Люба явилась на уроки в середине декабря. Для 11 «А» это стало большим событием – ребятам казалось, что она пропала на целую вечность. В справке терапевт сухо написала об ангине, поэтому объяснять причины долгого отсутствия девушке не понадобилось, да и не хотелось.

Вскоре после выздоровления Поспеловой пришлось поговорить сначала с Натой, а затем с Леной. Было задано много вопросов: как так получилось, что тихоня втайне дружила с Деном целый год; почему, в итоге, шатен захотел с ней встречаться; зачем она всё перечисленное скрывала от девочек и при этом улыбалась им в лицо – ни на один из них старшеклассница ответить внятно не смогла.

Больше Наты на школьницу ополчилась Лена, ведь Люба украла не только Коробкина, но и вдобавок прихватила сердце Сэро. Теперь и подруг у неё больше не стало. Получилось, что все те, с кем тихоню связала судьба через Ибрагимовых, испарились прочь из её жизни.

Ибрагимовы, оказалось, тоже исчезли. Поспелова, когда впервые после болезни шла в школу, опасалась столкнуться с братьями, но их и след простыл. Сначала она радовалась от облегчения, но потом заинтересовалась. Спросить было не у кого, да и, собственно говоря, навряд ли девушка смогла бы произнести вслух имена близнецов.

Преследуемая воспоминаниями, она решилась, переступив через невыносимую душевную муку, сходить посмотреть на проклятый дом бабы Ганны. Люба прошла насквозь весь переулок, нырнула в узкий, петляющий, заросший сорняками тайный проход.

Улица Шевченко уставилась на подростка большой белой хатой Степанченко, неприглядно лысой и пустой из-за отсутствия озеленения. Старшеклассница скривилась от неудовольствия: всё, что связывало её с Тимофеем, вызывало стойкое, тяжело перевариваемое отвращение.

Высокий двухэтажный дом Ибрагимовых примостился наискосок от потайного прохода, через несколько строений от жилья Тимона. Едва девушка глянула на стены, выкрашенные чёрной краской, как сердце её залихорадило от въедливого приступа вины. Калитка была распахнута настежь, возле забора одиноко стояла детская коляска.

«К ним, наверное, пришли гости. В любой момент кто-то может выйти и увидеть меня! Пойду-ка отсюда, пока не спалилась», – испугалась Поспелова и хотела было развернуться, как заметила, что со двора к коляске движутся трое. Полная женщина почтенных лет несла на руках малое дитя, утирала ему рот платком и что-то припевала. Следом шагала молодая пара – видимо, муж и жена – с лопатами и ведром.

Тихоня замерла и продолжила наблюдать. Незнакомцы вышли за забор к приусадебному участку. Мужчина и женщина начали вскапывать землю, смеясь и переговариваясь.

Страх как рукой сняло. Люба смело перебежала дорогу и подошла к троице.

– Здравствуйте! Извините, а здесь живёт семья цыган?

Взрослые отвлеклись от дел и с любопытством уставились на неё.

– Здравствуйте, – вежливо, но свысока отозвалась пожилая женщина, укачивая ребёнка. – Жила. Мы купили у них дом.

Старшеклассница будто оглохла от сказанного.

– А они куда уехали?

– Бог его знает! – ответил мужчина, опёршись о черенок лопаты. – Нам зачем знать?.. Мы отхватили добротную хату по приятной цене! Остальное – не наше дело!

– Понятно, – тихо произнесла Люба и хотела было пойти прочь, как заговорила жена нового хозяина.

– Я слышала, в Москву, вроде, покатили! Торопились с документами, так как билеты были куплены. Скидку приличную сделали! Приятные они, знаете! Дом ухоженный, чистый. Мебель оставили, ничего не взяли. Семья большая, дружная! А вы их знали, да?

– Да, – едва улыбнулась девочка. – Но теперь это уже не важно. Спасибо!

Переезд Ибрагимовых Любу ошарашил. Мир вокруг будто осиротел, стух и посерел. Школа стала не школой, а чем-то унылым, бесполезным и мрачным. Город превратился в скучное скопище непонятных пыльных домов. Люди казались пустыми глупыми куклами.

