выполнял ежедневно в любую погоду. Во всей своей палитре чувств и эмоций будущий медалист трезво видел ещё кое-что важное для себя – зла Любе он не желал да и мстить по заслугам не хотел, несмотря на то что ему было чертовски, просто невыносимо больно.

***

Поспелова в эту же самую ночь, наоборот, спала поразительно крепко. Ей не снились никакие сны. Девушка тупо, едва сомкнув глаза, провалилась в чёрную бездонную пустоту, из которой с утра пораньше очень не хотела возвращаться в реальный будний солнечный день.

Тихоня ела-пила с обычным аппетитом, по-обычному собралась в школу, каменным глухим истуканом просидела, не проронив ни звука, за партой всю первую смену, ни разу не выйдя на перемену дальше кабинетов, по звонку свалила домой. Придя, залезла на кровать и не слезла с неё до самого позднего вечера.

«Это не я. Так не могло случиться! Это всё произошло не со мной. Меня там не было». Старшеклассница никак не могла принять, что попала в капкан из-за своего шалопайства, близорукости и пофигизма к чувствам других.

У неё не было ответа на вопрос, нафиг ей был нужен Ден.

Она не в силах была объяснить, какого чёрта всё прошлое время тратила на тоску по Сэро.

И тем более девочка не в состоянии была растолковать, зачем отталкивала Имира.

Немой ступор, в который впала Люба после ссоры с Ибрагимовым, продлился ещё один день. Внутренняя пустота потихоньку отступила, а недоумение от случившейся размолвки перешло в нарастающую тревогу.

Как скоро братья припозорят её на весь город? Сэро наверняка уже в курсе. Как он себя поведёт после её косяка перед близнецом?

Неужели на этом всё? Халява спокойного существования закончилась, и да здравствуй снова школьная травля? Что скажут соседи, мамины знакомые, жители города, в конце концов? Почему у неё в жизни вечно всё так сложно?

Столкнувшись с повесой пару раз в коридоре, Поспелова, изумившись, усекла, что он ни во что не посвящён. Сэро был прежним. Наглый, шутливый, он доброжелательно вглядывался в её хмурое лицо и недоумевал, почему приятельница не хочет рассказать о причинах своей нервозности.

Вскоре девушку ждало ещё одно удивительное открытие. Ныкается по углам, боясь выйти на свет Божий, и прячет взгляд от страха столкнуться с противником только она. Имир был спокоен и хладнокровен, как удав. Едва бывшие имели честь впервые после размолвки пересечься в школьном коридоре, то Люба, затравленная тревогами, обнаружила, что цыгану абсолютно пофиг. Брюнет не отвел красивых чёрных очей, не поменялся в лице – даже не поморщился. Лишь холодно, не моргая, уставился на неё. Ни ненависти, ни обиды, ни насмешки, ни тоски – ничего.

Отличник после ссоры не избегал встреч. Но и не искал их, желая зацепить, ударить, задеть, дабы привлечь внимание, как весною исполнял его разгульный брат. Прямой, открытый взгляд без оскорблённой злобы, без ядовитого мстительного блеска. Ни тени улыбки на лице: ни коварной, ни примирительной, ни приветливой, ни грустной – никакой вообще. Люба терялась в сомнениях и догадках, не понимая, о чём он думает, чего от неё хочет, зачем вообще смотрит. Чего ждать-то?

А она ждала. Сначала – расправы. Даже покусилась на гнилой обрывок верёвки во дворе, но, взбираясь, соскользнула с ветки орешника и больно треснулась задом о землю. Потом повадилась грезить, что умник подойдет за примирением первый.

Имир должен был её простить! Просто обязан! Ну чего ему дуться, в конце концов? Зачем своевольничает? Она же логично ему всё тогда объяснила! Выпендривается, что ли? Непонятно, беснуется или нет. Какого чёрта пялится и молчит? Что за издевательство!

Люба недоумевала, мучилась. Василий Михайлович всегда маму прощал, что бы она ни исполняла – любые её выходки. Это нормально и правильно со стороны мужчины, так ведь? Любовь разве не такая? Неужели Имир не любит? Получается, наврал?

Прошла ещё неделя, и недоумение переросло в злость. Ибрагимов оказался перед ровесницей виноватым во всех смертных грехах, строптивым зловредным потребителем её души и тела. Устав недоумевать, злиться и метаться, поняв, что ни наказания, ни травли, ни расправы можно не ждать, старшеклассница успокоилась, остыла – и затосковала.

Тоска стала для девушки на семнадцатом году жизни совершенно новым чувством. Ни терзания по Сэро, ни страдания из-за изгойского положения в 10 «А», ни уныние из-за невозможности быть среди ровесников своей – ничего из ранее изведанного не походило на то, что клубилось внутри её груди и сводило с ума.

