Слепая, нежданно свалившаяся влюблённость лишила юную Поспелову доброй трети инстинкта самосохранения. Последний его жалкий остаток всё же притормозил старшеклассницу на опасном скользком пути разговоров с матерью. Порядок выполнения условий от Имира она решила поменять местами, дабы подвести неподготовленную мать от меньшего зла к большему.

– Сдурела, Любка?! – вспылила товарный кассир, едва несовершеннолетняя дочь с размаху бухнула на её усталую голову свои блаженные планы. – Белены, что ли, объелась?!.. Как до такого бреда можно додуматься только было?! Год учиться осталось! Не для того я тебя, баранью остолопину, десять лет канифолила, чтобы дешёвая шкура твоя по ПТУ зассанным болталась!

Женщина, выпавшая в осадок от спонтанного заявления отпрыска, надулась грозной бочкой, готовая защищать бесценный одиннадцатый год обучения в школе № 7 любой ценой. Девочка, подняв ничего не подозревавшей матери давление своим громким требованием, понимала, что быть войне, и смело приготовилась драться до последней капли крови.

Между ними никогда не было разумных спокойных диалогов, в которых подросток могла бы отстоять свои желания – не то что предъявить. На Солнечном 27 единственно правильной, неоспоримой являлась позиция старшей Поспеловой. Любое противное мнение, неповиновение или, сохрани Боже, тщедушная его попытка карались в зародыше – беспощадно, остервенело, без права на помилование.

Шура в семейной вотчине выстроила настолько радикальный тоталитаризм, что взбалмошное заявление несмышлёной школьницы вырвало у неё почву из-под ног. Люба, её замечательная послушная Люба, вдруг хочет уйти из школы! Бросить всё да исчезнуть в никуда! Почему? Как? Зачем? Ведь ничего не предвещало беды. Девочка училась, примерно себя вела. Что пошло не так? Огорошенная, перепуганная, Александра, не умевшая, да и не желавшая вести конструктивные диалоги, взаимовыгодно договариваться, идти – Господи упаси – на компромиссы, была взбешена до безобразия.

Бразильский страстный сериал, чьего продолжения кассир этим вечером трепетно ждала пуще манны небесной, оказался позабыт-позаброшен. Василий, оставшийся на ж/д в ночную смену вместо выходного коллеги, в назревшем семейном балагане участвовать никак не мог. Да и зачем? Григорьевна обходилась без помощи малахольного мужа, когда продавливала безжалостным паровым катком домашние интересы.

– Что плохого в ПТУ? – поспорила девочка. – Закончу, смогу работать по специальности и одновременно учиться на заочном в вузе! У меня будет две корочки!

– Бредни собачьи! Откуда понабралась их дурья твоя башка?! – Женщина подскочила с дивана, не заметив, как измученный пульт от телевизора, перемотанный скотчем, жалобно треснулся об пол. – А-а-а, знаю! От подружки-шалавы понахапалась гавна всякого! С кем поведёшься – от того и наберёшься! И как скоро мне ждать, когда ты прошмандовкой по помойкам побираться будешь?

– Нет у меня в подругах никаких шалав! – вспыхнула тихоня, задетая за живое, приученная оправдываться с незапамятных времен за несовершенные грехи.

– Прям-таки нету?! А вульгарная лохудра с красными патлами? Сразу видно, подстилка кабацкая!

– Ната нормальная! В институт сама поступила! Школу хорошо закончила! Стипендию получает! Зачем наговариваешь? Вечно тебе из моих подруг никто не нравится!

– Выбирала бы нормальных – слова бы поперёк не сказала! А то всё отребье домой тащишь! В приличных семьях девочки шваль десятой дорогой обходят, а ты одну шушеру паршивую собираешь! Что Лыткина со своей толстой мамкой озабоченной, что шлюха Наташа! Одна Виноградова нормальная, и то с тобой якшаться не стала, потому что цену себе знает! Казачка всё-таки породистая, достоинство ронять не хочет! А ты к босоте голожопой липнешь! Бросить школу она размечталась, морда кобылья! Я тебе брошу, шавка сиволапая! Идиотка малахольная! Мозги курячьи совсем прогнили! Когда скурвиться успела?!