Вместо того чтобы радоваться отъезду тех, кто обещал стать большой проблемой, Поспелова затосковала. Она потеряла ориентиры: на уроки ходила машинально, без удовольствия ела и пила, бездумно проходила улицы. Одноклассники планировали дальнейшее будущее, куда поехать, где учиться, какие экзамены сдавать, а их сверстница была ко всему поразительно равнодушна.

Скрашивала скуку от беспросветных будних дней лишь мерно текущая гладь реки. Люба каждый день останавливалась на мосту, по которому много раз проходила с повесой, смотрела подолгу вниз, на чёрную холодную воду, вспоминала и размышляла.

До Дениса тихоня так и не смогла дозвониться. В доме Овчинникова трубку взяла его мать Людмила, которая объяснила девушке, что Паша переехал к отцу и теперь заканчивает одиннадцатый класс в Ейской школе. Коробкин, выяснилось, тоже забрал документы и уехал, но куда, неизвестно.

Ерик под мостом бежал и бежал, а Люба ощущала себя сиротой, самым одиноким человеком на свете.

«У меня были настоящие друзья, но я их всех предала. Я плохой друг. На что потрачен прошлый год? – недоумевала школьница, наблюдая, как колышутся на ветру голые ветви ив. – Для чего был концерт длиною в десятый класс? От кого я бегала: от мамы, папы, непонятных знакомых или от брехливых дремучих бабок?.. Зачем пряталась? Всё можно было устроить проще и легче: сразу после знакомства привести Ибрагимовых в гости, усадить пить чай вместе с родителями… Боже, столько времени коту под хвост, а ничего не вернёшь, не изменишь! Прости меня, Сэро. Прости меня, Денис! И ты, Имир…»

Тихоня зажмурилась и расплакалась от досады.

***

В родной школе Поспелова превратилась в знаменитость. Её обсуждали, за ней следили, ей завидовали. А как по-другому, ведь Люба оказалась той самой девушкой, что усмирила строптивого Ибрагимова! Красавчика, что не достался лучшим, желанным и популярным девчатам! Роковуха, из-за которой закадычные друзья стали лютыми врагами! С ней отчаянно пытались подружиться, навязывали свою компанию, лезли в приятели или хотя бы в просто знакомые.

Любу вся эта тщеславная пошлая суета не интересовала – скорее, оскорбляла. Школьница держалась с любопытными ровесниками холоднее куска ледышки и плевала на их очумелое внимание с высокой колокольни. Сплетни и сказки, что бродили вокруг её персоны, не задевали её, не удивляли и даже не смешили.

Теперь, спустя год, ориентиры девушки бесповоротно поменялись. Ей стали не нужны ни признание одноклассников, которого раньше хотелось пуще мёда, ни крутые друзья, ни яркие подруги. А желающих оказалось завались! За Любино внимание боролись Рашель, Лыткина, Бутенко, девы из закадычной четвёрки, но ни одна из претенденток удостоена честью так и не была.

В 11 «А» многое изменилось. Исакова повадилась зло стебать Степанченко по любому поводу да публично кусать свою преданную собачку подлизу Лёвочкину. Илютина прогуливала уроки пачками и цапалась с одноклассниками, но Поспелову обходила десятой дорогой. Этому же правилу следовали когда-то чересчур дерзкие Жваник и Сысоев. Три отличницы при виде тихони делали вид, будто сожрали что-то кислое.

Но больше всего поменялось поведение мальчиков. Поспелова в популярности ненароком подвинула Рашель, и не только в классе. Понятное дело – пацанам хотелось занять освободившееся место возле девочки, что свела с ума крутого Сэро. Люба же на нездоровое внимание клала большой и толстый болт. Нелепые ухаживания и сомнительные заигрывания ей не льстили. Зато забавила зависть товарок. Школьница, повзрослев душой, поняла неприглядную дешевизну показушной пацанской сутолоки, не попадалась на подхалимаж и гордо держала марку.

Серьёзные знаки оказывал ей завидный жених, перспективный хорошист Миша Крюков. Давал понять о своих надеждах его друг, добродушный увалень Мережко Семён. Поспелова в ответ щедро одаривала обоих игнором. Она помнила назубок, кем была в их глазах до дружбы с Ибрагимовыми, – девушка взяла за непреложное правило совет от Дениса никому ничего на тормозах не спускать, а от Сэро наказ возвращать долги сполна.

