– А если я поступлю на юридический?

– Поступай. Хороший выбор!

– Почему ты со мной всё время соглашаешься, Имир?

– Не соглашаюсь, а поддерживаю.

– Почему не споришь, не отговариваешь?

Отличник непонимающе посмотрел на неё и ровным тоном ответил:

– Зачем? Идеи-то хорошие.

– А если бы были нехорошие?

– Ничего подобного от тебя пока не слышал. В любом случае, последнее слово остаётся за тобой, Люба. Решать-то тебе.

– Ясно, – сухо отозвалась девочка. Привыкнув, что всегда кто-то думает за неё, школьница требовала готовых решений, которые Имир давать как раз-таки не собирался. Самостоятельность же пугала её и вгоняла в ступор.

– Слушай. – Люба прижалась к нему. – Видел на ж/д позади заброшенных путей водонапорную башню? Давай сходим вдвоём!

– Нет. – Ибрагимов посуровел. – Это охраняемая территория. Нужно договариваться.

– А если тихо пролезем? Или большой компанией?

– Какой тихо?!.. Охрана там есть, говорю! И толпой зачем переться? Чтобы сторожа напугать? Так он не из пугливых! Ружьишко имеет наверняка. Ну даёшь, детка! – юноша удивлённо покачал головой. – Вроде осторожна, но при этом чувство самосохранения будто напрочь отбито!

Поспелова надулась, встала с кровати, с гордым видом подняла с пола блузу и юбку. Руками расчесала спутавшиеся волосы, пожалев, что не затянула их перед выходом в хвостик. Имир сел, понаблюдал молча за подругой, затем тоже поднял с пола шорты и футболку.

Старшеклассница, подперев бока, нависла над ним, словно тень, чтобы в который раз разглядеть его шрам. Он уродливой широкой рекой протянулся от соска до коленной чашечки. Бугристая сожжённая кожа безобразно контрастировала со смуглой грудью.

Люба заметила, что Имир предпочитает не сверкать приобретённым недостатком. Трогать ожог он тоже решительно не позволял.

Шрамы не смущали девушку и не отталкивали – никакого отвращения. Ей иногда удавалось потрогать тонкую плёнку розовой кожи, когда цыган засыпал. Школьница осторожно водила пальчиком по кратерам и морщинам, удивляясь, какие причудливые раны может создавать природа. Она решила, что Имир уходит от расспросов про увечье, потому что эта тема для него весьма болезненная.

– Домой пойдёшь? – нарушил затянувшееся молчание юноша. – Тебя проводить?

– И не собиралась! – психанула Люба, обидевшись. – Хочешь сказать, что я пёрлась к тебе ради несчастных двадцати минут?!

– Тогда чего от меня хочешь?.. Оделась, стоишь бесишься, молчишь. Что не так?

– Всё так! – поджала губы она.

Брюнет встал и крепко обнял её.

– Мы не виделись с твоего дня рождения. Выходные были порознь. Соскучился я, в конце концов! А ты на что-то злишься, молчишь, поругаться пытаешься. Стоит ли?.. Что случилось?

В коридоре послышался шум. Имир быстрым движением заправил свою кровать, школьники молниеносно сели на неё и раскрыли наобум первую попавшуюся книжку из лежавших на тумбе.

Дверь рывком распахнулась. Сэро вошёл, удивлённо оглядел целомудренную парочку, с серьёзным видом читавшую одну книжку на двоих, и озадаченно выдал вместо приветствия:

– Что за отстой?!.. Вам заняться больше нечем?.. Отшибленные книголюбы, блин!

Сидевшие не шелохнулись. Лишь оторвались от притворного чтива и непонимающе уставились на него. Повеса скорчил гримасу.

– И что с вас двоих взять?! – Сэро схватил со своей кровати пакет и направился вон.

– Дома останешься? – крикнул вдогонку отличник.

– Нафиг?!.. К Денисычу покачу!

Дверь захлопнулась. Шаги стихли. У Любы, услышавшей про Коробкина, ёкнуло в груди.

