– Надо будет побольше продуктов закупить, чтобы на первое время хватило, – заметила Александра Григорьевна, отпив чая. – Холодильник пустовать не должен. А то вернётся в Челябинск и будет рассказывать ненаглядной бабе Зое, что мы, голодранцы и нищеброды полуголодные, с пустым холодильником живём. Бабке её, генеральше заевшейся, я такого удовольствия не предоставлю!

– Да чего ты корёжишься, мать?! – фыркнул Шурик, потушив окурок в десертной тарелке, схваченной им с полки для использования в качестве пепельницы. – Хоть так пыжься, хоть эдак, всё равно никогда им ровней не будем. Я с Эллой прожил четыре года и выводы давным-давно сделал! Генеральская кровь на то и генеральская, чтобы с белыми ручками ходить да наманикюренным пальчиком указывать, что подать да поднести. До сих пор помню, как после свадьбы месяц жил в одной квартире с тестем и тёщей, и больше, чем мальчик на побегушках, по их мнению, ни на что не годился!

Люба перевела взгляд с его полного круглого лица, что было насквозь пропитано горьким ядом обидных воспоминаний, на выход из гостиной во двор.

На улице после Пасхи солнце жарило вовсю. Погода, видимо, решила окончательно попрощаться с весенними перепадами температуры и начала готовить кубанскую землю к знойному южному лету. За окном шелестел от майского ветра орешник, опушившийся молодой листвой. Дверь, распахнутая настежь, впускала в освещённую приветливым солнцем гостиную порывы сквозняка, обдававшего приятной прохладой семью, засидевшуюся за чаепитием дольше положенного.

Занавеска на входной двери колыхалась из стороны в сторону. Девочка некоторое время отрешённо понаблюдала за её колебаниями, подставляя своё юное личико прохладному ветру, затем снова повернулась к родным, чтобы окунуться в лоно неприятных разговоров.

На семью Георгиевых Поспеловы злились до сих пор. Георгиевы раздражали их всем, чем только можно. Тесть оскорблял своим генеральским чином. Его жена Зоя, тёща Шурика, нервировала Александру Григорьевну сыто прожитой женской судьбой. А Элла, первая жена брата, старшая генеральская дочка, если о ней вдруг на Солнечном 27 кто-то вспоминал, не заслуживала ни одного хоть мало-мальски тёплого словца.

– Эх, сынок-сыночек! Судьба твоя, судьбинушка! – с осуждением запричитала мать. – Если б ты в свои двадцать жил подле меня, а не за тридевять земель, я бы костьми легла, а белоручку эту к тебе бы не подпустила! Нацмены никогда нас, простых работяг, за людей не считали… А с её-то кровями?!.. Батька – чистый прусак! Мамка, Зойка, зажравшаяся эта – оттуда, с западных границ! Злые, как собаки! Наше племя ненавидят. Не слушался меня, сынок, по молодости, побежал за первой юбкой, вот и попался на крючок! Натерпелся попрёков и унижений… Женился бы на простой девушке – горя бы не знал!

Женщина красноречиво покачала головой и махнула рукой в знак неприязни.

– Ну что уж поделать-то теперь?!.. Глупая твоя молодость!.. За дитё только обидно: растёт у бандерлогов, куска хлеба лишнего не видит… Да и против нас они её крепко настраивают! Как Аечка не приедет – чужая! Ну не наша, совсем чужая, будто и крови русской в ней ни капли нет! А побудет с лето, к осени оттает, да вот и снова ей уезжать пора, к этим… Эх!

Люба вздохнула и по-детски заморгала. Мама замолчала, гневно поджала челюсть, потянулась было зачерпнуть ложкой прошлогоднего мёда из банки, затем передумала. Брат закурил новую сигарету и задумчиво выпустил свежую струю дыма. Василий Михайлович молча слушал диалоги жены и сына и до сих пор, за всё чаепитие, не вставил в их разговор ни единой реплики.

– Ая скоро приедет? – осторожно решилась нарушить молчание младшая сестра, потому что ждала ответа на свой вопрос больше всего.

– Да хрен его знает! – отмахнулся Шурик. – Элла Владимировна хочет, чтобы я билеты туда и назад оплатил, да ещё и в школу Аю собрал…

– Эге! Ишь какая! – тут же от возмущения подпрыгнула железнодорожница. – Всё ей дай да дай! Ненасытная!

