Поспелова не помнила, как отсидела оставшиеся занятия. Вернувшись домой, она камнем упала на кровать и провалялась в ней весь день, вечер и ночь, а утром встала разбитая, словно на своём горбу плугом колхозные земли перепахала. Её морозило, тело бил крупный озноб. Градусник показал вопиющую температуру в сорок градусов.

Девушка слегла, разбитая горячкой. Она то проваливалась в сон, то возвращалась в реальность, мокрая от жара и пота. То, что все дорогие сердцу ребята – Ибрагимовы, Денис, Паша – записали её в паскудины, крепко школьницу подкосило и вогнало в желание исчезнуть прочь с белого света.

Люба ничего не ела и плохо пила. Слабость не давала подняться с постели, а высокая температура высасывала последние соки из юного тела. Недомогание то затухало, то вновь валило девочку с ног. Александра Григорьевна сходила с ума, ведь дочь отличалась отменным здоровьем и редко болела. Тревожное состояние родной кровинушки для матери было громом посреди ясного неба.

Подходил к концу октябрь. Врачи выписывали один антибиотик за другим, скорая ставила жаропонижающие уколы, мерила пульс, давление – толку ноль. Медицина была бессильна. Бабка-знахарка выливала воск, окуривала комнату травами, вычитывала над девочкой защиты от сглаза и порчи, но всё оставалось по-прежнему.

Товарный кассир не отходила ни на шаг от постели изнемождённой дочери, просила выпить воды, если она хоть на мгновение приоткрывала красные глаза, меняла на лбу тряпку, смоченную в холодной воде, протирала кожу подростка уксусом. Мать открыла больничный по уходу, позвонила в школу, выслушала соболезнования Бортник.

Врачи предлагали госпитализацию. Поспелова отказывалась, боясь, что в больнице дочь сгорит насовсем. Усталая женщина не позволяла себе сомкнуть глаз, бдела, напрягая всю свою чуткость, вслушивалась внимательно, что в бессознательной агонии, мечась на перине, несла несчастная старшеклассница: умоляла повесу простить её за то, что они переспали, не бить по лицу, не бросать её, не жениться на другой – бреду не было ни начала ни конца. Товарный кассир, не зная со страху, что и думать, запоминала каждую оброненную чепуху и делала свои выводы.

В один дождливый октябрьский день цыган вернулся в отчий дом, но дальше коридора пройти не смог.

– Сэро! – раздался настойчивый зов из-за приотворённой двери. – Зайди-ка на разговор!

Юноша повиновался. За кухонным столом полубоком сидел Алмаз, рукой опёршись о столешницу. Полуседая его борода прятала в кудрях усталый рот. Имира повеса нашёл прямо у входа: отличник молча стоял у стены, скрестив руки на груди.

– Скажи-ка, сын, – обратилась к нему Лала, подойдя вплотную да испытующе заглядывая в глаза. – Что случилось между тобою и Любой Поспеловой?

– Ничего, – соврал с разбегу юноша, не ожидав такого расклада. – Понятия не имею, о чём вы!

– Не сочиняй! – возмутилась мать. – Всё, что надо, мы с отцом уже из Имира вытянули! Ты целый год скрывал от нас дружбу с дочкой Поспеловых! Хоть понимаешь, сколько добра эта семья сделала нам в тяжёлое время?!.. А чем их отблагодарил, в итоге, наш сын?!

– При чём здесь я?! – психанул Сэро, чувствуя себя нашкодившим щенком. Он давно забыл, как могут порицать и ругаться родители.

– При том! – парировала цыганка. – Ты с братом попёрся к Василию Михайловичу и много чего наговорил ему! Алмаз чуть под землю не провалился, когда Поспелов ему всё высказал!

– Ну высказал и высказал. – Школьник посмотрел на отца. – Подумаешь! Бывает.

– Бывает?.. Сэро, издеваешься?! – Лала едва не подпрыгнула от возмущения.