Она не встречалась с шатеном с вечера днюхи, к телефону по зову соседки не подходила. Почему – сама не знала. Про пьяные поцелуи и приставания к Дену она помнила, но о самом парне толком не думала. Большая маленькая победа была записана и убрана в закрома памяти. Обсуждать с Коробкиным совместное будущее не хотелось. Её волновали только дискотеки в ночном клубе, где она смогла почувствовать себя в безопасности. Необходимо было выкрутиться из недвусмысленной ситуации, в которую школьница по накатанной опять загнала себя сама. «И на кой надо было приставать к нему? Дура! Хрен снова с ним прокатишься по чистой дружбе! О чём, ёшкин кот, ты думала?!»

Старшеклассница искоса заметила, как Имир достаёт контрацептивы из шорт и прячет в тумбу. Отличник всегда имел их при себе: и в школе, и когда шёл к ней домой, и здесь, на своей территории. Люба о предохранении не задумывалась, привыкнув полагаться на осторожность умного бдительного ровесника. Блестящая упаковка живо напомнила тот квадратик, что она скоммуниздила зимой у повесы, случайно выронившего вещь из кармана джинсов.

– Скажи мне, – подала голос она, когда Ибрагимов принёс из кухни кружки с горячим чаем.

– Что?

– Ты Сэро любишь?

Имир озадаченно приподнял брови.

– Конечно. Он мой родной брат! Дорожу им. Знаешь, мы никогда ничего не делили. Ни игрушки, ни вещи, ни комнату. Он не покушался на моё, а я – на его.

– Везёт вам! Мне даже обидно, ведь я одна в семье.

– У тебя брат есть.

– Ага, старше на шестнадцать лет! Мы чужие. Вы ругаетесь?

– Спорим иногда.

– И всё?!.. Круто!

– Поссорились мы серьёзно только один раз.

– Из-за чего?

– Не важно. Тогда решил я, что больше никогда с ним не заговорю. Молчал я с месяц, а потом передумал.

– Надоело?

– Нет. Понял, что могу потерять брата. Испугался, короче.

Люба подвинулась поближе, доверительно заглянула ему в глаза.

– Поделишься?

Имир нахмурился, отвернулся, замолчал. Потом ответил:

– Делиться особо нечем. Детские обидки… Было, но прошло.

– Всё у тебя «было, но прошло»! – разозлилась Поспелова. – Вечно ничего о себе толком не расскажешь! Не доверяешь, так и скажи! Я-то тебе душу наизнанку выворачиваю!

– Почему не доверяю? – удивился он. – О глюках в раннем детстве только ты знаешь.

– Неправда! Стопудняк, всем подряд рассказываешь!

– Ты была первая, кто это услышал, – спокойно произнёс юноша, с укором глядя ей в лицо.

– Я думала, ты наврал. – Люба остыла и, устыдившись, виновато скукожилась на стуле.

– Зачем мне это?

Поспеловой нечего было ответить. Она, вяло улыбнувшись в ответ, решила сменить тему на ту, которая просилась на язык сама, потому что больше обсудить было её особо не с кем.

Несколько дней назад сборной солянке из выпускников доверили убирать актовый зал после Посвящения первоклашек. Счастливчики, освобожденные завучем от занятий, лениво ползали по помещению, создавая видимость трудодня. На переменах к халявщикам забегали ровесники, чтобы проведать, громко позавидовать и пошалить от скуки.

Люба, избранная в числе других доверенных драить территорию, регулярно подвергалась атакам скучавшего на уроках Сэро и его приятелей. Илютину, наблюдавшую за ними, неожиданно накрыло. Варя прекратила имитировать подметание полов, и, подбоченившись, рявкнула, огорошив всех, кто находился поблизости:

– Ибрагимов, либо надраивай вместе с нами, либо не топчись, как слон! Задолбал! Вали отсюда!

Тот – будто не на него наехали – лениво обернулся и насмешливо оглядел оборзевшую ровесницу.

– А то что?

– Думаешь, самый умный и крутой здесь?! – быканула Илютина, смело выпятив подбородок и приняв позу бомбардира. – Управа на тебя найдётся! Я не Виноградова! Попробуй тронуть! Пожалеешь!

– И как же я пожалею? – усмехнулся Сэро, сделав пару шагов по направлению к ней.

Илютина, не долго думая, распахнула ротовую полость – и понеслось! От нецензурщины у старшаков уши в трубочку сворачиваться не успевали.