Шаг за шагом Поспелова прокручивала в мыслях их ссору: выражение лица Имира, его позу, жесты, мимику, слова. Всё было будто недосказанным. Тихоня не слышала учителей, родных, не могла читать книги, не обращала внимания на суету вокруг – ум занимала только неожиданная перепалка из-за пресловутых поганых засосов, когда она, вдруг потеряв рычаги управления, перестала рулить отношениями.

«Даже не ударил. Почему? – переживала девушка. – Лучше бы врезал! Так бы было всё понятно. Думаешь ли ты обо мне? Или любовь прошла – завяли помидоры? Какого хрена я вообще из-за тебя парюсь?!»

И действительно – какого? Поспелова так мечтала избавиться от Имира, так упрямо грезила его близнецом, втихаря пускала слюни по Денису, но при всём этом вменяемых объяснений своему новому состоянию подобрать сейчас всё равно не могла.

Если бы Имир замахнулся, распустил руки, у Любы нашлось бы гораздо больше поводов пожалеть себя, пострадать от поворотов внезапной горькой судьбинушки, а заодно избавиться от анализа своих поступков и вытекающего из этого самобичевания. Но Ибрагимов повёл себя нестандартно, совсем для неё не знакомо. Это девочку пугало, путало, сбивало с панталыку.

Пришла очередь Любы вспоминать все мгновения, пересечения, встречи и разговоры, что случились между ней и отличником. Она думала, разбирала и приходила к новым и новым выводам.

Имир за год знакомства ни разу её не унизил, не ткнул носом в недостатки, не распустил руки, не высмеял внешний вид или образ жизни, не попрекнул, не солгал. То, что с лихвой позволял Сэро, от отличника не перепало ей совершенно. И Люба по неразумению, привыкнув с детства получать тычки да пинки, приняла такое отношение за слабость.

«В нашей паре трындела я одна. Ты слушал и поддерживал, а я, дурёха, наглела и крепче взбиралась на твою голову. Каких сил тебе, Имир, стоило выдерживать мою болтовню изо дня в день? Как ты мог быть настолько терпеливым? Да родная мать в жизнь не слушала меня дольше, наверное, десяти минут! Господи! Кажется, я скучаю».

В конце августа парочка на крыше сарая глазела на темнеющее небо, на котором бледными огоньками загорались холодные звёзды.

– Как ни объясняй, стоит на своём! – скулила тихоня, положив голову юноше на плечо. – Упрямая, как ишак! Вчера у Лосевых опять шантрапа бухала! Пипец полный! Я в сортир выйти боялась, потому что через рабицу алкашня пялилась так, будто бесхозную цистерну с водярой спалила! Говорю: «Когда забор нормальный сварим?» А она мне, знаешь, что?.. «Нет смысла», бла-бла! «Лоси дырочку просверлят, чтобы следить, а мы и знать не будем». Типа «хоть видим, что соседи у себя на участке воротят»… И на кой оно надо, бухой цирк изо дня в день лицезреть?

Имир, рассмеявшись, поцеловал её в макушку.

– Люба, ты не перекроишь маму, не переделаешь. Она видит мир, как привыкла. Каким его знает, как умеет.

– И в чём проблема разуть глаза пошире?! – перебив, психанула сверстница.

– Ни в чём. Смотри. – Отличник показал подруге надкушенное яблоко. – У него ни один бок на другие не похож. Так и взгляд на мир. Смотришь на яблоко с этой стороны – румяной и гладкой – и кажется, будто мир соблазнительный и вкусный. Кто-то пялится на хвостик от ветки – и видит глубину, в которой, если спуститься, можно найти семена. А твоя мама глазеет, к примеру, вот сюда!

Юноша подсунул плод поближе к Любе.

– Разглядела? Червоточина!.. Вот и Александра Григорьевна её нашла, таращится туда и таращится. Дрожит со страху, боится, но и взгляд оторвать от лунки не может.

– Почему?

– А вдруг червяк-подлюка выскочит, схватит острыми зубищами и утащит в дупло?

– Ах-ах-ха! Проще свалить и пялиться в другое место!

– Тебе проще, а старших не перекроить. По своим предкам сужу. Знаешь, каких усилий стоило Сэро нашу маму убедить на рынке торговать? И представить не сможешь! А моя-то мать помоложе твоей лет на двадцать!

– Значит, твоя всё же захотела!

– Захотеть – одно. А вот решиться, Люба, другое! Не суди свою маму. Если она выбирает искать беду в гнезде червя – значит, было за спиной немало плохого опыта.

Имир оказался единственным верным слушателем не только её грустных исповедей. Ему девушка доверила мамины детские воспоминания, которые до этого бережно хранила в своей душе. Брюнет искренне сочувствовал Александре Григорьевне, послевоенному ребёнку, потому что понимал, отчего женщина видит мир сквозь кривое грязное зеркало.