– Хватит обзываться! – заорала Люба, распалённая праведным гневом, не выдержав лавины оскорблений. – На себя посмотри! Учиться в школе я не буду! Ненавижу и свой класс, и Бортник, и нашу станицу! Один уроды вокруг! Сказала, свалю – значит, свалю отсюда!

– Да кто тебя любить-то заставлял, ослина пустоголовая?! – Хозяйка, изогнувшись, подпрыгнула зверем к ней. – Твоя задача – учиться, а не любови искать! Не пущу никуда! Не думай даже! Кому ты, каракатица, будешь в том ПТУ нужна?! Щас школу бросишь с дури, потом локти кусать будешь, только не достанешь! Лишь бы деньги родительские зря потратить да кровь мою пить!

– Наоборот, радуйся, что сдриснуть из хаты хочу! Всё равно бы через год сбежала восвояси, а так завтра с утра пораньше ноги моей здесь не будет! Некому станет денёчки твои старческие портить! Заживёшь без меня припеваючи!

Железнодорожница позеленела от озвученной перспективы. Даже призрачная возможность потери контроля над ребёнком, зависимым и подчинённым, вгоняла её в мученическую тоску.

– Под забором с голоду сдохнешь, неумеха ленивая! Руки из жопы! – надавила она на излюбленную тему дочкиной несостоятельности, через которую всегда выигрывала. – Ведь палец о палец ударить не способна, кулёма!

– Научусь! – прилетел смелый уверенный ответ.

Александра, перепугавшись не на шутку, видя, что подросток не играется и настроена серьёзно, зигзагами заметалась по залу. По телику объяснялись в чувствах симпатичные бразильские актеры, впервые не получившие от старших Поспеловых должного внимания к своей вовлекающей игре.

– Что за кровопийца?! Откуда столько жестокости к родной матери? Кормила, поила, а что в ответ?.. Ведь, глиста ходячая, как в масле сыр катаешься! Вконец зажралась! Чего не хватает-то?!

– Жить, мама, хочу, а не тухнуть плесенью! – выдала Люба со слезами на глазах. – Хочу днюхи нормальные с кучей друзей, а не четыре стены вместо праздника!

– Ишь ты! – Подбоченилась старшая и со злой насмешкой выпалила: – То-то правильно мы гостей не звали и твоим хотелкам не потакали! И без того оборзевшая вымахала!

Выкрикнутое – чисто из страха, бессилия, пусть и в пылу ссоры – поранило тихоню без ножа. Яркие, счастливые дни рождения для неё были тщетной, несбыточной мечтой, и материнское циничное признание в пустой экономии да намеренном затворничестве усугубило укоренившееся чувство ненужности в родном доме.

Александра, подметив, что злое слово возымело эффект, распалилась пуще прежнего и, пока подросток не очухалась от пойманной слабины, швырнула в неё свою рабочую сумку, завалявшуюся в кресле со вчерашнего дня. Вещь грохнулась мешком о стену, затем шмякнулась на пол, разбросав из нутра всякую ерунду: огрызки печенья, несвежие носовые платки, мятые купюры да грязные монеты, склянки с валерьянкой.

Следом за сумкой подлетела родительница и врезала дочери, успевшей увернуться от сомнительного снаряда, несколько проворных размашистых оплеух. Десятиклассница, попутав от болючих ударов, начала лупить в ответку.

– Ах, вот как ты, дрянь малолетняя, с матерью?! – Шура, охолонув от сдачи, отступила и, собрав губы в тоненькую бледную ниточку, сжала кулаки. – Чего несёт тебя восвояси? Жизни красивой захотела? Беги-беги, там таких только и ждут, чтобы по рукам пустить! Заработает она! Понятно, чем! Жадная до денег мерзавка! Всегда слюни на чужие гроши пускала! Учиться не хочу, трудиться – тоже, жениха ей богатого подавай! Бездельница! Вернись с ублюдком в подоле, попробуй, – ноги поотрываю!

