Пока близнецы разруливали проблему с Василием Михайловичем, пойманным на повороте, тихоня сидела на лавочке под сенью плакучей ивы и думала.

Думала она долго и много. Перед серыми её глазами бегущей строкой мелькали совершённые за год грехи. Сколько раз подводила она под монастырь родную мать: врала, пряталась, уворачивалась, ныкала краденные деньги и новёхонькие шмотки – и каждый раз ей это прокатывало. Сколько раз за лето незаметно ходила почти до самого тупика Солнечного, затем сворачивала в узкую, заросшую крапивой дорожку между двумя домами, что тайно соединяла переулок с Шевченко, и попадала прямиком к жилью Ибрагимовых – точнее, в объятья Имира.

Прогулки с братьями в школу да из библиотеки, покатушки с Коробкиным – как ей так долго фартило? Настолько невероятное везение рано или поздно должно было закончиться.

Девушка вспомнила, как избрехала в хлам слова грозной Валентины Борисовны, оспорив её авторитет перед тревожной маман. Как угрожала Чумаку, чтобы спасти свою шкуру. Как выставила слепошарой дурочкой тётку Веру, мамину знакомую, что углядела зимой их воровскую троицу голосующими на окраине.

Сколько было изобретено лазеек, выдумано ходов, легенд и оправданий, лишь бы не попасться с поличным! Люба сиротливо вздохнула и поняла – она очень устала. Устала изворачиваться, лгать, придумывать небылицы, чтобы компенсировать фатальный страх перед родительской расправой.

Год мышиной жизни в тени. Год унизительных, трусливых, изобретательных пряток, несделанных шагов и несбывшихся надежд. И всё это лишь для того, чтобы грозная мама не узнала!

Поспелова невольно сгорбилась и стыдливо закрыла руками лицо. Посетовала, что вынуждена постоянно прятаться, дабы не спровоцировать конфликт на Солнечном 27. В доме, который, по идее, обязан быть родным. В котором близкие должны её поддерживать, защищать и оберегать, а не нападать, веря первому встречному, да подозревать без причины на пустом месте. Люба настолько дрожала из-за приевшихся нападок и подозрений, что сплела целый клубок лжи, лишь бы избежать их. Так хорошо сплела, убегая и прячась, что сама же в своей паутине и запуталась.

Старшеклассница горевала, не понимая, за что ей на голову выпала такая участь: родиться и жить в семье, что погрязла в бредовых стереотипах и застряла в бесполезных воспоминаниях давно сгинувшего прошлого. Она злилась, ведь у ровесников всё было иначе – взять хотя бы Анютку Рашель. Ни у кого в классе нет голимого домостроя! Нормальные современные родители, офигенная юность, беспечные школьные годы…

Солнце опустилось за горизонт, всё вокруг начало сереть, теряя краски: река, трава, дома, небо. Подросток вытерла выступившие слёзы, осмотрелась. Конец горячего южного сентября не желал пускать на Кубань осень – впрочем, как всегда. К ночи похолодает, и через открытую форточку в сонную комнату будет поступать свежий, слегка морозный воздух.

Мимо скамейки, где она размышляла о бренном, пропорхнула стайка беззаботных девочек чуть младше неё. Люба позавидовала их беспечности: уже стемнело, а они разгуливают по станице, и хоть бы хны! Она тоже нехило нагулялась за год по ночному городу, но без родительского законного разрешения, исподтишка, воровливо оглядываясь, хитря и попутно выдумывая на ходу свежую брехню в своё оправдание.

Поспелова вдруг здорово разозлилась. Рывком встала с насиженного за несколько часов места и быстрым шагом пошла домой. Уличные фонари освещали дорогу кое-как, но школьнице было пофиг, нырнёт она в темноте неожиданно ногой в яму, или нет. Душу Любе грело тревожное, но смелое решение – в прятки она больше играть не будет, и победа через очередную ложь ей не нужна. Объелась, хватит.

