Любовь Васильевна Поспелова, вернувшись из поездки к окрестностям Геленджика, провела остаток времени совершенно прозаично. Когда почти под полночь вернулись с ж/д убитые трудом родители, девушка крепко сопела в кровати, видя десятый, ничем не примечательный сон.
Утро так же было будничным и совсем не интересным: старшеклассница встала со звоном гадкого железного будильника, оделась-умылась, съела хлеб с маслом вприкуску с чаем, прихватила портфель и вяло зашагала в сторону школы, с глубоким неудовольствием ожидая океан непрошеного внимания к своей вчерашней выходке.
До школы № 7, в итоге, дойти ей было не судьба. На полпути тротуар перегородил дёрганый пацан, вылезший из ниоткуда, сунул в руки свёрнутый вчетверо листок в клетку.
«Забей на уроки! Нафиг они нужны? Жду в парке, где качели. Нам давно пора серьёзно поговорить. Не подведи. Приходи, Люба!»
Витиеватый неровный мелкий почерк с кучей закорючек. Будто девочка-модница из XVIII века писала. Пацана-почтальона и след простыл. Да и слава Богу – странный он, физиономия уголовничья. Поспелова занервничала. Через братка ей мог передать записку только Сэро, но этот вариант её душа, жаждавшая иного, в надежде отметала прочь.
«Может, Имир передумал и захотел помириться?.. Ну а чего? Мне же повезло вчера: Кабан предъяву забрал! Вдруг, пришёл, наконец, мой звёздный час! Возможно же, что Имир простил меня? Ну пожалуйста, Боженька! – взмолилась девушка, стараясь заглушить параноидальный голос, вкрадчиво шептавший с издёвкой другое: – Тебя ждёт конкретный разбор полётов, деточка! За всё ответишь! Косточки не соберёшь! Забыла, дурашка, какая у парка слава дурная?!»
Местный парк являл собой небольшое по площади насаждение, в котором не особо разгуляешься – далеко не лес, но и не культурная поляна. Когда-то, подозревала Люба, территория его была в разы больше да гуще, но люди всё подкрадывались, отбирали у массива землю, строили свои халупы, прокладывали дороги, прорубали внутри тропинки, сделав зелёную область совсем скромной и лишив её первозданной непорочности.
У того края, что был ближе к администрации (ну и, соответственно, покультурнее, чем оставшаяся часть), расположились звезда Вечного огня и Монумент памяти героям Великой Отечественной и гражданской войн. Монумент представлял две стелы – массивные столбы, устремлённые вверх. На памятнике были вырублены гигантские лица солдата второй мировой и красноармейца. Площадку вокруг выстлали плиткой, ныне постаревшей от времени и заросшей в щелях густой травой.
Василий Михайлович рассказывал Любе, тогда ещё первоклашке, что во время оккупации фашисты вырыли на месте Вечного огня глубокую яму и на её краю расстреливали построенных в шеренгу станичников. Кто-то сразу погибал от пули, а кто-то, раненый, падал вниз и оставался погребённый под телами, что всё сыпались и сыпались на дно. Яму с жертвами захватчики засыпали землёй, и, по словам очевидцев тех времён, холм из-за заживо погребённых несколько дней дышал и стонал. Тихоня к Вечному огню и Монументу относилась с трепетным почтением и испытывала каждый раз, попадая на площадь Памяти, скорбь и грусть.
Буйство парковой растительности никто не курировал. Густой, зелёный, плотный из-за поросли молодняка и старых стволов, парк смотрелся как кусок дикого леса посреди поселения. Здесь можно было играть в прятки, не опасаясь, что тебя легко найдёт водящий (если вообще найдёт). Единичные центральные дорожки изредка присыпали ракушкой, остальные же тропки являлись самоходными, протоптанными любителями, – узкими да плутающими.
Благодаря густоте и укрывистости станичный парк в 90-е стал плацдармом для драк, изнасилований, ограблений, поножовщины. Из пострадавших в милицию обращались единицы: честь и кубанская гордость не позволяли показаться униженным и оскорблённым перед местными. А кто-то просто боялся непонимания, попрёков и осуждения. Но кота в мешке не утаишь, и молва о дурной роли парка в росте местной преступности облетела махом народ, преувеличив да приукрасив всё до безобразия. Александра Григорьевна, наслушавшись баек, перемешанных с реальными случаями, боялась зеленого участка как огня и предостерегала Любу не то что гулять посреди запущенной растительности, но даже проходить поблизости.
