Карина Афанасьевна опять заболела. Поспеловой было всё равно на болячки и хвори географички, если бы не приходилось из-за пустых уроков который месяц болтаться по школе и искать занятие от безделья. Замещать тучную болезненную ленивую женщину было некому, да и директор, уставший пустозвонить перед 10 «А» за зиму, тоже это неблагодарное занятие забросил.

Одноклассники, в отличие от тихони, были нескончаемой халяве всегда рады. Мало кого волновало, как будут выставляться оценки за четверть. Главное, что можно с часок поторчать на брёвнах-лавочках под тенью школьных тополей, укрывавших школоту от приветливого майского солнца, покурить да поточить балясы. Сегодня ещё, к неслыханной удаче 10 «А», Бортник укатила в центр города на какие-то там курсы повышения, и ребята вдобавок остались без русского.

Болтаться без дела два урока подряд – вот это подарок! Гончаренко Нина, командир 10 «А», и подобные ей представители примерного поведения поклянчились к другим преподам либо взять их пораньше, либо отпустить. Полученные отказы расстроили десятиклассников, что намылились уже было сбежать вон из школы, доставшей за год.

Географию Поспелова переторчала в библиотеке, а со звонком на русский поплелась в столовую. Книжка не читалась. Уроки были выучены. Делать нечего. Скучно.

После звонка на урок столовая приятно опустела. Майская погода сманила часть одноклассников на улицу, большая же их половина открыла пустой классный кабинет и уселась бить баклуши там. В столовой осталась только Люба. Видно, никому больше не желалось нюхать доносившиеся с кухни запахи ячневой каши да варёной курицы.

Поспелова думала. Возможный приезд родной племянницы занимал все её мысли, и девушка волновалась.

Реально бок о бок Шурик прожил с Эллой года полтора из четырёх. Остальное время молодая жена скучала одна под присмотром нетерпимой свекрови на Солнечном 27, пока брат служил. От жены Александр Васильевич ушёл сам, и причина его ухода до сих пор оставалась Любе неясной: все склочные разговоры, что доносились до её юных ушей, попахивали невнятными отговорками да мелочными обидами.

Неприятнейшим воспоминанием в Любиной памяти застряла одна сцена.

Элла после ухода мужа пыталась неоднократно помириться, восстановить семейный очаг. Писала ему письма, звонила. Брат на созвон в переговорный пункт не приходил, телеграммы игнорировал, ответы не писал. Тогда невестка решилась приехать со всеми пожитками с другого края СССР на Солнечный, чтобы воссоздать разрушенную ячейку общества.

В первый день приезда Эллы на примирение с капризным мужем Люба да старшие Поспеловы с пятилетней Аей закрылись в гостиной, пока молодые в своей комнате выясняли отношения. Тут же, в гостиной, пришлось остаться новой пассии Шурика, в компании которой он прикатил разбираться с постылой женой. Девушка, не знакомая с роднёй любовника, чувствовала себя крайне неуютно, робко улыбалась и от стеснения вжималась в кресло, пытаясь исчезнуть с глаз долой. Из комнаты брата через коридор доносилось эхо ссоры.

Послышался грохот раскрывшейся двери. Затем распахнулась дверь в гостиную, и в помещение зашел Александр Васильевич. Малютка Ая, увидевшая отца, обрадовалась, спрыгнула с дивана и, распахнув ручки, полетела к родному человеку с радостным криком: «Папочка!». Папочка отвернулся, не подав и звука, будто в комнате не было сейчас никакого ребёнка, кратко кивнул любовнице: «Поехали!» – и вышел вон. Ая, застыв в полуметре от места, где только что стоял её родитель, потерянно молчала. Шурик в родной дом после ни разу не заявился.

Элла прожила со свёкрами в одиночестве больше полугода и уехала уже навсегда. Несколько лет подряд на летние каникулы к отцу, бабушке и деду приезжала только внучка.

«Ты не могла тогда ничем никому помочь, – прошептала Люба сама себе, зажмурившись от тоски. – Даже сейчас не знаешь, чью сторону занять: своей семьи или племяшки и её матери. Ая приедет, мама опять начнёт её грузить обидами и претензиями к Элле. Ая будет жаловаться тебе, когда вы окажетесь наедине, а ты которое лето подряд станешь разводить руками и пытаться остаться где-то посередине».

Ая была младше родной тётки Любы на пять лет. Разница ничуть не мешала девочкам находить общий язык и весело проводить время. Приезжавшую на лето дочь Шурик толком не навещал, сбрасывая её на плечи родителей. Но, по факту, занималась Аей только его младшая сестра.