Очнувшись, Поспелова вздрогнула. Панцирная сетка заскрежетала. «Ну и ну! Кряхтит, как старая бабка! Сколько лет развалюхе? Точно в предки мне годится! Как мы с Имиром умудрялись на древней черепахе не создавать шума?» Школьница крепко обхватила себя руками. Она соскучилась по объятьям цыгана, по его нежным прикосновениям и ласковому взгляду.

«Было столько возможностей узнать тебя, расспросить, выпытать, разговорить! Но я не задала ни одного вопроса. Ни разу не спросила тебя о тебе. Почему? Что за помои бултыхались в моей черепушке? Такой был жирный, смачный шанс стать первой, кто смог бы заглянуть в тёмные уголки твоей души, а я палец о палец не ударила! Детство твоё?.. Нафиг! Так, какие-то обрывки да крохи, которые ты едва успел вставить в моё пустозвонство. Жизнь в Сибири? Тоже ни хрена!.. Семья, родня, друзья? Опять хрен там плавал!.. Да что ты за эгоистка, Люба?»

Ибрагимов ничего сверстнице не навязывал, не диктовал, не контролировал. Комментарии толком не отпускал. Даже советы не выдавал без её просьбы. И тем не менее Люба напрягалась, едва парень появлялся в радиусе видимости. Старшеклассница неверяще замотала головой, потому что вдруг дошло: она избегала Имира не после их первой близости, а как только они познакомились.

Холодный жёсткий юноша всегда её неуловимо нервировал. Отталкивали и пугали его целеустремлённость, вера в собственные силы, умение дать отпор, не выходя за нормы приличия, культурная сдержанность, за которой угадывалась взрывная сила пороховой бочки. Имир появлялся – и Люба, даже будучи откровенной, никогда не была с ним честной до конца. Девичья натура пряталась, зато вылазил то болтливый несмышлёный ребенок, то капризная недотрога, то обиженная горемыка, то истеричная интриганка и лгунья. Таким неприглядным боком она не поворачивалась ни к Сэро, ни к Денису, ни к Паше.

«Я тебе не доверяла. Ждала, когда подставишь, предашь, выкинешь гадость. Бросишь курам на смех. Сложно поверить, что яркий, талантливый, умный, красивый Ибрагимов выбрал убогую Поспелову искренне, от чистого сердца. Хрень! Таких, как я, не выбирают! Не заслужила. Ни один мальчик ничего мне никогда не давал, кроме ушата отборного гавна… Сэро постоянно угорал. Ден, едва познакомился, с ходу лапы распустил. Паша был вроде ничего, и то подвёл под монастырь. Неужели ты с самого начала был добр и честен?.. Не может быть! Не верю!» – Люба прижала к себе колени, обхватила их руками и заплакала навзрыд.

– Слушай, – ответил ей Имир, когда услышал исповедь про отстойный новогодний праздник в седьмом классе. – Нас с братом не было ни на одном школьном дискаче. Поверь, если бы мы туда припёрлись, я бы, сто из ста, пригласил тебя на медляк!

– Правда?! – охнула школьница.

– Железная! – твёрдо заверил он и поцеловал её в щёку. – Разве можно позволить красивой девочке стоять одной у стены? Тем более когда она мне нравится!

– Хочешь сказать, ещё в седьмом классе нравилась?! – очумела от открытия сверстница.

– Уже сказал. И много раз. Не слушаешь меня, Люба!

Рыдания перешли в конвульсии. Имира не хватало. Не хватало его поддержки, пересказов, увлекательных умных разговоров – всего того, от чего она старалась избавиться любыми путями.

«Ну что ж, Поспелова! Желания сбываются! Довольна? – девушка громко высморкалась, задыхаясь от слёз. – Довольна, спрашиваю, дура? Или нет?!.. Он всю хату твою перечинил! Кран на летней кухне отремонтировал, колонку раскачал, крючки прикрутил, балки поприбивал в курятнике. Сколько Имир звонил, пока был в отъезде, а? Чего выпендривалась, брехала, а теперь ноешь?!.. А сколько раз приглашал гулять, помнишь? Сколько помощи предлагал? Всё было не так! Как обнять тянулся, а ты отпихивала? Зачем, Люба, зачем?»

Сожалея, тоскуя, ругая себя последними словами, школьница умудрилась вляпаться в дурацкую заварушку, которая оказалась теперь не к месту, ведь момент был бесповоротно упущен.

Поспелова Любовь, не вовремя потеряв голову, запоздало втрескалась без памяти в Ибрагимова Имира и наивно решила во что бы то ни стало вернуть его любовь, которую сама же и предала.