Другие родители были не столь пугливы и осторожны. Поспелова то и дело слышала в разговорах одноклассников, как они поздними вечерами тусили в парке и распивали пиво или что покрепче. Варька Илютина с непринуждённой лёгкостью, будто это нечто естественно мирское, хвасталась, как кентовалась на облезлых лавочках с местными ширягами да одалживала у них по крепкой дружбе туго свёрнутый косячок.
Там же, у одной из границ парка, находился местный клуб-бар «Торнадо» – магнит для молодёжных посиделок, центр выходных дискотек, скопище станичной школоты. Чёрная воронка из пьянок, разборок и незащищенного секса в тени деревьев. А ещё точка драйва, безудержного веселья, танцев до упада, новых знакомств. Туда вход Любе осторожной матерью тем более был воспрещён.
Для Поспеловой бесценным местом в запущенном парке были старые советские аттракционы, куда и позвал её для серьёзного разговора хозяин записки. Поставленные во времена очаковские, аттракционы покатали и развлекли немало станичных детишек. Стальные и монолитные, они в 90-е оказались заброшенными и никому не нужными, а товарищи, плюющие на сохранность народного имущества, быстро разломали, распилили, растащили всё, что можно было более-менее легко спереть. Осталась лишь высокая монументальная «Ладья» и «Ромашка», влитые намертво в землю, плюс ещё пара остовов от других каруселей. Яркая краска потускнела, облупилась. Петли и механизмы душераздирающе скрипели, но покататься ещё было можно. Ветви деревьев, забывшие, что такое обрезка, прятали одинокие железяки среди одичалой растительности. Мелкие же жестяные коряги укрывала высокая колючая трава.
Школьница присела в одно из сидений «Ромашки». Кто-то здесь лазил на постоянке: утоптанные заросли возле качелей, сонмище бычков и мусора. Поспелова брезгливо вздрогнула.
Позади зашуршала трава от быстрого шага чьих-то ног. Люба не успела обернуться, как ей поспешно из-за спины закрыли глаза.
– Сэро? – осторожно спросила она.
– Другого кого-то ждала? – насмешливо ответили ей.
– Да нет, так и знала, что ты позвал! – Тихоня с облегчением выдохнула, услышав в бархатном голосе ласковые нотки. – Ладони куревом знакомым пахнут! Уже наизусть запах выучила!
Повеса обошёл девушку и сел на ржавое сиденье впереди.
– Что у тебя с руками?! – охнула школьница, едва взглянув на приятеля.
– А, это! – Сэро быстро припрятал сбитые костяшки в карманы ветровки, неловко улыбнувшись. – С велосипеда упал.
– Прямо кулаками?!
– Да. Бывает. Все с велосипеда падают.
– Ты ими будто по асфальту протащился! Жуть какая! Дай посмотрю!
– Ну уж нет! Жирно будет. – Ибрагимов сгорбил плечи, чтобы поглубже запрятать руки в куртку. – Давай пластинку сменим и поедем дальше? Здесь всё-таки не пункт скорой помощи.
– Хорошо, проехали, как скажешь. Ты позвал поговорить по-серьёзному. – Школьница в волнении смешалась. – Что-то случилось?.. Имир послал тебя, да?
Сэро, не успев подать и звука, знатно попутал.
– При чём здесь Имир?.. Уже увидеться с ним успела? Когда? Вечером вчера или с утра?
– Э-э-э-э, нет, давно его не видела, если честно.
– Почему тогда решила…
– Ой, не заморачивайся! – Поспелова поняла, что попала впросак. – Это мне что-то в голову ударило!
– Ничего страшного, – улыбнулся юноша. – Тогда давай к делу?
– Давай, – несмело брякнула Люба и в ожидании напряглась: – Что за серьёзный разговор?
Повеса смущённо опустил пушистые длинные ресницы и по-детски робко поджал губы.
– Знаешь, Люба, позавчера был год, как мы с тобой впервые столкнулись.
– Да ну?!.. Где?.. На мосту?
– Нет. На уроке химии, когда наши классы вместе согнали. Забыла?
– Не особо. Времени много прошло и немало чего случилось. – Девушка равнодушно пожала плечами.
– Да, деньков утекло знатно, верно! Но, понимаешь, мы оба уже не те, что были тогда. Изменились. Веришь, я помню, какой тебя на том уроке увидел с задней парты: корявой серой старомодной мышью. Чудилой. – Он поднял на Любу чёрные умные глаза. – Сейчас же удивляюсь, как умудрился тогда ошибиться с оценкой!