Вдобавок старшекласснице было попросту скучно. Едва Крюков или любой другой пацан открывали рты в надежде выстроить увлекательный диалог, Поспелову тянуло зевать от смертной тоски. Миша, конечно, был смышлёным и интересным мальчиком, но до прожжённых Ибрагимовых и битого, матёрого Коробкина ему было никак не допрыгнуть. Всё, о чём болтали парни, для тихони было не более чем сопливым детским бредом. Вспоминая рассудительные, жизненные, глубокие диалоги с близнецами и шатеном, Поспелова морщилась от лепета ровесников и записывала их в непроходимые тупицы.

***

Александра Григорьевна, приметив, что злая беда обошла их стороной и дочка крепко встала на ноги, завела новую песню. Она при каждом удобном случае – будь то завтрак, чаепитие, работа по дому, чтение книжки – составляла компанию подростку и без остановки кляла уехавших Ибрагимовых, вообще всех цыган, красивых парней, представителей любых других национальностей, брюнетов и мужчин в целом за то, что посмели родиться мужчинами. Женщина театрально вздымала руки и причитала, как была всегда во всём права. Бурно укоряла отпрыска в непослушании, демонстративно тыкала носом в случившиеся последствия. Радовалась, что девушка не забеременела от поганца-совратителя. Сетовала, что дочь поддалась искушению и позволила себя попользовать.

Люба в философские монологи матери не встревала, не пыталась оспорить, переубедить, доказать или добавить детали, защитить поруганного Сэро, который к её интиму не имел никакого отношения. Девочка пропускала обильные тирады мимо ушей. Ей было наплевать, поэтому она равнодушно молчала. Молчание стало её лучшим другом везде: в родном доме, в школе, на улицах. Изредка тихоня соизволяла выдать короткий вопрос, скромный ответ или бросить односложное замечание, но не более, накрепко охраняя свои помыслы и чувства.

Девичья голова была занята Имиром. Она в уме всё пыталась с ним объясниться, просила прощения, слепо мечтала изменить прошлое. Соседка тётя Нина, едва видела школьницу, шарахалась в сторону и с ходу, предупреждая ещё не озвученный вопрос, отвечала, что никто не звонил. Почтовый ящик Солнечного 27 бдительно проверялся на наличие корреспонденции с утра, днём по возвращении с уроков и вечером. Девушка отчаянно надеялась и всё ждала знака от отличника: завалящегося письмеца или скромной открытки. Но нет, тишина и пустота.

– Привет, Люба! – раздалось сбоку в полумраке коридора возле школьной столовой.

Поспелова прекратила утолять жажду из питьевого крана и приготовилась игнорировать нового неудачливого ухажёра.

– Савва? – удивилась она прыщавому отличнику из 11 «Д», ведь пути их после крестового похода на консервный больше не пересекались. – Ну привет, как говорится. Чего хотел?

– С наступающим тебя поздравить! – Юноша улыбнулся.

– Мне приятно, спасибо, – сухо ответила тихоня, кисло отметив про себя, что подкатов корявого ботаника ей не хватало для полноты счастья. – И до свидания. Я тороплюсь домой.

– О нет, подожди, – спохватился ровесник и полез в сумку. – Мне нужно тебе кое-что передать!

– Благодарю, лишнее…

– Это не от меня, – быстро добавил школьник, видя, как Люба мылится улизнуть, и протянул квадратный бумажный свёрток.

– А от кого? – занервничала она.

– Неважно, – ушёл от ответа Савелий, не заинтересованный в продолжении разговора. – Тот, кто передал, был уверен, что тебе понравится.

Поспелова спрятала странную передачу в рюкзак и достала дома во избежание неприятных сюрпризов от недоброжелателей. Свёрток представлял из себя нечто плотно упакованное в газеты и обмотанное намертво скотчем. Девушка обнюхала посылку, пытаясь выявить гадкий запах, прощупала в надежде угадать содержимое. Толку ноль.

Внутри оказалась неприметная толстая потрёпанная тетрадь в коричневой обложке. Выпускница мельком пролистала – ни одного чистого листочка, всё исписано. Из середины выпала сложенная вдвое записка: «С Восьмым Марта, Любовь Поспелова! Исполняю то, что пообещал. Читай, теперь он твой».