– Не вернусь! Сдохну под забором, а назад не приду! – заголосила Люба, вовсю включившись в перепалку и забыв о первоначальной цели. – Ты учила, что мужика надо побогаче захомутать! А сейчас орёшь, что я дешёвка! Вот и выйду за нищего, чтобы тебя потешить!

– Батюшки святы! Совсем скурвилась, полоумная?!.. Правильно Элка говорила, что тебе в дурдоме место! В смирительной рубашке жизнь никчёмную закончишь! Ненормальная! Господи, за что?! Неужели мало я лишений хлебнула, что ты выродков-детей мне подкинул?! Изверги! Чем я заслужила на старости такое наказание? – Григорьевна всплеснула руками, взбешённое лицо её исказилось гримасой горя, боли и страданий. – Поедом жрёте! Всё дай и дай, а как мать родную послушать, ума-разума взять, так грязной сракой поворачиваетесь! Хамите, будто я вражина, чужой человек! В чём я грешна, что вырастила уродов моральных?! Со скотиной так не обращаются, как сын и дочь – со мной! Неблагодарные! Лучше удавиться, чем сволочей в детях иметь!

Женщина разрыдалась. Громогласные завывания заполонили зал, и Любе показалось, что через открытую форточку причитания уже привлекли внимание соседей. Испугавшись, тихоня попыталась успокоить мать, но не тут-то было. Александра раненой косулей метнулась к выходу на улицу – чудовищные всхлипывания и стоны выкатились жуткой руладой во двор.

Девушка, волнуясь, побежала следом. Видя, как заплетаются ноги обиженной родительницы на порожках, она постаралась подхватить её под локоть, но тщетно. Грузное тело старшей Поспеловой мученически грохнулось на колени посреди ступенек, женщина мешком покатилась вниз, в мольбе задирая руки к небу.

Через облезлую рабицу виднелись сальные рожи нелюбимых соседей. У Лосей были гости – сборище сомнительных персонажей совсем не гражданской наружности. Шура, будучи всегда тем самым человеком, что накрепко убеждал дочку ни под каким предлогом не выносить сор из избы, от лицезрения гадостной компашки алкоголиков, воров и тунеядцев, запричитала кошмарным рёвом ещё громче, чем внутри дома.

– Никому я не нужна! Стакан воды никто на старости лет не поднесёт! Вырастить изверга! Эгоистка треклятая, ни в грош мать не ставишь! Родила дрянь на свою голову! Ничего святого нет! Живу в аду из-за дочери-кровопийцы! Свинья неблагодарная! Только и можешь, что в гроб меня загонять, со свету сживать! Умру, люди добрые тебя сгноят, что мать не берегла! Позорься, скотинушка, позорься, как ты с родными обращаешься!

Школьница застыла, красная как рак, не зная, куда деться со стыда. Лоси, забыв о выпивке и сальных разговорчиках, гнусно ржали. Вопли Григорьевны, несомненно, были слышны на участках других соседей, что как раз вечерком ковырялись в огородах, готовя землю к холодам.

Юной особе хотелось провалиться под землю от срама, лишь бы не быть невольным участником концерта. Она покусилась успокоить истерившую женщину, но та разошлась не на шутку. Железнодорожница и раньше позволяла себе орать на мужа и дочь за стенами хаты, но то, что происходило сейчас, случилось впервые, и подросток не знала, как реагировать. На хозяйской коленке, ударенной о бетонный скол ступеньки, образовалась ссадина, знатно сочившаяся кровью.

– Умру, раз никому не нужна! – исходилась криком на всю улицу товарный кассир. – Пусть тебе, неблагодарная, совестно будет, как мать родную довела до ручки! Хорошие дети так не поступают! Руки на себя наложу!