– Сэро, я реально год назад так и выглядела. – Сверстница грустно усмехнулась.
– Выглядела – не выглядела! Не важно. Внешность – лишь оболочка, а мне только со временем дошло. Конкретно в отношении тебя. Истину эту я, в принципе, давно назубок знал и успешно её к людям применяю. Но вот к тебе цеплялся. Одежду высмеивал, поведение, зависимость от мамы, место по жизни, как будто имел на это право.
– Твои насмешки мне помогли посмотреть на себя со стороны.
– Люба, мне всё равно стыдно. Я поступал по-свински, потому что было по приколу. Казалось, что, если постоянно щипать и издеваться, ты станешь податливее и проще. Бред! Лучшее в тебе проявляется не из внешнего напускного, не из кокетства, цветочков, помад, размалёванных глазок, мини-юбок и каблучков, а через поступки. Например, со временем стало ясно, что ты не сливаешь и не меняешь. Что веришь в друга, даже когда он лажает. Что находишься рядом не «потому что», а «вопреки». Стабильная. Я вел себя как урод, а ты всё равно оставалась поблизости. Будто веришь в меня больше, чем я сам, и прощаешь мою убогость. Не нужны тебе дискотеки, пьянки и толпа, чтобы жить и кайфовать от жизни, потому что у тебя есть ты сама. И этого достаточно. Ты, конечно, ещё та актриса и недотрога, чем порядком бесишь, но если тебе удобно, пусть будет так.
– Расписал ты, конечно! Ну, с недотрогой согласна. А вот насчёт актрисы… Сэро, на себя бы в зеркало посмотрел!
– Эй, детка, я не ты, а ты – не я. Каждому своё. Я говорил о тебе, а не о себе.
– Это ловко щас ты выкрутился!
– Умею, плаваю, применяю. И ты это знаешь, как и то, что умна, но иногда думаешь задницей, как летом в супермаркете. То прозорлива, то наивна до тошноты. В общем, хочу сказать, что уважаю тебя и невероятно рад, что наши дорожки пересеклись в прошлом сентябре.
– Сегодня день комплиментов, правильно понимаю? – с иронией хмыкнула тихоня, краснея от откровений, к которым была совсем не готова.
– Сегодня день серьёзного разговора, – поправил брюнет и положил руку ей на колено. Старшеклассница невольно обратила внимание на жуткие сбитые костяшки, покрытые багровой коростой, смуглую кожу, всю в порезах и царапинах, и невольно вздрогнула. – Спустя год я, глядя в глаза, искренне хочу сказать: ты очень красивая, Люба! Красивее всех девочек не то, что в школе – в городе! И для меня точно нет равных тебе.
Поспелова от услышанного покрылась испариной и большими розовыми пятнами, а от внимательного взгляда повесы заёрзала на месте в притворной попытке поразглядывать местность.
От Ибрагимова её напряжение не укрылось. Толком не спавший из-за тревожных раздумий, Сэро здорово переживал. Для него каждая произнесённая фраза была подвигом, потому что он позволил себе быть честным с девушкой, решив по-настоящему открыться. Старшеклассник твёрдо намеревался поставить все точки над i в отношениях с подругой и привести их диалог к общему знаменателю.
– Люба?
– Да? – отозвалась она, будто проснувшись, и несмело посмотрела на него.
– Прости меня за всё, пожалуйста! За грубость, за насмешки, за то, что втягивал в опасные переделки. За те случаи, где был неправ и…
– Сэро, тебе не за что извиняться! – прерывающимся голосом перебила его ровесница, начав трястись от неловкости. – Было и было! Давно ничего не помню! Всё прошло, забылось и уже не важно! Я реально рада с тобой подружиться, счастлива, что стала частью твоей компании! Познакомилась с девочками, Денисом, ещё с Имиром…
Школьница затихла, вспомнив об отличнике, и погрустнела. Повеса не стал терять время зря. Он резко встал, заставив древнюю карусель отвратно заскрежетать, и подал ей руку.
– Пойдём!
– Куда?
– Мороженое поедим! Если прогуливать школу, то на чётком расслабоне!
Люба рассмеялась, приняла его руку, и старшеклассники, бодро раскидывая ногами в разные стороны высоченную осоку, двинулись прочь из парка.