Зловредная калитка, к её удивлению, не произвела даже самого захудалого скрипа. Туз не залаял, не загремел цепью – остался дрыхнуть в будке, не поприветствовав вернувшуюся юную хозяйку хотя бы лёгким скулежом. Старшеклассница осторожно зашла в тёмный коридор, свет включать не стала. Дверь в гостиную была приоткрыта. Пройти туда подросток сил в себе не нашла.

– Завралась она вконец, Шура! – услышала она голос папы и похолодела от ужаса.

– Понимаю, – пролепетала Александра, и столько в этой фразе было усталости, что школьница запереживала ещё больше. – Каждый норовит укусить, да побольнее.

– А ты не поддавайся! – поддержал жену хозяин. – Пусть Клара за собой следит! Она не болтает по кварталу, как от сынка холодильник цепью обмотала и замок амбарный повесила! Народ знает, что баба вырастила алкаша, наркомана и вора. Нормальный бы был – у Лосей день через день во дворе бы не торчал! Вот ты хочешь с нашей Любы спросить – а что она плохого сделала?

– Да вот…

– Ничего, Шура! Учится дочка, в библиотеку ходит, по танцулькам не таскается. Ну, может, и проводил её какой мальчик – неужели это преступление? Любе шестнадцатый годок стукнул! Вот скажи, тебе за неё хоть раз от людей стыдно было?

– Нет, конечно! – всплеснула руками мать. – Золотое дитё, все хвалят!

– Тебе разок на ухо дряни нашептали, так сразу шкуру спускать с родного ребёнка бежишь, – попрекнул её глава семейства, покачав осуждающе головой. – Мы не знаем ни этого мальчика, ни его родителей. Ни правда ли вообще это…

Школьница прикрыла рот рукой – впервые отец за неё заступился. Василий не пресекал бранные потоки жены, не останавливал её замахи рукой, ремнём, веником, крапивой или лозиной, не жалел вечно виноватую дочку, не оспаривал качество и пользу «воспитательного» воздействия. Он постоянно молчал в знак то ли равнодушия, то ли согласия. Уникальное явление получается: неожиданно Любе опять повезло там, где меньше всего ожидалось.

– Вдруг Клара на тебе отыграться решила? Увидела чёрт пойми кого в центре, побежала врать с три короба, а ты уши развесила! Дочку трепать приготовилась. Зачем? Ради чего? Чтобы Кларе и ей подобным угодить?! Они того разве стоят?.. Ну порадовалась бы бабка, что у Любы ухажёр появился (если это наша дочка вообще была), так нет же! Поборника чести давай из себя изображать! А где её вшивая честь пряталась, когда она своего сынка растила?

– Верно! – подпрыгнула радостно товарный кассир. – В своём глазу и бревна не видят! Как же они задолбали!

– Ну раз задолбали, не слушай кого попало! Зачем наговорам верить и отыгрываться на дочке? Чернявый пацан или белявый… Какая разница? Главное, чтобы человек хороший был. Сомнительно, чтобы дочка с кем попало спуталась…

Люба распахнула дверь и смело вошла в гостиную, не желая больше прятаться и подслушивать. Повисло тяжёлое молчание.

– Я действительно сегодня целовалась на ступеньках кинотеатра, – громко заговорила девушка ровным сухим голосом. – Парень был чёрный. Точнее, цыган.

У Василия Михайловича, что потратил массу времени и нервов на аргументы для взбалмошной жены, лицо разочарованно обвисло. Григорьевна потеряла дар речи. Тихоня оглядела родителей, их растерянные, сгорбленные позы, и продолжила:

–Вы их знаете! Ибрагимовы. Отец их, Алмаз, на ж/д с вами работает. Мать, Лала, на рынке торгует. Понятно же, думаю, о ком речь?

Старшие Поспеловы не ответили, выбрав гробовую тишину вместо вопросов и ответов.

