До Любиного сознания лишь через несколько дней докатилось понимание произошедшего тем злополучным сентябрьским вечером. Суть ссоры, как и её малейшие детали, испарились из памяти, словно талая лужа под палящим солнцем. Зато остались душегубной наградой фатальное чувство вины, вгонявшее в депрессию, да безвозвратный груз морального долга перед родительницей, у которой, казалось, невозможно было отмолить прощение.

Александра Григорьевна ходила по дому с фиолетовым запёкшимся шрамом на шее, словно с олимпийской медалью, – гордо, высоко задрав голову, будто самолично спасла от неминуемой гибели не одно поколение Амурских тигров. Лишь её лицо, с лихвой утонувшее в трагедии случившегося, без обиняков напоминало школьнице, какая же она безобразная дочь.

Они после ни разу не обсудили материнскую попытку повеситься. Да и зачем? Тихоня ужасно мучилась и неистово каялась, занимаясь в мыслях остервенелым самоедством. Товарный кассир упивалась драматизмом своего положения и выразительно молчала. Обе вернулись к прежней модели отношений: послушная, вечно неудобная, виноватая, беспрекословная дочь да усталая, всегда недовольная, загнанная тяготами горькой злой судьбы мать, навечно обиженная как на мир, так и на всех, кто попался ей под руку на нелёгком жизненном пути.

«Хорошо что я ничего не сказала про Имира. Она бы и меня убила, и убилась сама – никого бы не пожалела! Что я наделала? Что же наделала?!»

Уродливая полоса на родительской шее пугала её до дрожи, напоминая о непослушании. Ужас, что она жестоким поведением чуть не сгубила родную кровь, едва-едва не оказалась убийцей, отравлял существование и загонял в ад бесконечной вины ещё злее. А если бы у Шуры рука не дрогнула? Какой бы был позор! Весь город бы гудел, что мелкая неблагодарная дрянь довела несчастную маму до петли – и не было бы на белом свете ей места после такого преступления.

Ровно через неделю возле домика, заросшего плющом, встретились вновь ранним утром тихоня и отличник. Разговора не состоялось. Ибрагимов с первого взгляда всё понял и диалог вести не стал. Он в принципе ожидал отрицательного исхода, хоть и ставил мизерную надежду на Любину отвагу, в которую не так давно перестал верить. Парень хоть когда-то накрепко и заглотил девичью удочку с любовной наживкой, на самом деле по своей натуре не был романтиком.

Любе, позеленевшей от полученного стресса, с трясущимися обескровленными губами да глазами, красными от постоянного плача, больше всего хотелось, чтобы Имир, любимый Имир, который всегда подбадривал и поддерживал, сейчас оказался на её стороне. Чтобы обнял и приголубил. Чтобы сказал, что она в случившемся не виновата. Он был нужен ей как никогда.

Но брюнет, однажды преданный и оскорблённый, не способен был даже на каплю сочувствия, хоть и заметил разбитое состояние прошедшей первой любви. Учёный горьким опытом, он предпочитал предательство не прощать. Школьник, если и соизволял давать второй шанс, то делал это с такими процентами, что «прощённый» попадал в бесконечную кабалу, выплатить которую было почти невозможно.

Через пару минут Ибрагимов развернулся и пошёл своей дорогой. Люба не стала его ни звать, ни догонять. Выбрать между двух огней для неё оказалось непосильной задачей.

Последующие несколько дней ещё больше провалили школьницу в прострацию и сказались на учёбе. Одиннадцатиклассница поклала знатный болт на домашние задания и с полным наплевательством преспокойно получила пышную горсть двойбанов. Началась первая волна контрольных за месяц. Поспелова просидела на важных уроках ленивым чурбаном, сдав по звонку пустые работы. Следом были нагло прогуляли дополнительные по основным предметам. Школьный пофигизм дома выливался тихой истерикой в подушку через немые слёзы да мечтами убиться о стену.

Тотальная вина перед пострадавшей матерью сменялась на безграничную тягу к Имиру – и обратно. Через мать девушка получила жестокий урок – не только она, желая достичь цели, способна выкинуть любое безумие. А через отличника усвоила урок другой – не все мужчины похожи на папу и готовы прощать двойную игру.

Страдания по желанному отличнику сопровождались тоской, душевными мучениями и морем пролитых слёз. В отношения мечталось вернуться больше жизни, а провоцировать маму на новые оказии совсем не хотелось. Быть с одним, переступив через другого – невозможно. Перебирались по крупинкам воспоминания: редкие совместные прогулки, походы из школы, посиделки у речки в тени ив, на крыше цыганского сарая, близость из-под палки, тьма душевных разговоров, специально пропущенные звонки через соседей – и Любе было мало, ведь насладиться утерянным и прожить всё заново никак не получалось. Гибкая память потихоньку подтирала эмоции и детали, оставляя девочке лишь горе покинутого одинокого человека.