– Ага, – согласился сын. – Я ей говорю, мол, погоди, а ты как мать что на себя возьмёшь? Всё, хочешь, чтобы я сделал: и билеты на самолёт оплатил, и содержал её здесь, и в школу собрал, и денег дал! Не много ли?.. Вот пока и спорим, кто сколько платит. Я сказал, что, мол, только билет назад куплю, да, так и быть, питание с отдыхом с меня. Не просто так Аю на всё лето отправляешь! Отдохнуть хочешь от ребёнка, для себя лето прожить, погулять!

– Вот-вот! Тоже мне, мамашка! На фиг ей дочка не нужна никогда была! – опять, не сдержавшись, перебила сына товарный кассир. – Холодная Элка и жестокая! Прусачка потому что! Жестокосердие у них в крови. Как вспомню годы, что у нас она жила, пока ты служил… Господи-и-и! Чёртова эгоистка! Законченная! Избалованная! Лишь ей подай, лишь для себя всё гребёт. Палец о палец не ударит в доме: стирает только своё, убирает в своей комнате – дальше ни-ни! Полы вымоет, а мусор и ведро с грязной водой за дверь выставит – нате, свёкры, вынесите за царицей помои! Поест, посуду полотенцем накроет, вместо того чтоб помыть, – прибралась! Хозяюшка! Ей бы часами причёски чесать да прихорашиваться: ни в огороде, ни по хозяйству – ни на что не способна. Аю младенцем чуть с голоду ради своей осиной талии не уморила! Я ей и орехи с мёдом готовила, и борщ наваристый на парной говядине, молоко у соседа брала сразу из-под коровы – чистые сливки. А она? Не хочет! Нельзя – пищит – растолстею! Я и умоляла, и просила, и что?! Месяц покормила она Аю еле-еле, и молоко грудное пропало. Ещё и тестю нажаловалась в письме, что я, злыдня, обижаю её! Бессовестная! Я её, видите ли, обидела! Чем?! Беременную приняла, пока ты служил, – вот чего ей бы рядом с мужем и матерью не остаться? Нет же, Зойка от дочки избавилась, мне пузатую под бок подослала! Дурные, слов нет. Они бездельнице смеси в банках дорогущие из-за границы коробками выписывали через родственников-немцев. Химией дитя пичкали. Не дал Бог ума идиотам!

Брат закурил следующую сигарету. Табачный дым защекотал Любе нос.

– Значит, Ая ближе к лету приедет? Или с началом июня? На всё лето или пару месяцев? – опять настояла школьница на более чётком ответе.

– Да не знаю я! – огрызнулся Александр. – Чего пристала?!

– Так она же у нас, здесь, на Солнечном, опять гостить будет, – подбирала слова десятиклассница, стушевавшись под его возмущённым взором. – Вот и спрашиваю.

– Как приедет, так и приедет, – чуть более спокойно ответил старший сын. – Главное, с Эллой Владимировной договориться, а то у неё губа не дура!

Имя-отчество первой жены Шурик произносил с сарказмом, подчёркивая им надменную натуру бывшей пассии. Сама Люба до сих пор не разобралась, как относиться к бывшей невестке, потому что запомнила её по-своему, а оценку поведению молодой женщины могла дать только ту, что распространяла Александра Григорьевна.

Элла Георгиева запомнилась пятилетней Любе стройной элегантной брюнеткой с безупречным вкусом и задумчивым взглядом. Девушка почти не выходила из своей комнаты (она же комната брата), когда жила на Солнечном, а если появлялась за общим столом, то едва говорила и мало ела.

Мать запрещала маленькой Любе заходить в гости к невестке, хотя девочке очень этого хотелось. Там, где обитала Элла, всё было иначе. По-другому пахло: в воздухе витал лёгкий утончённый аромат из свежести и парфюма. По-другому выглядела комната: вроде, дом тот же, а чистота совсем не схожая – с лёгким налётом аристократизма. На одном из подоконников стояло несколько пухлых косметичек, доверху наполненных бигудями, кремами, кисточками, помадами, румянами, палетками и другими невиданными аксессуарами незнакомого дивного женского мира. Тут же красовалось расписное настольное зеркало, несколько расчёсок и дорогой заграничный фен. Чудной склад Любу манил и притягивал пуще кондитерской, но Элла относилась к малютке-золовке холодно и трогать свои сокровища не разрешала.