– Девочка лежит без памяти третью неделю, вся горит, – заговорил Алмаз Иштванович медленно, спокойно, тягуче. Каждое его слово было тяжелее булыжника. – Сильно осунулась, похудела. Врачи не могут сбить температуру. Поспеловы больше всего боятся её потерять. Она поздний ребёнок, долгожданный.

– На рынок ко мне сегодня с утра пришла Александра Григорьевна, – расстроенно добавила мать. – Кричала на весь базар! Бранилась, кидалась с кулаками, кляла нашу семью последними словами. Что мы твари неблагодарные, что было большой ошибкой помочь нам здесь поселиться… Швырнула в лицо все вещи, что когда-то у меня купила! Даже бусы, подаренные из благодарности и уважения, порвала и растоптала! Сказала, что из наших гнилых рук им ничего не надо!

Женщина огорчённо покачала головой и обречённо закрыла глаза.

– Сын, нельзя так. Мы тебя не ограничивали ни в чём. Гуляй, где хочу, дружи, пропадай ночами, танцуй, веселись! Ты уродился красивым, как король. Девочки тебя боготворят, с ума сходят. От поклонниц нет отбоя. Выбирай любую! Так нет же, взял и обидел дочку уважаемых, важных для нас людей… Плюнул в колодец, из которого мы все воду пили.

Сэро, растерянный и смущённый, потупил взгляд.

– И я, и Лала прекрасно знаем, какие у Поспеловых строгие взгляды на воспитание, – вновь заговорил старший Ибрагимов. – Даже старомодные. Дочку охраняли пуще золота. От Васи я узнал, что ты предложил Любе встречаться, жениться собрался.

– Господи! – всплеснула руками хозяйка. – Какая женитьба?!.. Оба несовершеннолетние!

– Не собирался я жениться на этой марамойке! – взбесился повеса, ужаленный за живое своими же заявлениями. – Мало ли что я наболтал шутки ради! Как обещал, так и передумал! Нахрен эта дура мне не сдалась! Не надейтесь!

– Ангел Божий, какое позорище! – охнула цыганка, прикрыв рукой рот.

– Почему тогда девочку перебаламутил? – строго спросил отец. – Ты мужчина, и за свои слова отвечать должен!

– Никому ничего я не должен, – отрезал ледяным тоном Сэро. – Мы дружили, да. Дружба прошла. На этом точка!

– На кой замуж её звал?! – надавил разгневанный Алмаз. – Тоже скуки ради?.. Сын, не юли, нам не до смеху!

– Я скажу, зачем, – произнесла женщина. – Но сначала Сэро пусть ответит, зачем неопытную домашнюю Любу совратил и обесчестил!

Школьник охренел от такого расклада. Он повернул голову вбок, чтобы посмотреть на близнеца, что стоял позади, опёршись о стену. Имир поймал его обличительный взгляд и сделал лицо кирпичом, притворившись, будто не понимает, о чём речь.

– Я её не трогал, – процедил повеса, пытаясь сохранить последние остатки спокойствия. – Кто вам этот бред впарил?

– Поспеловы в бред играться не будут, – сурово отозвался глава дома. – Им не до шуток оттого, в каком состоянии находится их дочь! И ты, Сэро, за это тоже ответишь!

– Не буду я ни за что отвечать! – взвился брюнет, озверев от претензий. – Мне нахрен не сдалась эта вонючая мышь! Я её не трогал и трогать не стал бы даже под дулом пистолета! Найдите другого козла отпущения! Почему опять крайним выставляете меня?! Почему верите на слово кому угодно, только не мне?!.. Насрать с большой колокольни, что мелют убогие Поспеловы! Папашка – слюнтяй и подкаблучник, жена его – поганая злобная ведьма! Как дружить дочке с цыганом, так нельзя, не подходи! А жениться да впарить не пойми что – мы тут, исполняй, Сэро, свои обещания! Повторяю: мартышку я и пальцем не тронул! Хотят сбагрить дочку – пусть ищут другого лоха!