«А толку? Ничего не изменишь», – расстроенно шмыгнула носом она, наблюдая за одноклассницами, что беззаботно сплетничали за партой впереди. Счастливые, блин!

– Я возьму линейку? – культурно попросил юношеский голос из-за спины.

Поспелова, из хмурых дум вернувшись в реальность, подняла голову. Незаметно подошедший, Степанченко, выразительно приподняв красивые чёрные брови, вежливо произнёс ещё раз:

– Можно? Твою линейку? Мне пару линий у Инны в тетрадке начертить…

– Прямо-таки взять больше не у кого?! – неожиданно взбесилась сверстница, побагровев от ярости. – Весь класс перед носом! Бери не хочу! А ты опять ко мне лезешь! Хотя бы в этом году отвали от меня!

– Ты чего?! – напрягся Тим, не ожидав налёта от бывшей груши для битья, что неделю сидела за партой молчаливым истуканом. – Люба, я просто…

– Насрать! – она подскочила с места, словно ужаленная. – Вечно чё-то надо! Дневник дай! Слово не скажи! Рожу не показывай! На месяц молчания, смотрю, хватило?! Опять Коробкина просить вступиться, чтобы ты наконец мне спокойно доучиться дал?

11 «А» застыл. За годы учёбы забитая, тихая, домашняя Поспелова не нападала на лидеров не то что в открытую – косые взгляды не бросала. После громогласной дружбы с близнецами в её поведении тоже ничего не поменялось, и вспышка агрессии была из рук вон выходящей – непривычной, странной, пугающей.

Тимон понурился и отступил на шаг. Отбитые в конце весны внутренности дорого ему дались – теперь в его глазах красавица Люба стоила куда дешевле собственного здоровья. О злополучном майском вечере он хорошо помнил – перейти ещё раз дорогу Ибрагимовым в обнимку с Коробкиным не стоило грёбаного куска пластика. Да и когда-то желанная, не раз обиженная им одноклассница выступала уже не в той роли, что прежде. Иерархия поменялась. И тем не менее поведение девушки выходило даже за новые рамки.

– Отошёл от меня, козлина!

– Я и не подходил!

– Тупой, да?! Сказала – отошёл!

Нежная фиалка Люба будто выпила озверина. Опухшее лицо, красные глаза с налитыми мешками век, обветренные губы, злой бесноватый взгляд – всё выдавало в ней человека, потерявшего границы и нормы. Не зная, что девушка порвала с Имиром – худшим его кошмаром, Тимон откровенно её опасался, уверенный, что ровесница знатно попутала педали от безнаказанности. Но и ронять себя при остальных было делом постыдным.

– Люба, ты охренела?! Я лишь попросил линейку! Не хочешь давать – не надо! Только не ори!

– А то что? – тихоня, когда-то не умевшая произносить слово «нет», зловеще отодвинула стул и воинственно шагнула навстречу. Нервное напряжение, не прожитое и не отжитое, требовало выхода – любого. Контроль потихоньку отпускал поводья.

– А то по роже съезжу, мало не покажется! – разозлился шатен, не собиравшийся терпеть хамство и терять перед наблюдавшими одноклассниками авторитет. – Берега попутала, да?! Я линейку попросил! Линейку, мля, а не бабла занять!

– Само собой. – Поспелова едко усмехнулась. – Сначала линейка, потом наезды и предъявы, потом – тёмные углы, где свидетелей не будет, а затем? Что затем, Степанченко?! Как ты привык рулить, а?! Опять ждать, когда ты выследишь меня, полезешь целоваться и лапы свои поганые под мою юбку засунешь?! Пошёл нахер, извращенец! Не приближайся, слышишь?! Суй свой мерзкий язык в хлебалку Таран, ведь она твоя ненаглядная подружка! И линейку у неё клянчь, раз жопу ей лижешь, а не у меня!

Степанченко побелел, остолбенев от непрошеного разоблачения былых грехов, а потом, осатанев, крепко пихнул ровесницу в отместку. Люба от сильного толчка полетела на парту сзади, обрушила её с грохотом и упала следом сама. Другая девчонка от боли остановилась бы, остыла и расплакалась, но не в случае Поспеловой. Тихоня зверем подпрыгнула из корявой позиции лёжа и налетела на Тимона злобной фурией.