Школьница не могла припомнить ни одного худого слова от невестки в свой адрес, только прохладно-отстранённое отношение, будто к чужой. Однажды малолетняя тихоня не утерпела, зашла без спроса к Элле, когда та ушла из дома по делам, и взяла из косметички один из бигудей. Поспеловой нравились его розовый цвет и форма: в раскрытом виде штучка напоминала торшер. Люба влепила вещь в своей комнате под столом, где обосновала домик для кукол, в качестве детали игрушечного интерьера. Невестка пожаловалась свекрови, и кроху крепко наругали. В чём была тогда её вина и почему красавица-Элла ни в какую не принимала её, старшеклассница до сих пор так и не поняла.

– … и рад приезду внучки, и не рад… – Донеслись до Любы сквозь думы ворчливые рассуждения злившейся мамы. – Приедет, насмотрится, поест-попьёт, а потом к Элле да бабке с дедом уедет нас помоями обливать. Судить от безделья будут, какие мы грязнули и деревенщины. Я помню, как Элла в письмах к матери меня «консервным заводом» обзывала! Я – «консервный завод»!!! Подлая! Привыкла за папкой-генералом сидеть сложа руки, палец о палец не ударит, чтобы потрудиться, всё готовое! Пожила бы она со своей мамашкой мою жизнь, чистюля, не то что засралась, а и усралась бы!!!.. Зойка-чистоплюйка с мужем-генералом как сыр в масле прокаталась! Ни дня не работала и дочек-тунеядок воспитала! Кому они такие нужны, а?!

– Что ленивая, это да, – согласился брат. Люба заметила, что за время посиделок Шурик выкурил почти всю пачку. – Из-за неё, дуры, я со службы уволился и по военной карьере вверх не пошёл. Щас бы майором был! В военном общежитии жить не захотела, скучно… Работать не работала, пьянки-гулянки подавай. Купил как-то две шоколадки, ей и дочке. Принёс. Она быстро Аю спать уложила и сама обе шоколадки заточила…

– Потому что эгоистка, любить никого не умеет! – тут же встряла со своими пятью копейками хозяйка. – Знаешь, Шурик, как она Любу обижала? Дочь просит крылышко куриное, а его Элла уже забрала. Сидит жрёт, видит, что ребёнок плачет, а никакой жалости нет! До конца крыло схомячила в одну рожу! Помнишь, доченька?

– Нет, – произнесла старшеклассница, чем тут же разочаровала товарного кассира.

– Ну это потому что маленькая совсем была! – нашлась женщина. – А помнишь, сынок, как Элла в одном из писем настрочила, что я только зла желаю тебе, сыну родному? Что хребет пополам хочу переломать? Только гадости и писала! Что в душе, то и на уме… Нутро её гнилое фашистское!

– Мам? – подала голос дочь.

– Что, милая? – елейно отозвалась та.

– А ты зачем её личные письма открывала и читала? Некрасиво же.

Александра Григорьевна нахмурилась, посуровела. Подавшись вперёд, она упёрлась массивной грудью в стол и, сверля Любу гневным взглядом, басом рыкнула:

– Потому что я мать!!! Имею право! Я вас защищала!!! Тебя, дитя неразумное, и брата твоего! Если бы я вас от неё не уберегла, знаешь, что бы было?!

– Что? – неуверенно проговорила Люба, испытывая ужас от материнского давления.

– Со свету бы сжила обоих!!! Тебя в дурдом бы отправила, Шурика споила, а сама бы с любовниками жила припеваючи! Ненавидела Элла нас всех, ненавидела, поняла?! Сколько можно повторять дурьей твоей башке? Она на дом наш добротный зарилась! Доверчивая ты и глупая, потому что ребёнок. А вот я её сразу раскусила…

– Я со стола уберу? – тихоня осторожно вставила в свирепый монолог своё слово. – А то засохшие тарелки тяжело отмыть.

– Убирай. – Хозяйка остыла и продолжила расписывать сыну, как ловила невестку на изменах.

Прибравшись, девочка тихо ушла читать книгу под сенью огромного ореха, а следом за ней незаметно ушёл работать на огород Василий Михайлович. Какую позицию по отношению к первой невестке занимал отец, Люба не знала, потому что он по этому вопросу крайне мало высказывался.