Старшеклассник вылетел из кухни, наплевав на окрики родителей, пытавшихся его остановить, захлопнул дверь своей комнаты и обессиленно упал на кровать.

Через полчаса в спальню зашёл Имир.

– Ты мне должен, – буркнул злой Сэро.

– Я тебе должен, – спокойно констатировал отличник. – Спасибо.

– Гори в аду! – рявкнул в ответ близнец. – И ты, и твои потрахушки с голимой Поспеловой! Ненавижу вас обоих, но тебя всё-таки больше!

– Как скажешь, – усмехнулся брат. – Мне ровно. Переживу, потому что ненавижу тебя взаимно. Начиная вот с этого.

Имир приподнял полы домашней рубашки и показал ему оголённый кусок живота, изуродованный отвратительным шрамом, с сарказмом подмигнул и вышел прочь.

***

До конца первой четверти Люба в школу так и не вышла. Ей стало чуть полегче. Она изредка вставала с кровати и перемещалась по дому, потихонечку ела.

Александра Григорьевна снова вышла на работу. Иногда Любе удавалось услышать, как родители кляли последними словами Ибрагимовых и их потомство. Правда, едва ослабленная дочь показывалась в зоне видимости, взрослые шустро меняли тему. Девочка догадалась, что родители вдрызг разругались с Алмазом и Лалой, но лишних вопросов не задавала. Любое воспоминание, вскользь сказанное слово ранили её без ножа. Мать и отец чуяли это за версту, поэтому на всё, что произошло в сентябре, наложили однозначное и непроизносимое вето.

Наступили осенние каникулы, промозглые и ветреные. В гости на Солнечный 27 несколько раз приходила Лыткина, но родители культурно отваживали её на подступе к калитке, так как не желали для дочери новых неожиданных потрясений.

Периодами температура возвращалась. Тогда школьница снова падала без сил в кровать и валялась в ней сутками. Она пробовала читать книги, чтобы хоть как-то отвлечься, вернуть былое спокойствие, но получалось пока плохо. Подросток настолько вогнала себя в замкнутый круг бесконечной вины, что единственным способом избавления и выздоровления оставалось только всё забыть, стереть напрочь из памяти и прошедший год, и десятый класс, и Ибрагимовых вместе с Коробкиным.

Странное начинало происходить с ней, когда наступала темнота. Тихоню охватывала необъяснимая тревога, и она не могла с ней справиться, пока в комнату кто-нибудь не заходил.

Провалявшись весь день без сознания, она открыла глаза, едва наступили сумерки. Предметы в комнате почти потеряли свои силуэты. Люба встала с кровати, на нетвёрдых ногах подошла к стене и включила свет.

На неё смотрела тьма открытого окна, будто бездонная дыра. Чернильная синь за стеклом тихоню пугала. Девочка, шатаясь, подошла к окну и начала тревожно вглядываться в бездну. Сердце забухало, заколотилось – подросток подумала, что, если стекло сейчас задребезжит от настойчивого стука, она сойдёт с ума.

– Чего смотришь туда, дочка? – заботливо поинтересовался отец, зашедший в комнату. – Ничего же не видно! Пойди на кухню, там мать чай свежий заварила, а я занавески закрою.

Люба вздохнула, ничего не ответив, и снова обессиленно легла в кровать.

Сэро, сидя в темноте меж крепких веток старого абрикосового дерева, глядел, как предмет его слежки, бледный от недомогания, снова ложится в треклятую кровать, а Василий Михайлович задёргивает шторы.

Юноша дико злился. Он наконец увидел Любу спустя недели наблюдений, и то посмотреть на неё толком не дали. Цыган каждый день с наступлением сумерек подходил к забору Солнечного 27, взбирался на ствол напротив окна ровесницы и наблюдал. Сегодня едва-едва выпала удача, но её тут же отобрали.

Ибрагимов не отдавал себе отчёта, какие мотивы им двигали преследовать больную, запертую в доме Поспелову. Он же в последнюю их встречу высказал ей всё, что на душе накопилось. Отыгрался, вернул должок сполна. Запомнил в деталях её униженное, растерянное, виноватое, молящее лицо. Однако легче ему не стало. Как Сэро не хорохорился, справиться с сумбуром своих чувств к Любе он так и не смог.