Всё внимание приковалось к стычке. Ибрагимова любили и побаивались. Никто ему в школе не перечил – наоборот, пытались подружиться, угодить. Варвара, будучи девчонкой общительной и заметной, за словом в карман сроду не лезла, но против крупных фигур никогда не выступала. Что вдруг на неё нашло – было сейчас совсем не понятно. Назревал конфликт интересов – кто кого.

Любе было ясно как Божий день – Варька не уступит. На кону стоял вопрос её репутации. Тихоня видела неоднократно, как одноклассницу запросто заносило на поворотах в любом, даже безобидном споре. Как легко она выходила за допустимые грани человеческого, лишь бы вытереть ноги о ровесника, позволившего себе хоть в чём-то её осадить. Сэро тоже был не лыком шит, но заткнуть глотку Варьке было делом не то что сложным – невозможным, потому что базарная хабалистая её натура не имела ни конца ни края. Назрела грязная словесная баталия, обещавшая морально искупать присутствовавших в помойной яме.

Поспелова с содроганием представила всего два разворота событий: повеса пререкается с блондинкой, теряя пацанскую честь и опускаясь на дно мерзких ругательств, или свысока спускает той всё с рук. Оба варианта были проигрышными. Но школьница никак не ожидала, что юноша пойдёт третьим путём, для неё совершенно внезапным.

Сэро, пропуская мимо ушей оскорбления, вальяжно подошёл к зарвавшейся Варваре.

– Тронешь меня, урод, пинать тебя будут раком по всей станице, понял?!

– Хочешь чтобы я тебя тронул?

– Только попробуй!

– Попробовать что? Ноги выкрутить, чтобы твоя тараканья кривобокая тушка хромать наконец перестала?

Илютина позеленела. С детства низкорослая девочка прихрамывала на одну ногу, но никто не трогал её недостаток. Варька, давно уверовавшая в свою привлекательность, пощечины от первого школьного красавчика никак не ожидала. Тем более на глазах у других.

Блондинка задохнулась от возмущения, пришла в себя – и снова разразилась отборной бранью. В адрес Ибрагимова полетел настолько гнусный словесный помёт, что Поспеловой, стоявшей поодаль, поплохело. Сэро не перебивал, лишь снисходительно усмехался, видя, как разъярённая сверстница, привыкшая быть непобедимой, переходит в оскорблениях все допустимые границы.

– Обсосок голимый! Говноед дырявый! Петушара позорный…

– Эй, Максим! – Сэро беззаботно повернулся к приятелю. – Что вон в том ведре?

– В каком?.. Этом? – Дружбан приподнял тару. – Грязная вода! Поменять давно пора! На дрисню это месиво смахивает!

– Супер! – нехорошо ухмыльнулся повеса. – Неси-ка сюда!

Варя сообразила, что пахнет жареным, но было поздно. Брюнет рывком вцепился ей в руку, едва она намылилась удрать. Школьница заверещала дурным тоном.

– Чего истеришь, карлица?! Водица помойная чище, чем твоё поганое дупло, которое ты залепить никак не можешь! Не ссы, дурилка! Помогу по доброте… Эй, а ну-ка! Куда дёргаешься, мочалка?!

Ибрагимов ухватил скандалистку сзади за шею, грубо нагнул. Не ослабевая хватки, быстро принял у друга ведро и без церемоний окатил девчонку содержимым. Люба оторопело глядела, как тёмно-коричневая жижа густым водопадом выплёскивается на белые, накрепко уложенные лаком короткие волосы, жирными брызгами стекает по модной одежде, превращая Варю в замарашку, вылезшую из канавы. Песок, мусор, склизлые обрывки бумаги оседали не только на безупречном прикиде блондинки, но и в памяти всех свидетелей её унижения.

В актовом зале, казалось, от шока забыли жужжать даже мухи. Никто не решался нарушить повисшую тишину.

– Вали отсюда, вошь говнистая, и больше мне на глаза не попадайся! – Сэро говорил приглушённо, ровным спокойным голосом, но его слышал каждый присутствовавший. – Про твои угрозы речи вообще нет. Мне насрать, что ты о себе возомнила. Вступать в базар с такой гнидой, как ты, – много чести. Один выпад с твоей стороны – заставлю хлебать дерьмо из пацанского толчка. Пожалуешься преподам – заживо в сортире утоплю. Придёт кто разбираться, отвечаю – урою и его, и твою хромоногую тушу. Вкуриваешь, чума, что я шутить не умею?