Тема разговора сменилась с откровений на болталку обо всём да ни о чём. Выпускники ели в кафе пиццу, запивая её молочными коктейлями, наслаждались шариками мороженого в стеклянных вазочках, смеялись и шутили, помня, что впереди выходные и расслабиться позволительно. А в это время старшая школа № 7 гудела, словно потревоженное шмелиное гнездо, едва сторож открыл ранним утром её двери. Драка Ибрагимова и Коробкина была у толпы на устах, школота возбуждённо тряслась, выискивая новые подробности, жадно смакуя детали. «Поспелова» в каждом углу стало именем нарицательным. Новость закручивалась в мудрёный морской узел, сплетня собирала слой за слоем выдумки и байки, наматывая шире обороты.
Но ни забияка, ни виновница случившейся потасовки не догадывались, что в своё отсутствие стали героями дня в школьных кулуарах. Люба, расслабившись, наблюдала за повесой. Теперь она воспринимала жгучего красавца не так, как прежде, и это её изумляло. Раньше в её глазах Сэро был богом, эталоном, недостижимым идеалом, невозможной тайной мечтой, фигурой для воздыхания и несмелых надежд. Но за прошедший месяц что-то в ней сломалось, а, возможно, за утёкший год она просто повзрослела.
Второй раз за последнее время повеса заиграл для Поспеловой новыми красками. Она вдруг заметила, что Сэро ребячлив, дурашлив, игрив и наивен, будто в ранние свои годы забыл прожить детство беззаботно и легко, а теперь оно без разрешения вылазило там, где не просили. Пока подростки болтались вдоль парка, цыган успел поласкать и перегладить с десяток бродячих собак, и столько в этом было нежности и доброты, что поневоле приходилось умиляться рядом с харизматичным нахалом, стряхнувшим приевшуюся маску недосягаемой звезды. А ещё одно открытие потрясло Любу до глубины души: красавчик, хоть и знал себе цену, на самом деле был равнодушен к своей вкусной, экзотически красивой внешности. Брюнету намного ценнее было нечто иное, но он пока сам не понял, что. Может, забыл. А возможно, попросту потерял.
Подростки вышли к старому кинотеатру, стоявшему мрачной чёрной махиной между универмагом и Домом культуры. Дюжина невысоких ступенек вели к площадке перед грязными стеклянными дверьми. Потрёпанная афиша предлагала станичникам посмотреть на выходных «Титаник» и «Американский пирог» за пятьдесят рублей.
– На «Титаник» ползала смело соберётся, – заметил Сэро. – Фанатов немало в городе имеется. Сопли распустить и слезу утереть пойдёт! «Американский пирог» – для ишаков.
– Не нравится? – поинтересовалась удивлённая Люба.
– Не-а. – Ровесник скривился. – Хрень озабоченная! Какой вменяемый пацан ведёт себя так, как они наснимали?
– То есть ты смотрел?
– И что?.. Моё мнение от этого не изменится. А ты смотрела?
– Да, ещё когда с Лыткиной общалась. Это было в восьмом классе. Катя пришла с Камиллой и Аней, заодно меня подтянула. Также явилась пара мудрёных девах с первой школы. Они весь фильм ржали как умалишённые! Мне было неуютно. Не из-за фильма – я смеялась вместе со всеми. Им весело – и мне за компанию.
– Чего неуютно было-то? – спросил Ибрагимов, ласково глядя подруге в лицо.
– Чужая я была. Понимаешь, они всё накрашенными пришли, модно разодетые. А я как прошлогодний сорняк: ни беседу прикольную поддержать, ни выглядеть наравне.
– А может, это они до тебя не дотянули? – усмехнулся он. – Припереться размалёванной фифой в замшелый сельповский киношник, чтобы кого-то зацепить, – наивно. Тоже мне, приём высшего общества!
– Кстати, да! – спохватилась школьница. – В зале, кроме нас, никого не было!
– Вот то-то ж! – прыснул Сэро. – И, знаешь, «прикольная беседа» – точно не про тебя. А вот увлекательная, познавательная, даже поучительная – гораздо ближе. Думаю, было неуютно, потому что ты другая, непохожая. Плюс, уверен, девки вели себя не очень – свысока, ехидно, возможно, даже грубо.
– Было дело. – Люба огорчённо потемнела.
– Вишенка, это их трудности и выбор быть гавном, не твой. Я вижу тебя иначе. На мой взгляд, надо быть очень сильной, чтобы выдерживать жёстких предков и придурковатый класс в придачу. Ты не сломалась, не прогнулась, а просто спряталась. Я вкурил, почему твой лучший друг – библиотека. Понимаю, что нуждаешься в защите.