Из открытого входа в гостиную эхом неслись отголоски злопамятных разговоров. Школьница припомнила, как через эту же дверь зимой выходили по нужде Имир с Коробкиным, да ностальгически улыбнулась.

Люба привыкла, что к бурному обсуждению личности Эллы, её материнской роли, старших Георгиевых мама любила возвращаться снова и снова, дай только повод. Женщина замолчит и прекратит толочь воду в ступе, только когда старший сын встанет из-за стола и уедет прочь с переулка. Но тот сегодня никуда, видимо, не торопился. А из-за двери неслось и неслось:

– Говорит: мама пол-литровую банку малинового варенья закатала и так устала, так устала! Варенье хлопотное! Я по триста трёхлитровых банок, случалось, за ночь закатывала и не померла, ха! Вот что мне надо было этой клуше генеральской ответить?!

Старшеклассница наизусть знала эту сцену, как и другие, потому что слышала много-много раз. Она догадывалась, что мама расскажет сыну дальше: как невестка невкусно готовила подливу к мясу, в отличие от неё, свекрови, как приходилось молча переглаживать за неумехой мужские рубашки, как только порошковые кексы молодуха и пекла. Шурик, обиженный на прошлое, роптал в ответ. И его кляузы сестра тоже знала наизусть: что тесть-генерал не помог продвинуться по карьерной лестнице, хотя имел кучу связей, не подмазал, хотя имел кучу денег. Вот что ему, генералу, жалко было? Что десятилетняя Ая не ценит денег, которые он иногда высылает её матери в качестве алиментов, и приезжает только потреблять.

Познакомились красавица Элла Георгиева, генеральская дочка, и обаятельный Саша Поспелов, молодой перспективный младший лейтенант, служивший в Узбекистане, на дискотеке. Влюбились взаимно да, недолго думая, решили пожениться. Родители Эллы полностью оплатили свадьбу, а всё, что осталось Поспеловым, – только явиться на торжество.

Тихоня видела Владимира Григорьевича, отца Эллы, лишь один раз – когда пятилетним ребёнком прилетела в Самарканд на свадьбу брата. Поспеловы тогда с Георгиевыми и познакомились. Любе понравилось казённое жильё генерала. Небольшая по площади квартира была чиста, уютна, хорошо и со вкусом обставлена. Девочка запомнила круглый стол, накрытый приятной на ощупь золотистой бархатной скатертью с длинной пушистой бахромой, и резную хрустальную вазу с конфетами и фруктами. Генерал – красивый брюнет с добрыми умными синими глазами – очень любил свою собаку, чёрного кудрявого пуделя Весту. Маленькая Люба гладила выдрессированного питомца под присмотром хозяина, чтобы не случилось чего плохого.

Зоя, жена генерала, запомнилась тихоне пышными тёмно-медовыми локонами, объёмными красными коралловыми серьгами и проницательными карими глазами. Женщина яркая, элегантная, статная, осанистая, она несла себя с чисто дворянским достоинством и держалась хоть и гостеприимно, но строго в рамках этикета.

Школьница давно не видела первую невестку, но хорошо помнила её. Элла внешностью пошла в отца-военного: черноволосая брюнетка с синими глазами и тонкими породистыми чертами лица. А нордический характер она унаследовала от матери Зои.

Александре Григорьевне было не мило имя внучки: она требовала, чтобы новорождённую назвали Олесей, но невестка наотрез отказалась. Девушке нравились необычные для русского уха имена. Эту традицию она принесла из родной семьи. Например, младшую сестру Эллы звали Нонна, и она приглянулась товарному кассиру на свадьбе сына намного больше. Хотя что-то Любе подсказывало, что миловидная, улыбчивая, обаятельная Нонна не угодила бы свекрови точно так же, как и её выдержанная утончённая старшая сестра.

Шурик и Александра Григорьевна уже перешли обсуждать голодное детство несчастной внучки, растущей без отца из-за дурной матери. Люба и это слышала немало раз. Как ей самой относиться к невестке и родной племяннице, школьница до сих пор не разобралась. Да и пока ей это было не нужно. Девушку волновал совсем другой вопрос – когда же приедет Ая.