Мокрая Илютина, походившая на крысу из водостока, боялась выпрямиться. Произошедшее уничтожило её напрочь. Вместе с нечистотами смыло её непобедимость, гордость, репутацию и длинный острый язык без костей. Не слышалось и писка, хотя до этого от девчонки исходил дикий вой. Будто она захлебнулась собственной желчью и теперь была больше не способна никого отравить ядом злых слов.

Повеса отбросил ведро – оно с лязгом брякнулось о дощатый пол и дребезжа покатилось прочь. Он одним широким шагом выскочил из растекавшейся лужи, отряхнул джинсы от брызг и – будто и не было никакой склоки – дружелюбно улыбнулся тихоне:

– Бывай, сестрёнка! На следующей перемене к тебе заскочу! – Сэро махнул товарищам и растворился вместе с ними за дверьми коридора.

То, как Варе помогли встать Таран и Уварова, как увели её прочь, Люба запомнила смутно. Разбирательств после сумасшедшего инцидента не последовало – видимо, Варвара реально перепугалась. Да и кто бы не струсил на её месте?

Поспелову перебаламутило другое: она впервые увидела, насколько беспощадным может быть Сэро с девочками. Его публичное выяснение отношений с Камиллой побледнело по сравнению с этим бесчинством. Да, Илютина выпросила и получила по делу. Но настолько жестоким в её глазах не был даже Степанченко.

Когда Люба пересказала сцену подружкам, то ни облегчения, ни понимания в ответ не получила. Ната поддержала Ибрагимова с руками и ногами. Но куда больше удивила Лена: она настолько встала на дыбы, защищая поступок повесы, что школьница окончательно утвердилась во мнении – девушка Коробкина по уши одержима красавцем, причём очень давно.

– Ну да, шухер знатный получился! – высказался Имир, выслушав её внимательно.

– Я догадываюсь, – Люба недовольно поджала губы, ожидав куда более обширный отзыв на свой монолог, – что ты не мог не знать про разборки…

– Тогда чего от меня хочешь?.. Слушай, не собираюсь я защищать Сэро. Осуждать – тоже. Да, поступок реально мерзкий. Илютина – тоже мерзкая, но не на того напала. Помело у неё слишком болтливое. Удивлён, что ей до сих пор по зубам не съездили…

– Имир!!!

– Что?

– Она же девочка!!!

– И?.. Дальше?.. Пусть ведёт себя по-девичьи, а не так, будто с пальмы слезла.

– Девочек ни бить, ни обижать нельзя! Ты же мальчик, должен это понимать!

– Люба, людей вообще обижать нельзя. Без разделения на девочек и мальчиков. А уж если обижаешь, будь готов получить сдачи. Зачем вступаешься? Илютина того не стоит! Она у тебя, значит, девочка. А ты у Кабана девочкой была?

Поспелова опешила.

– Какого чёрта сочувствуешь курице? – продолжил Ибрагимов, холодно глядя. – Повторюсь, брата обвинять не буду.

– Сэро, значит, врал, что не дерётся с девочками?

– А с Илютиной подрался, по-твоему? Тупо остудил водой из полового ведра. Начал балаган не братан, но он его закончил – без гнилого базара, без рукоприкладства. В чём пытаешься его обвинить? Не Сэро бы её остановил, так кто другой. И вариант мог бы получиться куда похуже. Битой Варвара, на своё счастье, ещё ни разу не была. Но рано или поздно огребла бы по самое не балуйся. Лучше в помоях искупаться, чем осколки костей собирать. Оставь поступок моего брата в покое.

Люба нахмурилась, взяла кружку с остывшим чаем. Почему ей жаль одноклассницу, объяснить она была не в состоянии.

– Жестокие вы.

– Обычные. Илютина выпросила по заслугам и безнаказанной от Сэро никак бы не ушла. Таких, как она, немало мы перевидали. Опыт, знаешь ли, не пропьёшь. Либо угомонишь подобное чудо в перьях, либо ходи сопли жуй. Ведро с грязной водой – скорее, рефлекс, чем жестокость. Помню, братуха, когда совсем малым был, постоянно ревел из-за чьих-то нападок.