Начало дневника Имира было датировано первыми числами августа позапрошлого года. Почерк отличника – крупный, ровный, немного островатый – читался легко. Девушка, захлёбываясь слезами, глотала страницу за страницей.

Ибрагимов действительно не вёл дневник ежедневно, но даты записям проставлял стабильно. Чего в тетради только не было! Здесь выписана понравившаяся цитата из книги с комментарием от юноши. Дальше наблюдения за окружающими: школьниками, взрослыми, друзьями, преподавателями. Важные для парня события давались кратко, но с развёрнутой меткой оценкой.

Больше всего в дневнике за 10 класс было написано о тихоне. Любино имя мелькало повсюду. Имир конспектировал всё, что касалось предмета воздыхания. Ревность к брату, с которым школьница очень сблизилась. Желание подружиться, защитить, уберечь. Анализ каждого совместного диалога. Злость на Сэро и его выкрутасы.

Не только тихоня мечтала, чтобы Имир её понял. Парень тоже желал, чтобы Люба знала о нём больше, чем он успел с ней поделиться. Ей было больно от открытия, что юноша весь год метался между двух огней, уверенно подозревая сверстницу в увлечении повесой. Что натыкался на её равнодушие.

Выяснилось, что Ибрагимова Имира в её жизни на самом деле было много. В дневнике парень искренне не понимал, почему всё внимание Любы досталось Сэро, а не ему. Воспоминания прошлых лет сыпались на Поспелову одно за другим. Как в восьмом классе умник открыл перед ней школьную дверь, улыбнулся и предложил пройти, а девочка головы в его сторону не повернула. Как в девятом, подъехав на велосипеде, попросил пропустить вперёд, поздоровался, но ровесница взгляда от асфальта не оторвала. Как в седьмом подвинул стул, чтобы она присела, – и опять ничего.

«Как можно было его не заметить?! – негодовала Люба, читала, ревела и ненавидела себя. – Насколько я зашуганная слепая дура! Куда смотрела?! О чём думала?!»

Ибрагимов выбирал в библиотеке книги, что поглощала она, дабы понять её вкусы. Размышлял, чем понравившаяся девушка живёт. Наблюдал за Александрой Григорьевной. С Василием Михайловичем ненароком обсуждал его дочку. Описывал честно, без прикрас Любины недостатки и достоинства. Бесился из-за её лжи, измены. Ругался, потом тосковал. Планировал избавиться чужими руками, убрать с глаз долой – из сердца вон. Проклинал взбалмошного близнеца, который никогда толком не знал, чего хотел от Поспеловой, зато под конец устроил дебош.

К форзацу было приклеено небольшое продолжение, в котором выпускница нашла то, что добило её окончательно, – черновые варианты загадочной записки, полученной на 14 февраля.

«Нет, ну каков обманщик! – ностальгируя, огорчалась Поспелова, вчитываясь в каждую версию и комментарии хозяина. – А как мне заливал, когда своё же творение читал! Всех надурил! И даже виду, хитрюга, не подал!»

От первоначальной задумки – «Люба, ты мне нравишься. Давай поговорим. Жду тебя возле актового зала после четвёртого урока» – до конечного текста, что, в итоге, она получила на руки, было немалое количество опасений, сомнений да мучительного желания заявить о себе.

Имир хотел, чтобы Поспелова узнала о его чувствах. Но не желал оказаться не к месту, третьим лишним. Ибрагимов ловко замаскировал признание, потому что не смог разобраться, есть ли у него шанс. Куча исправлений, обезличенный почерк, роль скучного зануды-балабола – тонкий намёк на себя и при этом удачная попятная на случаях провала.

«Удалось ему всех объегорить! А я и не подумала!.. Да-а-а, Имир, ты неожиданнее, чем Сэро. – Люба улыбнулась, лениво поглядывая на пыхтевшую у доски биологичку. – Спасибо за подарок, он бесценен! Значит, мальчики бывают чувственными и сложными людьми. А за непробиваемостью и холодом может спрятаться невероятная глубина души».

К счастью или несчастью, в дневнике не было ни одного упоминания о закулисной жизни отличника и его мутных грязных делишках – об осторожности расчётливый юноша никогда не забывал, так как особо никому не доверял. Даже себе. Будь Имир помягче и послабее на язык, Поспеловой пришлось бы окончательно отказаться от романтики и стать ещё осознаннее.