Люба подняла на него расстроенные благодарные глаза. Сэро взял её за подбородок, ласково погладил по щеке.
– А я готов тебя защищать.
– Хочешь, сказать, что…
– Что ты мне нравишься. Да. Очень! Признаюсь и сдаюсь с потрохами. – Брюнет вздохнул, доверчиво посмотрел на неё. – Устал вилять. Весь год фигнёй страдаю! С меня хватит.
Тихоня задохнулась от шока. Такого расклада она не ожидала. То, о чём позабылось мечтать, вдруг свалилось на неё, словно мешок с мукой, и выбило прочь из седла.
Как не вовремя! Как же всё не вовремя! Если бы Сэро признался раньше, многое сложилось бы иначе. Перед внутренним взором непрошенно выплыло суровое лицо отличника, его спина, как он уходил прочь ранним сентябрьским утром, разочаровавшись в ней и её обещаниях. Взгляд девушки потускнел, потупился, лицо вытянулось.
Ибрагимов, не зная подоплёки, видя, как Поспелова хмурится, решил, что недостаточно убедителен.
– Люба, я хочу, чтобы ты стала моей девушкой. По-серьёзному.
– Это как-то…
– Никак. Если мы встречаемся, я выбираю тебя и только тебя. Не веришь? Понимаю, заслужил. Сам хорош! – Сэро посерьёзнел. – Если согласишься, я прекращаю все свои тусовки. Учёбой займусь. Думаю поступить на дизайнера или модельера-конструктора – всё равно тайком кайфую от шитья, шмоток и торговли!
Старшеклассница, не удержавшись, с иронией улыбнулась:
– Сэро, верность в отношениях – не про тебя. Ты как весенний снег: вроде, выпал, а уже нет – растаял! То здесь, то там. Хватит тебя на пару недель, а мне потом краснеть, как Виноградовой, и оправдываться, почему меня парень кинул. Лучше предложи кому другому…
– Я разговариваю, не с «кем-то другим», а с тобой! – Повеса нахмурился, задетый за живое. – Серьёзные отношения я не предлагал ещё никому. Тебя, сестрёнка, знаю год, уверен в тебе, а в своих чувствах – тем более! Не хочу ни с кем тебя делить, не хочу думать, что ты можешь с кем-то гулять, что будешь без меня. Хочу, чтобы мы были парой. Готов измениться ради твоего выбора и доверия. Если родители будут против или начнут давить, готов помочь поступить учиться в другом месте, работать и обеспечивать тебя. Деньги зарабатывать умею, ты в курсе.
– Ну, блин…
– Если предки крепко быканут, свалим вместе в Краснодар! Я найду работу и жильё. Летом поступишь в техникум, потом в вуз. Разберёмся! Если смущает, я готов расписаться.
– Где? – не вкурила Поспелова.
– В ЗАГСе, – решительно ответил брюнет, смотря ей прямо в глаза.
Челюсть её молниеносно отвисла тряпкой. Она широко распахнутыми глазами смотрела на брюнета и понимала, что более вдумчивым и основательным ещё его не видела. Кроме увиденного ранее ребёнка, доверчивого и весёлого, искреннего и щедрого, плавного и гибкого, словно шут-циркач, в её мыслях напрочь теперь застрял третий образ повесы. Ибрагимов, оказалось, способен на раз-два бросить всё, разорвать привычное и выбрать новое, неизвестное.
– Сэро, – наконец заговорила она, справившись с потрясением.
– Да? – нетерпеливо отозвался он, жаждавший ответа пуще глотка воды.
– Я тебе не верю.
– Почему?
– Конечно, ты убил меня наповал своими словами. Но я видела твоё поведение с другими. С Наташей. С Камиллой. С красотками из школы. Нагляделась на тебя на днюхе Конохина. Не хочу быть очередной. Даже в качестве официальной девушки, или вообще жены! Мне такое не надо. Я любительница книг и домашних посиделок. Предпочитаю оставаться на прежнем месте. Хватило по горло звёздной славы, когда в школе узнали о нашей дружбе. На отношения у меня силёнок не хватит.
– Говоришь так, будто бы я собрался таскать тебя по всему селу как личную безделушку или музейный трофей! – поспорил Ибрагимов. – Люба, если я предлагаю встречаться, значит, хочу лишь тебя. Только тебя. Никого другого! Догадываюсь, какие слова надеешься услышать. Раньше мне надо было их сказать.