Люба стирала за дочкой брата, кормила её, следила за режимом. Родственницы крепко дружили, секретничали, обсуждали мальчиков, смотрели телевизор, гуляли. Старшеклассница знала, что бабушка Зоя и дедушка Вова были для племянницы любимыми и дорогими людьми. Ребёнок их обожал. Бывший генерал, уйдя в отставку, купил в Челябинске две квартиры в одном подъезде, но на разных этажах. Одну – для себя, другую – для старшей дочери с внучкой. Девочка не выкисала от бабы с дедом, которые, несмотря на возмущения Эллы, крепко её избаловали. Ая получала хорошее образование и воспитание, была умна не по годам, с ней всегда было о чём поговорить.

– Я маме разболтала, – делилась год назад Ая. – Что в нашем классе один мальчик не знает дат начала и конца Великой Отечественной войны. Мама ругалась, и, чтобы я так же не тупила, посадила на 9 Мая смотреть с утра до вечера все Парады Победы и фильмы о Второй Мировой! А потом мне пришлось ей всё пересказать. Теперь я при маме вообще боюсь что-то перепутать…

«Интересно, если я познакомлю её с Ибрагимовыми, что Ая о них скажет? – улыбнулась тихоня, отпив остывшего чая из гранёного столовского стакана. – Они понравятся друг другу, уверена! Что Ая скажет о Денисе? О Нате с Ленкой? Хоть бы она приехала! Тогда это лето тоже будет спокойным. Мама не будет при «генеральской внучке» срываться на меня и отца. Когда прилетает Ая, она почти не скандалит, потому что приличное лицо боится потерять. Маме тогда нет до меня никакого дела, она перестаёт следить за мной, пилить, цепляться и искать повод для ругани. Можно будет спокойно смываться из дома и не прикрываться библиотекой, чтобы погулять с компанией… Вот лафа!»

Девушка мечтательно потянулась на стуле. В огромном доме на Солнечном с дочкой старшего брата Люба не была одна. Не была одинока, пусть даже и на совсем короткое время. Школьнице было так хорошо, просто замечательно!

Услышав звук быстрых шагов, Поспелова высунулась из-за колонны, за которой прятался её стол. Лёгок на помине! Она приветливо помахала Ибрагимову и широко улыбнулась.

Цыган, обрадовавшись, улыбнулся в ответ, подошёл и ловко, не без грации, приземлился на стул рядом. Цепь на запястье, переплетённая чёрной нитью, звонко брякнула при соприкосновении руки с обеденным столом.

– Кого-то искал?

– Тебя! Салютики! Болтаешься без дела, халявщица? Твой класс в русском хернёй страдает без любезной душки Борисовны.

– Второй урок уже. Географии тоже не было.

– Нифига! Везучие вы, блин! Нам такой малины за эту четверть ещё ни разу не перепало! Смотрю, ты, вместо того чтобы молиться в библиотеке над чтивом, выбрала шифроваться за столбом в столовой. Да ты меняешь приоритеты, детка! – Сэро расхохотался.

– С тебя беру пример, – нашлась ровесница.

– Это хорошо, – кивнул он. – Значит, скоро будешь дымить, как паровоз, в школьном толчке да клеить мужиков в «Торнадо» юбкой, едва прикрывающей булки.

– С ума сошёл?! – возмутилась старшеклассница, не ожидав подкола. – Чур меня чур!

– Да как скажешь, – спокойно отмахнулся собеседник. – Где обещанные мне пирожки?

– А где те, что ты взамен обещал?

– Пардон, мадам! Мы их все съели.

– Обжоры!

– Ну так нас восемь человек в семье, – оправдался парень. – Плюс гости… Мама пекла, Русланка – тоже, Имир несколько больших пирогов с рыбой и мясом сообразил, и всё ушло на раз-два. Хорошо в родительские дни помянули?

– На кладбище ходили, и всё. Гостей не было.

– Ясно. Пойду куплю столовских кренделей, и будем поминать вместе. Чаю ещё принести?

Сверстница согласно кивнула. Ибрагимов шустро подскочил, а через пару минут вернулся с подносом. На нём торчала тарелка с маковой булочкой, несколькими пирожками и два стакана дымящегося чая. Люба из рюкзака вытащила пакет со сдобой, что состряпала к родительским дням.

– Жареные на сковороде?

– Да. Я ж тебе говорила, что у меня духовка древняя как мамонт.

– Помню-помню. – Он подвинулся поближе, скрипнув стулом. Люба ноздрями глубоко втянула лёгкий мускусный дух молодого разгорячённого вспотевшего тела, смешавшийся с ароматом вкусных терпких мужских духов. Щёки юноши пылали румянцем.

– У вас физ-ра была?

– Ага, эстафеты бегали на улице, а потом в баскетбол гоняли. – Сэро довольно прищурился. Чёрные глаза заблестели. Бедовая улыбка заиграла на его задиристом лице, обнажив ровные белые зубы.