– Мы дружим год. Он учится в моей школе, в 11«Д». Вам не рассказывала, потому что не хотела слушать бредни про нацменов. Задолбалась хренью свои уши кормить, знаете ли! Сегодня он предложил мне встречаться, потому что настроен серьёзно и хочет в будущем жениться. Ты его в лицо знаешь, мама. – Люба смело глянула на товарного кассира, и голос её предательски задрожал: – Он тебе, конечно, не понравится: чёрный, чужой, да ещё и красивый! Помню-помню: от красавчиков одни проблемы, но веришь – это будут мои трудности. Сама разберусь!

– Да уж… – хрипло начала было хозяйка, но договорить ей не дали.

– Если вы за дружбу с Сэро ненавидите и стыдитесь меня, то я сейчас же уйду из дома! – На глаза от волнения и обиды навернулись слёзы. – Вам не придётся краснеть и позориться, а я избавлюсь от потребности врать и мучиться. Смирюсь и переживу!

Выкрикнув наболевшее, Люба развернулась и стремглав вышла вон, не оборачиваясь. Едва забежав в комнату и закрыв дверь, девочка в истерике разрыдалась. Отпустив нервное напряжение на волю, она успокоилась и лихорадочно начала собирать вещи, ожидая, что с минуты на минуту взрослые нагрянут с ругательствами и рукоприкладством.

Но прошёл час, отсчитывал минуты второй – никто по её душу так и не явился. Школьница успела набить ранец одеждой на первое время, вытащить из тайников деньги и припрятать их частями по всему прикиду во избежание непредвиденных крупных потерь. Когда ручка двери наконец задёргалась, тихоня уже была во всеоружии, готовая выпрыгнуть в форточку при малейшей угрозе.

– Да что за ерунда! – заворчала в коридоре Григорьевна. – Заедает и заедает, рухлядь, а починить некому! Доченька, милая, открой, пожалуйста! Поговорить с тобой хочу.

Редко когда в Александре просыпалась мать любящая и нежная. Это нечастое явление запомнилось девочке ноюще-щемящей тоской в груди. Смутное и непонятное, это чувство навещало Любу между воспоминаниями о побоях, оскорблениях и унижениях от самого близкого и дорогого человека.

Старшеклассница помогла открыть дверь. Шура вошла, несмело глянув на родное дитя.

– Присяду? – Хозяйка указала неуверенным кивком на кровать.

– Конечно. – Люба отошла к подоконнику, где за занавеской прятался набитый рюкзак.

– Значит, год с цыганом дружишь…

– Год, да. – Она смело посмотрела на маму. – Братья классные! Имир и Сэро. Друзья их – тоже. Мне нравятся! Никто не обижал – наоборот, поддерживали и выручали. Благодаря им моя жизнь изменилась в лучшую сторону.

– Ибрагимовы – хорошие люди, – заговорила мать, едва тихоня замолчала. – Порядочные. Ответственные. И дети у них, надеюсь, такие же.

От услышанного Любины глаза внезапно полезли из орбит – настолько велико было её удивление.

– Они же тебе неприятные…

– Почему это? Приятные, – заявила Шура, сделав лицо кирпичом. – Жаль только, что цыгане. Лучше уж армяне, ну что поделать!

– Цыгане, армяне! – возмутилась подросток. – Мама, ты как на рынке, блин! Никто, кроме тебя, о таком не парится! Все дружат, общаются, работают. Одна ты всё обвиняешь, злишься, кривишься! Сколько можно?.. На меня в школе как на дуру отбитую из-за таких взглядов смотрят! Будто на Луне живём, ей богу!

– Обидно мне, что ты скрывала гульки с сыновьями Алмаза! Не понимаю! Зачем обманывала?!

– Не хотела получить по шапке. И за то, что они мальчики, и за то, что цыгане, и ещё за что-нибудь.

– Чего зверем меня выставляешь? – встала в защиту Григорьевна. – Зла тебе я никогда не желала! Уберечь хотела! От дурного! От ошибок молодых, которые потом ни спрятать, ни смыть. Боялась, что соблазнит, дурёху, красавец какой, обрюхатит, сбежит, а тебе мучиться да от людей гнилых попрёки терпеть! Женская доля – сначала сладко, потом больно, а ничего не исправишь!

– Понимаю, мам.