– У тебя рана! Я йод принесу! – выпалила школьница, вконец растерявшись от публичного унижения, и побежала в дом за лекарством.

Одна комната, вторая – раствор, что употреблялся Поспеловыми направо да налево, как назло испарился из всех доступных мест. Найдя с горем пополам остаток его на дне баночки, завалявшейся в столе отца, тихоня вышла наружу, но матери на прежнем месте не оказалось. Она обошла огород, палисадник, сараи – никого.

– Мам?! – позвала девочка, встревожившись. – Мама! Мамочка! Ма-а-а-а-а-ма-а-а-а!!!

Пустота и пугающая тишина. Никаких звуков с соседних участков. Лосей с бригадой приспешников куда-то ветром сдуло. Люба бродила и бродила, не понимая, в чём дело, куда делась мать. Шумел орешник, от прохладного ветра юное тело зябло. Воображение виновато рисовало безрадостные картины. Школьница дёргалась, металась, в страхе сжимая руки на груди, слабо надеясь на хороший исход.

«Может, просто вышла к кому из соседей? Сидит там и жалуется? Пусть лучше проклинает меня у Чумака в хате, чем…» – Выпускница не успела додумать мысль до конца, как со стороны огорода хмурой тенью вышла Александра Григорьевна.

На ней не было лица. Бледная, суровая, как изваяние надгробного памятника, Поспелова старшая, увидев всполошенную заплаканную дочку, неожиданно произнесла:

– Чего ты, доченька?! Убивалась тут, наверное? Иди сюда, золотце!

– Я тебя везде искала. – Девочка несмело подошла к товарному кассиру и нырнула в её крепкие щедрые объятья. – Где ты была?

– Неважно. Не думай об этом.

Подняв взгляд, тихоня застыла. На шее матери, ровно посередине, проходила ожерельем свежая вспухшая запёкшаяся полоса.

– Что это?!

– Ничего. Мелочи. Не обращай внимания. Пойдём в дом?

Щёлкала секундная стрелка настенных часов, которые хозяйка когда-то задорого выкупила у толкача зарубежного эксклюзива. Приобретённая вещь оказалась бракованной – маятник, ради которого щедро раскошелилась Поспелова, висел бесполезной сосулькой и ходить не собирался.

Дамы уселись на диван. Бразильский сериал закончился. Вместо него нагнетал обстановку ведущий новостей.

– Что с твоей шеей? – повторила девочка волновавший её вопрос.

– Эх, доченька! – Григорьевна обвиняюще глянула на неё. – Довела ты меня, что я жить расхотела. Это след от верёвки. Повеситься я думала.

Люба сглотнула. Рот её, не в силах выдать хоть какой-то писк, намертво запечатался.

– Петлю надела, хотела прыгнуть, но одумалась, – продолжила Шура. – На кого я тебя, дурёху, оставлю?

Дочка заревела. Красивое личико перекосилось в гримасе ужаса, отчаяния и повинной безнадёжности.

– Батько ни на что не годен. Не поднимет он тебя! Скатитесь в тартарары, с голоду сдохнете. Когда Лена школу оканчивала, сердечный приступ мать хватил – и что мой брат Толик? До ума дочку довёл? Куда там! Спился, к новой бабе сбежал! Мужикам доверять нельзя! Не хочу, чтобы ты, кровь родная, в шкуре Ленки очутилась! Школу надо окончить. В институт поступить. Выучиться, на ноги встать. А тогда уже о любви мечтать да о деньгах. Нечего и помышлять, чтобы учёбу бросить! Поняла?

Десятиклассница, давясь соплями, ретиво закивала.

– Место, где я вешалась, не покажу. Бояться будешь. Не плачь, Любонька! – Мама крепко прижала ревущую школьницу к себе. – Всё же хорошо! Я жива-здорова, ничего не случилось. Давай просто забудем об этом, чтобы ты не переживала, как мать до петли довела! Все ругаются, все мирятся. Я вот что скажу…

Тихоня, кое-как успокоившись, протяжно вздохнула, готовая преданно внимать любому наказу.