– А сейчас откуда сбежал?

– С физики. Училка нудит. Сил нет, надоела! – Повеса оглядел собеседницу придирчивым взглядом: – Блузка тебе идёт. Хорошо перешили!

Поспелова, не удержавшись, громко прыснула:

– С твоим явлением в мой кружок, забытый Богом, неожиданно все стали чересчур хорошо шить!

– Ах-ха-ха! Какую я шикарную пользу принёс в твой «Богом забытый кружок»!

– Ещё бы! Ходило три человека, теперь целая толпа шатается. С чего бы это вдруг?!

– Я тут не при чём, учти! – подняв указательный палец вверх, серьёзно заметил он. – И ничего плохого не сделал. Держался как мог!

– Само собой! – ласково подколола сверстница хитро прищурившегося друга.

Ибрагимов насчёт желания перешить вещи подруги своё слово выполнил. Придя первый раз аккурат после Пасхи, Сэро вызвал в ДДТ небывалый ажиотаж. Две единственные соратницы Поспеловой по кройке шитья потеряли дар речи и во все глаза, забыв о работе, таращились на него. Тихоня сочувственно наблюдала за ними и понимающе улыбалась.

Сэро был неприлично красив по мужским меркам. Слишком хорош собой, слишком обаятелен, слишком заманчив. Приход Ибрагимова завсегдатаи ДДТ не упустили: из общего коридора то и дело выглядывали любопытные, следившие за каждым его шагом – и через пару посещений количество желающих учиться шитью увеличилось с трёх девочек до четырнадцати.

Стоило отдать должное смутьяну: в швейном кружке он вёл себя на редкость спокойно и целомудренно, чем немало удивил Любу. Повесу интересовало только то, за чем он, собственно, и пришёл: снятие мерок, работа с тканью, построение выкроек, умение шить на электрической швейной машинке. Десятиклассник не стеснялся консультироваться с преподавателем, пожилой сухонькой женщиной, задавал вопросы по любому поводу и за четыре занятия распорол и ушил Любину блузку вдвое, сменил форму рукавов и воротника, украсив вдобавок последний крупными стразами-ромбами, переделал вытачки. Бывшая небесно-голубая блуза Александры Григорьевны замечательно села по фигуре, превратив девочку из несуразно одетого подростка в фею.

Ибрагимов видел, что его заинтересованно рассматривают со всех сторон – он к непрошеному вниманию привык и ни капельки не смущался. Чёрные длинные пушистые ресницы на лукавых глазах невинно опускались и робкая детская улыбка обаятельно проступала на проказливой физиономии, едва брюнет ловил на себе чей-то нескромный жадный взгляд.

– Такой милаха! – томно вздохнув, шепнула Любе одна из новеньких товарок по шитью.

Поспелова припомнила все выходки «милахи», исполненные когда-либо на её глазах, да мысленно перекрестилась.

– Рекомендую держаться на расстоянии, – посоветовала она самоуверенной товарке.

– С чего это вдруг? – насупилась та.

– Может плохо кончиться.

Девушка недоверчиво смерила токсичным взглядом Любу, что посмела дать непрошеный совет, и отсела подальше. Тихоня грустно улыбнулась, вспомнив про Камиллу и Наташу.

Выйдя с последнего шитья, оба подростка умудрились переругаться. Досталось даже Оглы, приехавшему к Сэро по делам и решившему составить им компанию.

– Говорю тебе, что вариант неудачный! – надрывалась раскрасневшаяся Люба. – Из этой ткани такой фасон юбки будет смотреться по-идиотски! Тем более на мне! Я шью не первый год и знаю, в отличие от тебя, о чём говорю!

– Ты даже не взялась за дело, а уже руки опустила! – спорил повеса. – Мне со стороны виднее! Кто из нас двоих модными вещами торгует, в конце концов?! Или тебе нравится в мамкиных бездонных манатках тонуть?

– При чём здесь это?! – вспыхнула ещё больше школьница.

– При том! – передразнил он приятельницу. – Какого хрена тогда ту парашу защищаешь?!

– Это не параша, это юбка!

– Будет юбкой, когда я её перешью.

Люба поняла, что выдохлась и спорить бесполезно.

– Илья, скажи ему!

– Да, Илья, а ну-ка давай, скажи мне!

– А я тут вообще причём?! – испугался Оглы, шедший позади и не желавший встревать в спор, но остаться нейтральным ему не удалось.

Все трое перед выходными рассобачились вдрызг и, злые, без прощаний, разбежались в разные стороны. А сегодня как ни в чём ни бывало тихоня и цыган встретились в столовой да мило продолжили дружить безо всяких экивоков и оправданий.

«Кажется, я стала вкуривать, как действительно стоит держать себя с Сэро, – иронично хмыкнула Люба, глядя на жующего ровесника. – Расту, однако!»