– Хотелось мне, чтобы тебя никто не смел обидеть! Опыт свой передавала. Рассказывала же, как в школьные годы влюблена была в популярного красавчика! А он и со мной встречался, и с другими девками втихомолку гулял! Мне люди доносили, в глаза тыкали его изменами, только вот я любила, страдала и терпела. Больше всего боялась, что ты в такой же капкан попадёшь. На смазливую рожу позаришься, а потом рыдать в три ручья будешь!

– Мама, я прекрасно помню истории про бабника Мулько и его враки…

– Не повторяй моих ошибок, пожалуйста! – взмолилась Шура и непроизвольно наклонилась, будто тянулась к подростку. – Взвесь всё, продумай!

– Постараюсь.

– Этот Сэро – плут, ещё тот прохвост! Я таких на своём веку перевидала ого-го сколько! Сразу видно – первый парень на деревне! Наглый, бесстыжий, море по колено! Ветреный, несерьёзный! Его обещание жениться вилами на воде писано! Или женится, пузо тебе состряпает, а потом бросит с грудным дитём на произвол судьбы! Свалит к цыганке – поминай как звали! Мулько мне тоже много в чём клялся!

Люба улыбнулась, отошла от подоконника, присела на стул. Шура с тревогой наблюдала за ней.

– Из-за Сэро бросить школу хотела, так?.. Хорошо он тебе голову вскружил!

Дочь продолжила молчать, и пенсионерка разошлась пуще прежнего:

– Мы с батькой погутарили и вот что надумали… Это не дело, Любонька! Нельзя бросать пожилых родителей на произвол судьбы! Куда я, немощная, без тебя на старости лет останусь?.. Сойдешься с Сэро, допустим. Пусть тогда он к нам жить идёт! По хозяйству помогает, пока молодой, глупый да бестолковый!.. А что не так? Дом у нас большой, комната для вас есть! Куда тебе к ним? Столько ртов в одной хате!

– Ма…

– Не нужна там будешь, не надейся – у них старшая лохудра на выданье и младшие гаврики подрастают!

– Мам…

– Будет этот Сэро голожопым, без кола и двора! Попомни моё слово! Такая свора наследничков!

– Слушай…

– Главное, диплом получи, беременеть не вздумай! А пока учиться будешь в институте, я за ним присмотрю, не переживай! Он у меня не забалует!

– Мама, успокойся, пожалуйста! Я за пять месяцев не забеременела! – дерзко перебила её Люба, сжав от злости кулаки. – А в дальнейшем тем более не собираюсь.

Шура обалдела. Она беспомощно захлопала ртом, как пойманная рыба, выброшенная на сушу. На кислом её лице хороводом сменялись ярость, унижение, непонимание, надежда, огорчение, стыд.

– Ты…

– Да, мамочка. Я такая. Всё верно! Спала с цыганом. Но ты не переживай! – Равновесие, что держалось на честном слове, подло и некстати покинуло девичий разум. Школьница затряслась, словно осина на ветру. – Предложение встречаться пока мною не принято. А поцеловал он меня без спроса, не удержавшись. Бывает! Ничего плохого Сэро мне не сделал и не сделает, поверь! Да, ты права во всём: он как граната. Непредсказуемый – не угадать, где рванёт. Будто на мине сидишь – каждое мгновение как испытание. То ли взлетишь, то ли Боженька убережёт. В школе девки по нему сохнут – он популярный, клёвый, с кучей друзей. Да вот только хрен кто из девчат Сэро за хвост поймает – руками голыми его не возьмёшь! Хитрый он, умный, изворачиваться умеет и выкручивать всё в свою пользу…

– Вот и держись от гада подальше! – подхватила обрадованная Александра, подпрыгнув на кровати и хлопнув в ладоши. – Так и знала!

– Не буду я от него шарахаться, потому что Сэро – офигенный друг. – Тихоня скрестила руки на груди и недовольно насупилась. – Повторюсь: он много хорошего для меня сделал!