– Что поделать, раз мне дети неблагодарные достались! Сынуля не ездит, не вспоминает. Сколько на лярв деньжат вхолостую спускает – лучше бы мать порадовал, помог бы! Ты спишь да видишь, как из дома сбежать. Кто дохаживать родителей будет, как не дочь родная? Твоя прямая обязанность и меня, и отца доходить! Дом я строила, чтобы и ты, и брат в нём дружно жили, а не сбегали прочь куда подальше! Увидишь, Любушка: старость он доживать будет с голым задом, один, а ты его доходишь как сестра любящая. Для этого родные и нужны. Чтобы в трудную минуту руку помощи подать… Хватит реветь, всё же хорошо! Не убилась я – радуйся, а не горюй!

Юная особа в ответ шумно высморкалась в грязный носовой платок, что выпал из брошенной сумки и сиротливо валялся подле её ног.

– А за психушку помни! Элла – баба умная, херни не скажет! Смотрю я на тебя, и слова её каждый раз в ушах звенят: «Любка с ума сойдёт, будет в смирительной рубашке лежать!» Помни, что можешь загреметь, и виду, что с головой нелады, никому не показывай! Кто пронюхает – быстро в дурку тебя упечёт, несмышлёную доверчивую лохудру! Уж слишком ты глупая родилась! Безвольная, не в меня характером! Здоровье зато отменное, потому что грудью до трёх лет кормлена. А ума Бог не дал. Посмотри кто косо – губёхи обиженные дуешь! В школе не нравится… Ха! Меня по мальству соседка на всю округу в воровстве обвинила – я ей в отместку морковку на грядках выдергала и ботвой в землю засунула! Вот где характер! Не ныла из-за ерунды и на мать не дулась! Баловать некому было. Мама с рассвета до заката в колхозе, уставала вусмерть – не до потяканий было. Сразу она била – до усрачки, до посинения. И ничего – человеком я выросла! С большой буквы! Брат старший как издевался надо мною, знаешь? Всё переросла! Чем больше испытаний, тем крепче характер закаляется!

Григорьевна нахохлилась и, пожевав нижнюю губу, тоскливо добавила к своему бравому монологу:

– Если бы отец, вернувшись с войны, от водянки не помер, меня бы никто не обижал. Всё бы иначе сложилось…

Люба толком не знала бабушку по маминой линии – застала её лишь в начале своей жизни. Младенческих воспоминаний было крайне мало, чтобы описать Ульяну Филипповну. И тем не менее тихоня кое-что запомнила, хоть и говорила всем, что при жизни бабушку не застала.

Помнила, как бабуля качала её, обнимала на коленках и читала книжки. Как кормила конфетами из платочка. Слышала, как Шура бранилась на старушку за нелепые маразматические выходки, не прощала малейшую той оказию. В память накрепко вшились материны крики и нападки в адрес бессильного пожилого человека, не способного ни на здравые поступки и разговоры, ни на какую-либо самостоятельность вообще. Григорьевна орала, кидалась с кулаками на беспомощную бабульку, а она смиренно молчала в ответ, не в состоянии проявить былую власть над давно выросшей дочерью.

Если бы Александра сообразила спросить у Любы, долгожданного младшего ребёнка, что случилось в её жизни такого, отчего она жаждет бросить учёбу и сбежать подальше, поговорила бы по душам, пригрела, поняла, поддержала, приласкала вместо устроенной потасовки с воплями да издевательствами – всё бы получилось иначе. Но старшая Поспелова не умела сопереживать близким в нужные моменты, не могла. Она знала лишь те способы воздействия, которые применялись её покойной матерью. И, использовав бездумно старые, изжившие себя методы на запутавшуюся, тайно влюблённую несчастную дочь, женщина себе на будущее непроизвольно вырыла ещё глубже яму, в которой за родительскую жестокость и неразборчивость горько расплачивалась на закате лет усопшая Любина бабушка.