– Вкусные, – похвалил Ибрагимов, надкусив новый пирожок. – Зря на себя наговорила. Сладкие. Тесто удачное и не жирное. Творог с изюмом я люблю! Слушай, а давай схомячим пирожки друг друга, сложив руки крест накрест?

– Это как? – поморщилась Поспелова.

– Вот так! – он подсунул Любе ко рту свой надкусанный пирожок, взял другой рукой девочку за левое запястье и притянул её еду к себе.

– Видишь, руки перекрестились? Давай так есть!

– Зачем?! Что за хрень?! – недоумевала она.

– Типа помянем родню друг друга.

– Впервые такую фигню слышу! Нормальные люди поминают без этого странного жеста!

– Я и Ден так вчера делали.

– Быть не может!

– Не хочешь как хочешь. Мне твой пирожок вкуснее кажется…

– Вот с этого и надо было начинать, хитрый ты жук! Он несладкий, с капустой… Ой, не смотри так! Блин, будто щас заскулишь… Ай, ну ладно, сдаюсь, давай! Словно ребёнок маленький! Мы выглядим со стороны придурками…

– Да и пофиг!

Люба, чуть наклонившись, протянула руку с пирожком ко рту Сэро, тот свою – ей. Конечности пересеклись и сплелись, плотно притянув тела школьников друг к другу. Ребята укусили еду и громко заржали.

– Детский сад! – подавившись, зафыркала Люба. Она потянулась за стаканом чая, чтобы избавиться от кашля, и боковым зрением заметила Лёвочкину, застывшую в моменте на полушаге и таращившуюся на них из-за колонны широко выпученными шарами.

Поспелова побелела, чувствуя, как кровь отливает от лица, а почва убегает из-под ног.

Лёвочкина как вкопанная не моргая переводила шокированный взгляд с Ибрагимова на Поспелову, с Поспеловой – на Ибрагимова.

Сэро не растерялся и, видя такой расклад, шустро нарушил наступившую тишину:

– Чего зенки лупишь, дурилка? Из пещеры вылезла? Забыла, как люди выглядят?

– Я просто… Э-э-э…

– «Э-э-э»?!.. Бе-е-е-е! – грубо спародировал её цыган. – Мяукает она мне тут! Пшла вон отсюдова!

Надька коряво развернулась и, склонив набок голову, поспешным шагом вылетела из помещения.

– Бли-и-и-н! – вернув себе дар речи, взвизгнула Люба, подпрыгнув на месте. – Она нас видела! Видела! Мне конец!!!

Ибрагимов встал, вышел из-за колонны, посмотрел в распахнутые двери столовой вслед Лёвочкиной, что улепётывала пулей прочь, затем спокойно воззрился на подругу, ставшую бледнее смерти.

– Чего Редька сюда припёрлась, а?!.. Булку купить?.. Так купила бы и валила! Нет, надо свою любопытную гадкую рожу в зал за столб засунуть, чтобы конкретнее рассмотреть, кто там сидит и что жуёт! Ну что за тварь! – истерила Люба, трясясь от страха. – Теперь всем растранжирит! Всем!!!

– Растранжирит, – согласился юноша. – Чего душу рвёшь?

– Все же узнают!!! Весь мой класс! Ты что, не понимаешь?!

– Понимаю, Любаня, – ровным тоном продолжил комментировать он. – Но рано или поздно местные всё равно бы узнали. В курсе уже твоя бывшая подружайка, как её там зовут… Мы и так слишком долго умудрялись прятать наши тёрки. Всё тайное однажды становится явным.

– Я не хочу!!! – едва ли не плача, заголосила тихоня, мотая головой.

Сэро подошёл к ней вплотную и бережно взял за плечи.

– Чего не хочешь? Со мной общаться?

– Нет, ты что?! – тут же пришла в чувства мечущаяся школьница. – Просто боюсь…

– Чего?

– Не знаю. – Она всхлипнула и уткнулась носом в его плечо. – Я всегда боюсь.

– Чего сейчас боишься? Ну же, вишенка! – доверительно произнес юноша, поглаживая подругу по голове. – Твоей мамы здесь нет. Подбери слова к тому, что парит. Знаю, сложно, но постарайся!

– Я боюсь… – Люба засопела, тяжело дыша и дрожа всем телом. – Что они меня затравят. Живьём сожрут!

– Не затравят и не сожрут. Хватит трястись! Тебя никто не тронет. Любого, кто наедет на тебя или обидит, я лично в тубзике утоплю. Тихо, тихо! Оно того не стоит… Ну же, остынь, сестрёнка!

Ибрагимов крепко прижал к себе трясущуюся от страха подругу и продолжил ласково гладить её по русым волосам до тех пор, пока девушка не успокоилась окончательно.