– Ну, смотри сама. – Женщина сдалась, осунулась и почернела. Столько было в ней разочарования, что Люба, обрадованная положительному ходу разговора и разумному поведению матери, обыкновенно скорой на расправу, испугалась.

– Посмотрела уже. Буду честной. Мне второй Ибрагимов больше нравится. Имир который. Он часто на ж/д помогать своему отцу ходит. Порядочный и ответственный он, в отличие от брата. Идёт на золотую медаль! Планирует выучиться на финансиста, переехать за границу. Хочу встречаться с ним.

– Вот как? – удивилась старшая Поспелова. – Ну, этот неплох, да. Воспитанный, вроде, культурный. Другое дело! Лучше он, чем его чудо-брат. Нравится, говоришь?

– Очень! – Люба почувствовала, как тоска по отличнику обволокла её сердце. – Веришь, мам, – Имир офигенный! Всегда поддержит! На него можно опереться в трудную минуту. Только вот…

– Что?

– Захочет ли он быть со мной… – Подросток, осунувшись, в отчаянии воззрилась на мать.

– Эх, судьба-судьбинушка! – Хозяйка протяжно вздохнула, задумчиво подпёрла рукой подбородок. – Всю жизнь боялась я, оберегала от того, к чему в итоге ты и пришла.

– Мама, я всё понимаю…

– Нет, доченька, не понимаешь. Юная слишком! Спасибо, что созналась про близость с этим… Если бы я о шашнях от посторонних узнала, с моста бы бросилась. – Шура обвиняюще зыркнула на дочку. – Пробуй охомутать Имира, так и быть, раз облюбовала. Может, что путное и получится. Хочу, чтобы ты счастлива была. Чтобы прожила жизнь не как я. Чтобы каталась сыром в масле, а не пахала лошадью. Чтобы дети благодаря хорошему отцу достойные образование и воспитание получили.

После скомканного, невнятного диалога по душам, где одна преследовала цель отговорить и вернуть на прежний путь, а другая – убедить, признаться и получить хоть какую-то поддержку, обе Поспеловы не смогли ночью сомкнуть глаз.

Любу трясло, что за один день её трусливая жизнь внезапно перевернулась вверх дном. Ей не только пришлось раскрыть все карты, но ещё и удалось остаться живой и невредимой.

Александра Григорьевна же, лёжа в кровати, горько плакала и много думала. Вспоминала нищее, голодное детство, борьбу за место под солнцем. Сколько травли пришлось ей пережить, чтобы встать на ноги и доказать всем, кто в неё не верил, насмехался и не считал за человека, что она, голодранка Шура Поспелова, живущая на чердаке бывшей бани, может догнать, превзойти и оставить позади глотать пыль.

Намного больнее было ей вспоминать, на какие жертвы пришлось пойти, какие выборы сделать, чтобы влиться, угодить местному старшему поколению, стать своей, чтобы признали, приняли и прекратили смотреть свысока. Как были брошены две подруги-татарки и поменяны на коренных казачек, что так и не приняли её за свою. Как пришлось разойтись в разные стороны с хорошим приятелем, мальчиком-адыгом, лишь бы соседи рожи не кривили. Вспомнила Григорьевна, как мать поедом ела её за то, что после танцев юную Шуру проводил разок парень приличный, порядочный, симпатичный – вот только казах. Мол, местные смеются, порченой обзовут! Дочь послушалась, позволила себя сопроводить парню из состоятельной кубанской семьи – и еле ноги от него унесла.

Женщина с тоской подумала о несостоявшемся муже Юре, пожалела, что не хватило ей воли уехать навсегда с ним в солнечный Казахстан, где бывшему жениху дали приличную работу с повышением по карьерной лестнице. Поспелова прожила на южной земле тяжёлую безрадостную жизнь, окружённая желчными, неумными людьми. Кому она столько лет пыталась угодить, ради чего?

Товарный кассир страдала, расстраивалась, причитала, обвиняя коренных в жестокости, а приезжих клеймя неудобными да «не такими», не принимая лишь одной истины – проблема была не в окружающих, не в их происхождении, а в тех решениях, что принимала она лично.