Тихоня внимательно уставилась на него. Парень подошёл близко, взял обеими руками её бледное лицо и ласково произнёс:
– Я люблю тебя, Люба. И скрывать этого больше не собираюсь.
– Сэро, тем не менее я не могу ответить тебе сейчас! – Школьница, чувствуя, что губы её пересохли, а почва уходит из-под ног, согнулась от переизбытка эмоций в коленях.
– Тогда обещай подумать. – Повеса улыбнулся, наклонился и крепко её поцеловал.
Девушка не нашла сил сопротивляться. Она чувствовала язык парня, горький привкус хороших сигарет, что он недавно выкурил. Этот вкус ей не понравился. Имир не курил, а последние поцелуи Дена она толком не помнила из-за ударившей в кровь выпивки. А ведь когда-то она яростно грезила о близости с повесой, об отношениях с ним у всех на виду, о его признании в чувствах. Надо же, как всё изменилось! Произошедшее, кроме шока и волнения, никакого отклика в её душе не вызывало.
А поцелуй всё длился и длился. День постепенно переходил в начало раннего вечера. Сентябрьское солнце жарило вовсю. Площадка перед кинотеатром, щедро залитая его лучами, пыхала духотой и пылью. От перекрёстка доносился рокот проезжавших машин. Кто-то, топавший по тротуарам, громко смеялся. Сэро целовал Любу щедро, жадно, от всей души, наслаждался моментом, а она смиренно отвечала и недоумевала от своего равнодушия.
Что-то отвратно лязгнуло. Подростки прервали поцелуй, решив глянуть на источник шума.
– Здрасьте! – брякнула Поспелова, широко распахнув зенки. Сэро глянул на подругу, потом перевёл взгляд на того, с кем девушка поздоровалась.
Пожилая невысокая кривоногая женщина в платочке, поправляя два жестяных ведра на ручках уставшего от жизни велосипеда, попыталась притвориться, что спешилась с агрегата не просто так, а по серьёзной причине.
– Здрст, – неуверенно прошепелявила она в ответ, блуждающими перепуганными глазёнками ещё разок осмотрела парочку, неуклюже сиганула на седло, поспешно оттолкнувшись от земли, и, виляя, покатила прочь.
– Это баба Клара, – пояснила тихоня. – Живёт при въезде. Дом красный, маленький!
– Понял. Её огород тянется от начала переулка до твоей фазенды. Специально остановилась, думаешь?
– Конечно. – Люба зло усмехнулась. – Убедиться, что именно дочка Поспеловых бесстыже с пацаном целуется! Вот же обезьяна! За сынком-алкашом своим лучше бы смотрела, курва!
– Проблемы будут? – Ибрагимов бережно взял её за талию.
– Будут. – сухо ответила старшеклассница. – Придётся выкручиваться. Матери донесут. Типа заботятся, неравнодушные, а на самом деле чтобы посмаковать чужое горе.
– Давай останешься у меня с ночёвкой? – предложил брюнет. – Мои против не будут, а там решим, что с твоими родителями делать.
– С ума сошёл?! – перепугалась она, представив лицо Имира, когда повеса притащит её к себе в хату. – Мало, что соседка спалила, ещё и домой на ночь не явлюсь! Да меня расчленят заживо, едва нос покажу, солью посыплют и собакам скормят! Опять мама додумается… Ай, блин, не важно! Короче, если маму приступ накроет, то я откинусь следом, лишь бы позор по станице не собирать!
– Люба, спокойно! – заволновался Сэро. – Если будет проблемно или опасно, то я сделаю всё, чтобы тебя это не коснулось! Варианты мною уже предложены, выбор остался за тобой. Мы с этим разберёмся. Я разберусь!
Поспелова скептично воззрилась на него, понимая, что юноша даже не догадывается, на что способна Александра Григорьевна, лишь бы защитить и отстоять своё. Новость от вездесущей вонючки-соседки её подкосит, дай Бог чтобы в могилу не унесла! Счёт шёл на дни, часы, минуты. Плюс закон подлости: если матери моча стукнет именно сегодня утащиться с кассы раньше, чем солнце зайдёт, то она непременно нарвётся по пути на поганую шоблу, трущую замшелые сраки на лавочке Петуховых.
Подростки спешно расстались на берегу реки. Ибрагимов быстрым шагом ушёл своей дорогой, а тихоня присела на скамейку под ветвями плакучей ивы и принялась мучительно думать. Дилемма требовала от неё смелого твёрдого решения, и оба варианта этого решения должны были оказаться в итоге не поражением, а победой.