Школьник не успевал уворачиваться – сверстница, остервенело повизгивая, дралась всеми конечностями. Плевки, ногти, пинки, оплеухи, удары кулаками без разбору и логики – психопатское месиво завалило опешившего шатена, тянувшего дать нормальную сдачу, хотя одна увесистая пацанская затрещина вернула бы мигом девушке разум на место.

Люба не помнила, как лупила не отвечавшего ей Тимофея, как разбила ему губу и подбила глаз. Не заметила, как несколько парней еле отодрали её от побитого ровесника, скрутив руки да с горем пополам оттащив в сторону. Она не слушала нотации разъярённой Валентины Борисовны, впавшей в шок от открытия, что воспитанная Поспелова может подраться, как последний маньяк.

Тихоня молча стояла у доски. Вопли классрука пролетали мимо ушей. На класс девушка смотрела пустым взором и никого не видела. Плакать не хотелось. Говорить что-либо – тоже. Бортник всё орала и орала, взывая к её совести и девичьей чести, угрожая директором, родителями, исключением из школы. Урок литературы был сорван. 11 «А», сидя за партами тише воды ниже травы, одурело молчал – всем было страшно оказаться на месте преступницы.

Степанченко промакивал платком распухшую губу, сочившуюся кровью. Левый его глаз заплыл и не открывался. Если бы юноша, гоняя в прежние времена безответную Поспелову из угла в угол, хоть раз представил, что роли могут поменяться, возможно, изменил бы стратегию поведения. Оказавшись в роли жертвы, чей рот неумелым кулаком разбила прошлая затравленная добыча, парнишка недоумевал, насколько оборзела девка, едва оказавшись под крылом цыганских криминальных рож.

Нотации Валентины Борисовны ещё сотрясали стены, когда пасмурная Люба вдруг, не дожидаясь ничьих разрешений, пошла к своему месту, без лишних слов собрала рюкзак и – плюя на угрозы классрука, требования пожалеть о содеянном, одуматься да раскаяться – стремглав вышла из кабинета, вдрызг разорвав перед 11-м «А» шаблон примерной воспитанной девочки.

***

Прошло больше четырёх часов с момента самовольного ухода с литературы. На Солнечный 27 топать хотелось меньше всего. Точнее, возвращаться домой Люба вообще не думала. Но и идти больше ей было некуда.

Прячась в потайном месте на берегу Ерика, которое весной доверил ей влюблённый Имир, старшеклассница всё думала и думала. Припрятанных денег было предостаточно, чтобы забрать документы из школы, не дожидаясь бесед с директором да всяких позорных исключений, свалить автостопом в другой край России, найти дешёвое жильё и обосноваться как-нибудь. Идея была бредовая, но девочку вполне устраивала. Имир теперь ей враг, мама обижена, а после драки в школе вообще возненавидит, друзей нет – за что цепляться?

Решившись на отчаянный шаг да более-менее собравшись с духом, не раздумывая о последствиях, школьница вернулась в пустой дом, вытащила припрятанное добро из нычек, переоделась в удобные вещи, собрала в рюкзак самое, на её взгляд, необходимое и потопала в сторону окраины.

Видимо, наступил особо неудачливый период в жизни Поспеловой, потому что буквально через пару минут храброго голосования на обочине она умудрилась наткнуться на Коробкина.

«Чёрт!» – выругалась отчаянная беглянка, возмущённо наблюдая, как мотоцикл лихо выполняет разворот и радостно едет в её сторону.

Денис знатно удивился, когда, едва он притормозил, ровесница с кирпичным лицом повернулась задом и шустро пошла прочь.

– Люба, стой! Куда же ты?.. Люба! – юноша спешился и побежал следом. Только он догнал и положил руку ей на плечо, как она развернулась и с психу толкнула его в грудь со всей своей девичьей дури.

– Пошёл нахрен!!!

– Что…

– Пошёл нахрен, предатель!

– Предатель?!.. Что за херня?! – Коробкин обомлел, не вкуривая ситуации, и замер столбом. – Объяснись-ка! На связь не выходишь, дозвониться невозможно – я чем-то тебя обидел? В чём моя вина?

Поспелова гневно засопела. Жажда задушить голыми руками того, кто разрушил навсегда её отношения с Имиром, требовала крови и жертвоприношений. Не хотелось теперь ни дружбу с Деном водить, ни строить из себя порядочную домохозяйку, ни притворяться неприступной королевой снежной, ни с приятельницами соревноваться. Чувства и привязанность к нему протухли и пропали напрочь. Люба знала, что Денис бросил Ленку и теперь свободен. С Натой тоже покончил после их поцелуйчиков поздним сентябрьским вечерком. Подружки были разбиты горем и не понимали, чем не угодили парню, внезапно их кинувшему без объяснения внятных причин.