***

В мае резко слёг Василий Михайлович. Врачи диагностировали четвёртую стадию рака и прогнозировали скорый исход.

Для Поспеловых ухудшение здоровья всегда бодрого мужа и отца стало неожиданностью, новой пугающей реальностью. Мужчина мучился от болей, из-за слабости редко вставал с постели. И Люба, и Александра Григорьевна до последнего надеялись на выздоровление и не разрешали себе отчаиваться. Тихоне не верилось, что отец вот так может умереть. И тем не менее Василий постепенно сгорал заживо.

От болезни изменился характер главы семейства. Терпение, покорность, уступчивость и молчаливость, к которым так привыкла вся семья, сдуло ветром. Григорьевна, что ухаживала за мужем, выхватывала по полной за десятилетия неуважения, хамства и оскорблений. Больной бранил жену по чём свет стоял, швырялся приготовленной едой, клял за малейший шорох, попрекал каждой потраченной копейкой, изводил упрёками, капризами и недовольством – дай только повод. Женщина, не ожидавшая, что тихий, скромный муж на смертном одре может стать мелочным кровожадным деспотом, плакала горючими слезами да по старой привычке жалилась дочери на мужскую неблагодарность и горькую свою судьбинушку.

– Чтоб вы передохли, скоты треклятые! Ироды окаянные! Суки подколодные!

Люба, услышав, из зала пришла к больному в комнату.

– Чего ругаешься, папа?

– Собаки соседские заколебали! – Мужчина зло скривился от мук. – Брешут и брешут! Покоя нет!

– Это же просто животные, – улыбнулась дочь, поправила на отце одеяло и присела на край кровати. – Им пасти не заткнёшь. Лают, когда хотят. Хочешь, чего-нибудь принесу?

– Не надо, – устало буркнул пенсионер. – Ты мне лучше вот что, Любаня, скажи! Цыган твой на связь не выходил?

– Нет, – опешила тихоня. – Почему спрашиваешь?

– Да понимаю, чем он тебя привлёк. – Отец взял девочку за руку. – У нас в роду уже были цыгане.

– Серьёзно?! – подпрыгнула она.

– Твой прадед. Мой дед, – продолжил Василий. – Табор мимо деревни кочевал. Одному цыгану прабабушка твоя приглянулась. Он и остался, цыганку свою бросил. Его из табора, само собой, выгнали, но и в деревне не приняли. Смеялись люди, позорили: мол, бабка моя, вдова с семью детьми, только мужику-кочевнику и сгодилась! А потом смеяться перестали.

– Почему?

– Прадед умел врачевать, животных лечить. Так здоровски это делал, что вся деревня ему кланялась и в очереди стояла. Да что деревня! Соседские поселения на поклон шли! Отбоя от люду не было! Богачи за ним повозку среди ночи отправляли и платили щедро. Знахарь был дед. Любой повод: куры нестись перестали, черви корову дойную жрут заживо, собаки мрут одна за другой, конь ли ногу сломал – всё умел!

– Не знала, – прошептала впечатлённая Люба.

– Так я и не рассказывал, – хозяин закряхтел от недуга. – А то Шура бы век ворчала!

– Точно! – засмеялась дочка.

– Дед-цыган и баба моя всю жизнь вместе прожили, вдобавок к первым детям своих нарожали. Моя мама – полуцыганка, получается. Богато жили, сыто-крепко, горя не знали, всего в хате полным-полно было!.. А я письма сжёг.

– Какие? – не поняла тихоня.

– Такие, – усмехнулся мужчина. – Восемь штук было. Тебе писали.

– Кто?!

– Семь – от цыгана твоего, одно – от какого-то Коробкина. Я их все забирал из ящика, пока ты в школе была, прятал, а потом в бане палил. Нечего по новой начинать, рану бередить! Всё забыто, всё закрыто. Уехали – и скатертью дорога! Поделом!

Люба ошарашенно закачала головой. Столько надежд связаться, объясниться, получить весточку – и всё сгорело в топке, потому что кто-то опять решил за неё. Девушка настолько потемнела от огорчения и обиды, что отец смягчился.