Его штормило, швыряло из крайности в крайность. Цыган разговаривал сам с собой, аргументировал, объяснял все за и против, успокаивался – а потом снова метался. Он то ненавидел девушку, мечтал придушить за предательство, за то, что выбрала других, – то тосковал и невольно тянулся помириться, простить и принять. А потом новый круг, и снова душа неслась по накатанной: ярость, обида, тоска… Повеса хотел постучать в Любино окно, вызвать изменницу и лгунью на разговор, помириться и начать всё сначала. Затем вспоминал о мужской гордости, крепился и разгонял в себе злость, чтобы не поддаться слабости и пережить произошедшее.

Люба не знала, как много повеса о ней думал, и слава Богу. Вина за глупые необдуманные шаги начинала её пожирать, едва она вспоминала о каждом из парней. Записавшись в последние грешницы, тихоня могла только себя бичевать, гнать, корить. Девушку душили рыдания, а затем поднималась температура и валила с ног слабость.

Также, на своё счастье, Поспелова не знала, что, кроме метавшегося в противоречиях Сэро, страдал ещё один юноша. Казавшийся, как обычно, стабильным, занятым и равнодушным, Имир мучился не меньше брата. Последние слова Любы врезались ему и в память, и в душу. Отличник, хоть и запрещал себе думать об упущенном и не случившемся, нырял в омут прошлого снова и снова, пробовал в мыслях всё развернуть, исправить. В такие моменты недоверчивость и оскорблённая гордость вылазили наружу и делали свою трудную работу, старательно защищая парня от самоедства и депрессии.

Алмаз и Лала, разругавшись с Поспеловыми, тянули свою нелёгкую лямку. Все работники ж/д станции стали невольными свидетелями войны между бывшими коллегами-приятелями, хотя толком не могли понять подоплёку. Григорьевна и Михайлович стыдились сказать правду любопытным, чтобы не упасть в грязь лицом, но попрекать, бранить, клясть цыгана и его семейство при этом не стеснялись. Иштваныч на стычки реагировал с достоинством и держал язык за зубами насчёт причины ссоры из уважения к их совместному прошлому.

Повесе больше не гулялось и не танцевалось. «Торнадо» был заброшен, заигрывать и соблазнять никого не хотелось. Поспеловой в школе не было больше месяца, и это его отнюдь не радовало. Он по-прежнему подрабатывал на рынке, помогал матери торговать, развозил товар богатым клиенткам, держал лицо, клал деньги в карман. Юноша стал тише, смирнее, задумчивее и серьёзнее.

Сэро наивно думал, что никто не спалил его угрюмость, но крепко ошибался. Заблуждался, что родителям на него пофиг, хотя старшие наблюдали за оконфузившимся сыном и переживали оттого, что не могли никак узнать истинного положения вещей. Имир при расспросах разводил руками и притворялся непосвящённым. Повеса тем более попытки поговорить обходил десятой дорогой. Алмаза он игнорировал, от матери отмахивался. Взрослые, устав бояться за непредсказуемого, шального сына, насовещавшись вдоволь, решили пойти на крайние меры, чтобы защитить близкого.

Когда усталый парнишка после торговли в состоятельных хатах, насидевшись вдоволь в одиночестве на берегу холодной реки, вернулся в отчий дом, то сразу насторожился, обнаружив в два часа ночи горящий на кухне свет.

Родные его позвали, едва услышали шум в коридоре. За столом сидели все старшие члены семьи: родители, недавно приехавший в гости Арон, Русланка, Имир. Повеса моментально понял, что никто до сих пор не лёг спать, так как ждали его.

– Сэро, присядь, пожалуйста, – ласково произнесла Лала. – Нам надо серьёзно поговорить.

Юноша глубоко вздохнул и повиновался. Всё повторялось сначала.