– Ты, придурок, наставил мне, блин, засосов на шее! Кто тебе разрешал?! Кто просил?.. Предал меня и опозорил! Всю жизнь мне сломал! Ненавижу тебя, урода!

Коробкин обалдел.

– Слушай, я не помню… Времени столько прошло, да и было всё на нетрезвую голову… Сентябрь заканчивается, а ты до сих пор молчала! Почему сразу не сказала?!

– Сама, блин, не знала! Пока…

Тихоня зажмурилась, вспомнив комнату отличника, зеркало на дверце шкафа, его взбешённое лицо, свои невнятные потуги объясниться да всё исправить, – и невольно расплакалась.

– Мама поймала? – додумался ровесник и расстроился не меньше её.

– Да, – солгала школьница сквозь слёзы, не представляя, как можно сознаться в том, что случилось взаправду.

Денис в порыве чувств взял её за руку, притянул к себе и крепко обнял. Люба, запутавшаяся во лжи, дебрях вины, самоедстве и метаниях совести, наконец получив поддержку, не оказала сопротивления, а прижалась в ответ и дала волю чувствам.

– Прости меня. – Коробкин нежно поглаживал её по русой голове. – Нам тогда было хорошо. Никто ни о чём не думал. Мне жаль, что тебе вылилось это боком! Обещаю больше так не делать. Куда, кстати, собралась?

– Ну-у-у-у… – Растерялась она. – Просто…

– Торопишься? Дело срочное?

– Нет, вроде бы.

– Тогда исправим твоё настроение? – Юноша улыбнулся и взял зарёванную подружку за щёчки. – Поехали к морю! Прям щас! Давай?!.. Не всё же убиваться из-за противной мамашки!

– Нет, не хочу. – Тихоня вспомнила, что вообще-то злилась, и снова надула губы.

– Люба, обещаю вымолить твоё прощение хорошими поступками! Любое желание исполню, какое хочешь! – Денис ласково посмотрел в её серые угрюмые глаза. – Поедем? Меня как раз приятель с девушкой за городом ждут. Прокатимся, ты сменишь обстановку, развеешься, а там решим, как с твоей мамой поступить. Идёт?

«С моей мамой, ага! – Школьница нахмурилась. – Ай, была не была! Терять уже нечего. К Имиру путь закрыт. Хоть катайся с Деном, хоть не катайся – ничего не изменится. Имир не примет назад. После моря сразу свалю отсюда, утром и след мой простынет!»

Коробкин, обрадовавшись одобрительной девчачьей улыбке, помог ей сесть на мотоцикл. Мотор взревел. Мимо пролетали машины, сады, дома, школы, огороды, электростанции. Ветер развевал одежду, железный конь рычал, набирая обороты на пустынной местности. Поспелову ждал только один неприятный сюрприз – парой друзей оказались неформалка Исакова и её бородатый парень-рокер, здорово смахивавший на медведя.

Молодёжь приехала на умеренно лесистый холм. Вид давал прикурить: лазурное море внизу лениво хлесталось пенными волнами о берег, вдали виднелся Геленджик, на горизонте край водной глади упирался в алеющее небо.

Парни достали пиво, развели костёр, стали жарить сосиски. Люба, недовольная присутствием одноклассницы, отошла в сторону, только это ей мало помогло.

– Знатный шухер ты закатила! – безо всяких обиняков восторженно подскочила к ней Исакова с банкой пенного. – Давно пора! Тим, наверное, от мамки родной по жопе ремнём так не огребал!

– Чё такое? – заинтересовался Коробкин, услышав громкие Алесины возгласы.

– Да Любка сёдня Кабана отлупила, прикинь?! – заорала неформалка и визгливо расхохоталась. Длинные чёрные пряди её разлетались от ветра, будто змеи на голове Медузы Горгоны. – Отметелила так, что тот еле с пола поднялся! Повалила его и давай буцкать!

Ден, не поверив ушам, отвлёкся от сосисок.

– Алеся, прикуси язык! – шикнула Поспелова, готовая со сраму прыгнуть с обрыва прямо на голые острые камни.

– Ой, да ладно! – Девушка поощрительно похлопала её по плечу. – Тебя теперь весь класс боится! После твоего охрененного побега прямо из-под носа придурошной Вали только ваш махач толпа и мусолила, ах-ах-ах! С этого дня 11 «А» будет при упоминании твоей фамилии ссаться, сраться и креститься! Ты у нас, оказалось, Рембо на всю голову!