– От Коробкина этого непонятного письмо короткое было. Написал, что занимается боксом, потому что битым больше быть не хочет. А ещё – что прощает и зла не держит.

Выпускница вытерла потёкшие по щекам слёзы.

– Не реви, это прошлое, – проговорил ослабевший Василий, которому в последние дни каждое слово давалось по рублю. – Цыган зато сколько накалякал! По целой тетради в один конверт засовывал! Видно было из писанины, что влюбился дурак не на шутку, а так в этом ни в одном письме и не признался! Гордый, засранец…

– А кто именно? – сообразила Люба, припомнив, что родители ничего не знают про Имира.

– Который просил перед матерью за тебя заступиться.

– Что?.. Это…

Василий Михайлович, опять впав в капризное настроение, не ответил, как старшеклассница его ни пытала. А через пару дней мужчина умер: тихо, ночью, во сне, лёжа на животе и уткнувшись в подушку лицом. В четыре часа утра его нашла Александра Григорьевна, что проснулась от неприятного затишья в доме.

Похоронили его в этот же день из-за жары, справили во дворе поминки. Люба толком не плакала. Она только через месяц ощутила, что на Солнечном 27 по-настоящему не хватает кого-то дорогого и близкого, и позволила себе прожить скорбь по ушедшему родителю.

***

Через сутки после похорон прошёл первый выпускной экзамен.

Лыткину грязно и подло кинули подружки из неразлучной четвёрки. Катя тяжело переживала предательство и ещё пуще старалась сблизиться с Поспеловой, вернуть старые добрые времена. Тихоня в ответ ещё пуще отмораживалась – дружба с неблагонадёжной товаркой её не прельщала.

Тоска по Ибрагимовым затянулась во времени и не прошла даже к выпускному вечеру. Люба пыталась нарисовать портрет Имира, но все попытки не увенчались успехом, и она это гиблое дело забросила.

Потом девушка повадилась наблюдать за местными цыганами: подходила близко к их домам, заводила разговоры, стремилась наладить общение – но вскоре плюнула и на эту свою прихоть. Станичные ромалэ ничего общего с Ибрагимовыми не имели. Разность была поразительно великой – точнее, кроме единой национальности, ничего схожего не нашлось.

Имир снился Любе редко, как она ни надеялась на большее. Сны оказывались на диво однотипными. Ж/д станция. Школьница, будто ей лет тринадцать, идёт к пассажирским кассам в зал ожидания. Из-за угла навстречу неожиданно выходит Ибрагимов. Девичье сердце переполняется радостью от долгожданной встречи, она зовёт его по имени, только мальчик не слышит. Поспелова смотрит на Имира широко распахнутыми глазами, но никак не может увидеть – лицо отличника смазывается, расплывается, превращаясь в сплошное белое пятно.

На выпускной Поспелова явилась больше из обязанности, чем из желания. Присутствовать и взаимодействовать с одноклассниками и их родителями Любу не подбрасывало. Получив аттестат, она, когда 11 «А» сел за праздничный стол, немного поела, а затем незаметно ускользнула на улицу.

На школьном дворе было шумно. 11 «Д» праздновал громко, бурно, залихватски. Ребята, все до единого, зажгли бенгальские огни, встали широким кругом. Особо бесстрашные парни запустили фантастическую череду фейерверков.

Люба, встав поодаль, смотрела на их весёлую дружную вакханалию и представляла в ней себя.

Как было бы, если б тревожная мама не перевела семилетнюю дочку из «Д» в «А»?

В седьмом классе Поспелова сразу бы познакомилась со вновь пришедшими близнецами. Наверняка быстро бы подружилась с Имиром, который ещё тогда её заприметил. Они бы вместе гуляли, ходили в школу, в библиотеку, стали бы лучшими друзьями. Потом начали бы встречаться. И сейчас, здесь, на школьном дворе, Люба стояла бы тоже с бенгальским огнём в руках, нежась в объятиях отличника, а Сэро вместе с другими парнями пускал бы фейерверки.

От несбыточной мечты выпускница согрелась и расстроилась одновременно. Она терпеть не могла свой элитный и успешный 11 «А». За что девушке было любить класс, в котором, кроме унижений, насмешек и травли, ничего для неё не нашлось? Поспелову тошнило от физиономий ненавистных одноклассников и их предков в придачу.