– Да ну?!

– Вот так, Любонька! Сопел, утирал слёзы, но дрался. Со временем остыл. Сэро умеет договориться и поставить на место словами. Когда он в театралке играл, в какие только разборки из-за ролей не встревал! С пацанами, девками, их мамашами, бабками и папашами. Всегда выкручивался и ладил. Видимо, с Варькой найти общий язык шансов не было.

– Знаешь, Имир, ты на слова тоже не промах! Так что не прибедняйся!

– Даже и не думал, – равнодушно пожал плечами он.

– Это у вас семейное, – продолжила нагнетать сверстница. – Руслане фиг палец в рот положишь! Откусит руку по локоть! А я вообще другая. Не могу быть злой!

– Не злой, а находчивой. Теперь прибедняешься ты. Когда надо, ужом на сковородке вертишься, но своё получишь.

– Неправда! – вспылила тихоня.

– Правда-правда! – рассмеялся отличник. – И причём здесь Руслана?.. Вы разные люди. Ты не можешь, как она. Сестра не умеет по-твоему. Каждому свой шесток. На Таманской, может, видела, есть заброшенный дом…

– Белый, в два этажа?! По правой стороне?

– Он самый! Я на него пялюсь с тех пор, как переехал. А Сэро лишь прошлой осенью заметил!

– Блин, это я ему его показала!

– Ах-ах, об этом брат умолчал! Ну да ладно! Я к тому, что каждый идёт своим путём. Не равняй всех под одну гребёнку. А себя с чужими – тем более.

– Мне иногда кажется, что я как моя мама…

– Ты дочь Александры Григорьевны. И только. – Имир, понимая, что подруга снова выводит его на тропу жалоб, приготовился. Обсуждать старших Поспеловых юноша не любил, хотя её душевной боли искренне сочувствовал. Его напрягало лишь одно: Любины страдания ходили по кругу, а действий при этом никаких не следовало. Терзания выплёскивались ему на голову при каждой их встрече. Девочка тонула в обидах, не способная найти выход. Все диалоги на эту тему были однобокими, давно приевшимися.

– Зачем работать на ж/д, если коллеги – моральные уроды? – ворчала она. – Сколько мне её нытьё слушать?

– Близкие для того и нужны, чтобы можно было поделиться наболевшим, – аккуратно отозвался отличник. – Работают не ради хорошей компании, а ради денег. Александре Григорьевне нужна зарплата. Она и тянет. Мой отец специально, например, не поднимается на должность выше, хоть начальство и предлагает. Светиться не хочет. Говорит, не безопасно: подставят – в тюрягу смачно загремишь! Твоей матери тяжело, но она выжить пытается и заработать. Попробуй её понять… Эй, заинька, на место положи-ка!

Люба не успела понять, в чём дело, как Имир молниеносно выхватил из её рук толстую невзрачную потрёпанную тетрадь, которую она взяла с подоконника и приготовилась полистать.

– Нельзя? – изрядно удивилась она. – Что в ней такого?

– Личное! – сухо буркнул брюнет, встал с кровати, открыл шкаф и засунул принадлежность поглубже.

– Это твой дневник? – внезапно догадалась подружка и невероятно обрадовалась: – Наверное, круто было бы его прочитать!

– Зачем? – нахмурился юноша.

– Чтобы узнать тебя получше. – Школьница встала с постели, подошла к нему и ласково прижалась. – Очень скрытный ты, Имир! Мне тебя вечно мало. Я рассказываю – ты молчишь. Не мальчик, а один сплошной секрет. Иногда кажется, что не доверяешь. А ещё…

Девушка вздохнула поглубже и наконец выдала то, что давно её мучило:

– … что совсем не любишь меня. Пользуешься как вещью для нужд. Спишь – и валишь подальше. Знаешь, я думаю, что, на самом деле, не нужна тебе…

От услышанного у Имира брови запрыгнули на лоб чуть ли не под самую линию роста волос. Он привык к её детским нелогичным капризам, к сумбурным дурацким выходкам и требованиям, научился на сумасбродное девичье поведение грамотно реагировать, успокаивать не прекращавшуюся тревожность. Но это заявление здорово его ошарашило. Брюнет отстранился, взял обнимавшую его девочку за подбородок и возмущённо спросил, строго глядя ей в лицо:

– Как ты до такого додумалась?! Я столько раз давал тебе понять, что мне давным-давно не всё равно. Говорю прямым текстом, что дорожу тобой. Подтверждаю слова поступками. Иду на поводу, хотя капец как не прикалывает быть пацаном на побегушках, что вечно прячется в кустах от твоих предков. Хочу, чтобы все знали, что мы пара, что мы вместе. И тем не менее терпеливо жду, когда о наших отношениях будешь готова заявить ты. И что же я слышу в ответ?.. Что использую?.. Да я в твоей хате всё с ног на голову перевернул, лишь бы родаки нас за жопу не поймали!

– Ах-ах-ха! Точно! Мама вчера кабздец как ругалась, что не может в комнату попасть из-за заедающей двери! Она-то психует, но чинить замок фиг кто додумается! Круто ты придумал!

Имир наклонился и крепко поцеловал её в губы.

– Никогда не говори, будто я тобой пользуюсь. Прекрасно знаешь, что это не так.

– Точно? – Тихоня по-детски невинно воззрилась на него.

– Точнее некуда! – улыбнулся он. – Я люблю тебя давно и сильно.

– Правда? – Губы Поспеловой пересохли, язык отнялся. Девочка впервые услышала настолько искреннее признание. Чувственное и горячее. До этого дня фразу «я люблю тебя» отличник не произносил ни разу, и теперь она стала новым этапом в отношениях для них обоих.

– Самая настоящая! Люблю как жизнь и буду рядом всегда. А дневник мой обязательно прочитаешь, когда придёт время. Сам отдам лично в руки. Неприятно только, что плохо обо мне думаешь.

– Просто… – Школьница загрустила. – Вдруг найдёшь лучше меня? Вокруг столько красавиц…

– Всегда есть кто-кто красивее, умнее и богаче нас. Выбирают не за мордашку, а за нечто большее. – Ибрагимов опять поцеловал её и развернул к шкафу. В зеркале отразились их лица: растерянно-неуверенное её и ласковое заботливое его. – В моих глазах ты всегда была самой-пресамой. Настолько хороша, что с ума из-за тебя днями и ночами схожу!

Люба разомлела, словно наивный неопытный котёнок, которого наконец-то погладил суровый хозяин. Юноша нежно обнял её, начал расстёгивать пуговицы блузы. Зеркало отражало влюблённую парочку, совсем юную, и приготовилось лицезреть страстную сцену.

Имир спустил блузу с плеч, поцеловал оголённые плечи, аккуратно приподнял русые волосы – и похолодел. На него бесстыже глазело несколько несвежих жёлто-фиолетовых кровоподтеков. Ясно было одно – это не ушибы.

В глазах его потемнело. Рывком он развернул Поспелову, не ожидавшую подвоха, спиной к зеркалу, и, не отпуская задранных кверху волос, отрывисто бросил:

– Что это?!

– Где? – Расслабленная поцелуями, девочка беспечно завертелась, пытаясь понять, чего парень от неё хочет.

– Вот! – Имир, возбуждённо дыша, еле сдерживая гнев, тыкнул пальцем прямо в синяки.

Люба наконец увидела пятна и потеряла дар речи. Мигом всплыла пьяная ночь на её день рождения, дискотека, чёрные тени придорожных тополей и влажные губы Дена. Подстава оказалась настолько непредвиденной и внезапной, что у изворотливой девчонки на уме ни оказалось для оправдания ни одного подходящего слова. Она взглянула в ледяные глаза разъярённого отличника и поняла, что попалась с поличным как кур в ощип.

– Откуда засосы, спрашиваю?! – Взбешённый брюнет по её реакции сразу просёк, что его догадки вернее некуда, и, пожираемый оскорбительной внезапной болью, жаждал пусть и жестоких, но честных ответов.

Тихоня, не видя иного выхода, робко заговорила.

– Случайно…

– Херня! – Цыган навис над ней, как палач над преступником. – Случайно кто-то засосал в шею?!.. Не ври мне, или я за себя не отвечаю! Гони давай имя!