– Он опять нарывался? – обеспокоился шатен. – Мне вмешаться?

– Нет, – поспешно отозвалась Люба, стыдясь своего утреннего поведения. – Это на меня что-то нашло вдруг…

– Нашло?! У него рожа твоими кулаками размалёвана похлеще, чем бешеный рой пчёл разукрасить бы смог! Степанчик на одноглазого Джо похож, у которого губа-дура не закатывается, ах-ах-ах!.. Тим, между прочим, претензий не имеет. – Исакова затянулась сигареткой. – Чувак попросил Ботник не трогать ни тебя, ни твоих предков и замять ситуацию. Типа сам виноват, всё прощает!

– Да ну?! – Поспелова очумела, не ожидав от бывшего гонителя самаритянства. – Почему?

– Потому что мужиком вдруг стал, – ответил за Алесю шатен, чмокнул тихоню в щёчку и насмешливо усмехнулся.

– Хах! Если честно, не знаю, – пожала плечами ровесница, пока парень-рокер укутывал её пледом. – Может, совесть проснулась… Ден прав: Тимон, видимо, реально повзрослел! Давно пора!

Люба, радостно выдохнув, задумалась. Получается, ей не нужно теперь сбегать на край света. Степанченко не собирается катить бочку, даже потуги Борисовны угомонил, взяв всё на себя. Мама ничего не узнает, значит, ненавидеть её сильнее не будет. Баба с возу – кобыле легче! За драку ей было неудобно, но перед Тимоном ни на грош не совестно. Давно надо было его поколотить – оказалось, это даже приятно.

– Слушай, – шепнула Алеся, едва парни отошли подальше, чтобы посмотреть с обрыва на Чёрное море. – Ты кричала сегодня, что Степанченко тебя домогался! Это…

– Правда, – подтвердила сверстница, ни капли не смутившись. – Знаешь, он меня реально за годы учёбы достал! Побыстрее бы вонючая школа закончилась! Ненавижу!

– И ты об этом молчала?!

– А что, орать надо было на всех углах?!

– Пожаловаться, мля!!!

– Кому?!.. Бортник?.. Ей похрен. Мне бы никто не поверил! Свидетелей не было. Ты, Алеся, никому об этом тоже не говори!

– Почему?

– Стрёмно потому что. Не хочу, чтобы меня лошили до конца дней за то, что…

Девушки затихли, приметив приближение пацанов, и больше к этой теме не вернулись.

Солнце зашло за горизонт. Похолодало. Ветер стал колючим и резким. Сосиски были съедены, пиво почти допито. Молодёжь, вволю натрепавшись о всяком да налюбовавшись на закат, пуская клубы дыма, нагорланившись песен под гитару, начала собираться, решив прекратить релакс, дабы вернуться домой пораньше.

– Смотритесь офигенной парой, – брякнула Исакова, хитро прищурившись, вытряхивая покрывало от сора. – Я и не знала, что вы вместе! Такие прикольные! Когда сошлись?

Поспелова порозовела. Ден хмыкнул, смутившись, обнял подругу, покрепче прижал её к себе и нежно чмокнул в макушку.

– Она сегодня была не в духах, а я ни за что не бросил бы её одну в сложную минуту. А море всегда успокаивает. Едва тоска заедает или жизнь дрозда вставляет, качу к волнам – и мне становится хорошо. Теперь хорошо и Любе. А когда нам обоим по кайфу – что может быть лучше? Мы же для того и нужны друг другу, чтобы поддержать в трудную минуту, верно?

– Верно! – хором повторили Алеся с парнем и поцеловались взасос прямо при свидетелях.

Школьница не решилась оспорить предположение ровесницы насчёт отношений с Коробкиным. На её взгляд, уклончивого витиеватого ответа Дена было вполне достаточно, дабы Исакова поняла, что они не более чем друзья.

Поспелова попросту не подозревала, что проблемы, воспринимаемые ею ещё вчера за конец света: ссора с Имиром, попытка матери наложить на себя руки – были не более чем разминкой перед оным. Как снежный комок, запущенный недалёким туристом с вершины горы, всё набирает и набирает опасную массу, катясь вниз к склону, чтобы смертоносной лавиной размазать у подножия всё живое, словно манную кашу по тарелке, так и ситуация из лжи и закулисных игр, безответственно созданная Любой ради целей, непонятных даже ей самой, наконец накопила разрушительную силу и теперь готова была обрушиться на головы всех, кто в этом веселье вольно или невольно поучаствовал.