– Доченька, чего одна стоишь? – подошла к ней несмело Александра Григорьевна. – Все девочки и мальчики вместе сидят, празднуют, общаются, а ты ушла! Это неправильно.

– Не хочу там сидеть, – отрезала Люба. – Душно и воняет коньяком с родительского стола! Аттестат получен. Деньги мы на ремонт и остальную дребедень сдали. Бортник подарок получила. Пойдём домой, мама!

– А как же рассвет встречать со всеми? – смешалась женщина. – Традиция, всё-таки!

– В жопу и рассвет, и традиции! – скривилась тихоня, а потом, видя, как растерялась мать, ласково добавила: – Реально не хочу здесь находиться. А ты?

– Да я только ради тебя и пришла…

– Тогда валим отсюда! – скомандовала девочка и крепко обняла её.

Товарный кассир ушла назад, в школу, чтобы тихонько забрать оставленную сумку. Юная особа посмотрела ей в след и призналась себе, что давненько Александру Григорьевну люто ненавидит. Шура Поспелова в глазах подростка год как потеряла авторитет и перестала быть неприкасаемой.

Степанченко, спустя час, в разгар распития шампанского в обнимку с Таран и Виноградовой, обнаружил, что место Поспеловой напротив неприлично долго пустует. Мать её тоже исчезла.

Тимофей обошёл пустые коридоры, прошерстил школьный двор, проверил туалет – девушка ушла. Насовсем. Юноша выбежал за ворота западного входа, огляделся, разочарованно вдохнул вкусный июньский воздух и пожалел, что не поговорил с Любой сразу, едва она пришла на праздник, потому что только к выпускному решился, наконец, перед ней искренне за всё извиниться.

***

После смерти отца Александр Поспелов почувствовал себя единственным мужчиной в семье, решающим голосом и защитой, и стал заезжать в родную вотчину гораздо чаще, чем бывало раньше.

Григорьевна сыну по-прежнему годила, заглядывала в рот и внимала каждому слову, хотя старший отпрыск не помог вдове оплатить похороны и череду поминок.

Мать и сын в присутствии тихони обсуждали наболевший насущный вопрос. Выпускной прошёл, а Люба не изъявила толком никакого стремления по дальнейшей учёбе.

– Это не дело, дочка! – причитала товарный кассир. – Экзамены в вузах вот-вот начнутся! Валентина Борисовна сказала, что тебе неплохо даются русский и литература.

– Жаль, что не математика, – вставил Шурик, затягиваясь сигареткой. – Выучилась бы на бухгалтера, бабки бы считала!

– Ненавижу математику, – буркнула девушка. – Поеду поступать в Краснодар. Подам документы, сдам экзамены. Зачислят если, поселюсь в общаге студенческой.

– И нахрен нам всем это надо?! – возмутился Поспелов. – На Краснодар деньги нужны! Там плати, здесь плати!

– А где не плати? – ехидно вставила сестра. – Не из твоего кармана же. Чего возмущаешься?

– Да, везде деньги нужны! Но в Краснодаре – больше всего! Огромный город, клубы ночные, гулянки, парки, наркота, кафешки – понесёт тебя на радостях далеко от мамки, а нам потом расхлёбывай! Из вуза отчислят…

– В кутузку посадят, в камышах найдут, – перебила его девушка. – Куда ещё тебя твоя фантазия увела?.. Поступлю, буду учиться. Не поступлю – найду работу.

– Люба, брат прав, – вмешалась Григорьевна. – Я не молодею. Пенсионер уж год как. С работы могут в любой момент меня выкинуть, а тебя в Краснодаре обеспечивать надо!

– Вот и я о том же! – подхватил Васильевич. – Ещё бы в Петербург намылилась!

– Лучше в Москву, – растянулась в нахальной ухмылке юная особа.

– Не ёрничай, а?! – огрызнулся он.

– Люба, а чем тебе соседний город не приглянулся? – поинтересовалась мать.

– Именно! – обрадовался Александр. – Там два года назад филиал университета педагогического открылся! Дипломы серьёзные по окончании дают. У тебя из талантов – писать и читать. Что кот наплакал! Ничего полезного и путного. Нефиг деньги родительские тратить почём зря! Поступай туда, Любка! Будешь учителем.