– Я не виновата! – пискнула перепуганная девочка.

– Имя, чёрт возьми!

– Он сам это сделал! Втихую! Я не знала!

– Кто, мля?!

– Денис!

– Коробкин?! – Ибрагимов, чувствуя, что от услышанного теряет почву под ногами, звериным хватом сжал изменницу за плечи. – Чего молчишь, не пойму?! Отвечай!

– Да! – выкрикнула она, ощущая, как слёзы со стыда вот-вот хлынут градом из глаз. – Он! Я не знала!

– Не знала?!.. С хрена ли, грёбаный в рот, не знала ты, а?!.. Как таскаешься за моей спиной с Коробкиным, не знала?.. Какого хера, Люба?!

– Да не таскалась с ним я! Мы только друзья! Просто дружили!

– «Дружила» типа с парнем? С другом моего брата? И какого чёрта я об этом ни сном ни духом?! Почему никто о вашей всратой «дружбе» не в курсах? Скажи-ка, «подруга» хренова! Уметь ещё так ныкаться надо!

– Думала, ты знаешь!

– Да ну?!

– Мы давно дружим! Уже год! Я в гости к нему много раз ходила! Обои клеить помогала! Он на моцике меня в горы возил и к морю! Ничего лишнего!

Старшеклассник не верил своим ушам. В голове его гудело, рот пересох, глаза вылазили из орбит от потрясения из-за настолько подлого предательства. На лице перепуганной Любы, стоявшей напротив, отражалось лишь пустое удивление и оскорбительное непонимание того, что она сделала с ним, с его чувствами и доверием, с их отношениями.

– Удобно ты устроилась! И под дуру хорошо косишь! Хватит! – Имир, не помня себя от гнева, грубо отпихнул её. – Друзья, мля, не ставят на шее засосы! Ты гуляла со мной, преданно заглядывала в глаза, а сама параллельно мутила с Коробкиным! Ну и гадина же ты!

– Имир, пожалуйста!!! – взмолилась школьница. Слёзы брызнули из её глаз горючей волной. Она не знала, на что сейчас надеялась и как ей развернуть время вспять. Как всё исправить, если переступил за черту дозволенного, а назад дороги нет. Руки по привычке потянулись обнять бывшего любовника.

– Пошла ты! – старшеклассник с отвращением оттолкнул её. – Крутишь за моей спиной с моими же приятелями! Сначала Паша, теперь Ден! Впарила мне, что боишься матери, что хочешь быть вместе – враньё! Одно враньё! Он тебя тоже жарил, да?!

– Нет, Имир! Зачем же так?!.. Мы дружили, говорю правду! Не вру, отвечаю! Просто поцеловались на мою днюху! Случайно! Он меня на дискач в соседний город возил! Выпили лишнего, и Ден воспользовался…

Увидев, как почернел отличник, тихоня сообразила, что лучше бы ей заткнуться, чем продолжать сочинять на ходу. Оправданий её поведению не было и быть уже не могло. В таком состоянии она видела выдержанного Имира впервые. Будущий медалист в гневе был в тысячи раз страшнее, чем его повеса-брат.

– Праздновала с ним, значит? – Голос его охрип от настолько унизительной пощечины по мужскому достоинству. – Сказала же тогда, что у тебя дел по горло. Что не можешь со мной в ресторан пойти. И подарков от меня никаких тебе не надо. А с ним запросто в чужой город свалила? Ну ты и вертихвостка!

– Имир, пожалуйста, прошу, прости! – Люба зарыдала. – Я…

– Пошла нахер отсюда!!! – перебил её взбешённый юноша. – Выметайся вон! Из моего дома! Из моей жизни! И никогда больше не смей приближаться ко мне! Ненавижу!!!

– Имир…

– Катись! – Отличник схватил её за руку и грубо поволок по коридору. Выпихнув рыдающую тихоню за входную дверь, он захлопнул её с треском так, что окна в веранде задребезжали.

Поспелова уже спустилась босиком по ступенькам во двор, как дверь снова открылась и на асфальт, прокувыркавшись в воздухе, брякнулись её кроссовки, вышвырнутые с негодованием прочь. Люба подняла их, обулась и без промедления удалилась с территории проклятой бабы Ганны.