Старшие Поспеловы с наступлением июля стали чернее грозовой тучи и страшнее урагана.

У Василия обнаружили злокачественные опухоли третьей стадии сразу в нескольких органах: печени, лёгких и почках – и вдобавок к ним множество мелких метастаз. Медкомиссия дала мужчине третью группу инвалидности вместо второй без объяснения причин, что отразилось на размере его пенсии.

Александра рвала и метала от обиды: несправедливое решение по группе мужа больно ударило по её внутреннему мерилу справедливости. Но ещё больнее женщине было от размера пенсии, что насчитал родимый Пенсионный фонд ей самой.

– Тридцать пять лет жизни отдала железной дороге! – кричала мама, гневно бороздя зал по кругу, на пике эмоций перемещаясь от одного дивана к другому. – Сволочи! Ворьё! Скоты продажные! Хапуги! Никак не наворуются, не напьются крови люда рабочего! Насчитать мне, ревизору, пенсию в размере десяти тысяч! Как возможно?! Да в этой сумме и четвёртой доли моей средней зарплаты за все годы труда нет! Разве можно прожить на такие деньги?! Получать пенсию, мне, финансисту, человеку с высшим образованием, наравне с уборщицей!

– Да-а-а! – протяжно вздохнул Василий Михайлович, подперев задумчивое небритое лицо рукой. – Дожили мы, Шура! Как говорится, «почёт и уважение»! Пустой звук, а не слова. Мы, старики, – отработанный мусор. Выжатый до последней капли и никому не нужный.

Люба тревожно молчала, сидя в кресле подле отца, и переводила боязливый взгляд с одного родителя на другого.

– На пенсию не проживём. – Григорьевна испустила выдох, одновременно полный и скорби, и негодования. – Мне одной этой хамской, унизительной подачки от государства не хватит, чтобы прожить нормально, а уж чтобы втроём!.. Нет, ну это ж надо! Ты всю жизнь на подъёмном кране проработал за маленькую зарплату, я – сначала ревизором за огромный оклад и солидную премию, потом в товарной кассе не обижена была. А размер выплат у обоих одинаковый! Гроши, Вася, гроши!.. Как же так?!

– Не знаю, Шура, не знаю.

– Как Любу содержать?!.. Её, молодую-зелёную, ещё воспитывать и воспитывать! Одиннадцатый класс впереди, экзамены, поступление! На пенсию столько расходов не потянем!

– Не потянем, конечно, Шура! Поэтому будем и дальше работать. Со станции никто нас не гонит. Мне с третьей группой трудоустройство позволено. Ты хороший финансист, даже незаменимый…

– Незаменимый, щас!.. Начальничку нашему малохольному это, Вася, расскажи да Тоньке-проститутке! Спят и видят, как меня из кассы убрать! Кляузы пишут, всякую дрянь подкидывают. Идиоты!.. А кто же за них, болванов и бездельников, работать будет?! Я им так и сказала, глядя в глаза! У Тоньки финансового образования нет, она по блату, за красивые глаза на ж/д попала, а Сергей, алкаш, перспективным когда-то руководителем был, да вконец обабился и спился. Думают оба, что я им воровать мешаю!.. Эх, дубины! Наоборот, покрываю, отчёты качественно выполняю, до глубокой ночи каждый день дебет с кредитом свожу, чтобы они за решётку не загремели, да им и невдомёк!.. Жалко Серёгу-дурака! Молодой-глупый! Тоньку-шлюху и других вертихвосток-подхалимов слушает, вместо того чтобы управлять станцией да за распустившимся коллективом следить! Всё не нахапаются, жадные ряхи, всё не наворуются!

Умная женщина как в воду глядела: через несколько лет после её увольнения многочисленные неопрятные махинации с финансовыми документами быстренько всплыли на поверхность. Начальника сняли с поста за профнепригодность и отправили в тюрьму, где мужчина просидел больше десяти лет, а вышел вконец потерянный и разбитый. Напарницу Антонину, любительницу сплетен и козней, уволили следом за проворовавшимся руководителем и остальным коллективом, пойманным с поличным. Больше в родном городе Тоня устроиться нигде не смогла.

– Шура, мы справимся! – ласково поддержал Поспелов уставшую от тревог жену. – Одиннадцатый класс протянем, а там Люба поступит, может, стипендию получать будет. Она у нас умница, всегда хорошо училась! Главное, мне раньше времени на тот свет не откатиться…

Последнюю фразу Василий произнёс тихо, еле заметно, и Александра, метавшаяся от нервов из одного края зала в другой, его не услышала. Зато услышала рядом сидевшая дочь.

Люба сжалась в кресле и сгорбилась. Хмурая, пасмурная атмосфера родного дома, к которой с малых лет привыкла тихоня, теперь стала давящей, тревожной, душной, но не грозовой.

После грозы всегда свежее воздух, напитывается водой земля, природа обновляется. На Солнечном 27 угрюмая серость и сумеречная угнетающая тьма словно застыли во времени и размораживаться не собирались целую вечность. Будто окончательно не осталось здесь уголка, где сохранилась хоть какая-то крошечная надежда на хорошее. За окном палило летнее солнце, пели птицы, под потолком зала жужжали проклятые мухи, обмазывая богомерзкими какашками свисавшую каскадом стеклянных капель хрустальную люстру. Даже эти мохнатые насекомые, любители говна и разносчики заразы, были в тысячу раз жизнерадостнее, чем трое хозяев несчастного горемычного огромного дома.

Мама несколько раз ходила в Пенсионный фонд, пытаясь разобраться с несправедливо начисленным размером пенсии. Грамотный товарный кассир подсчитала, какова должна быть сумма её выплат, и вознамерилась тыкнуть в расчёты носом нечистых на руку чиновников. Но не тут то было! С чем пришла Григорьевна в городской отдел, с тем и ушла, разругавшись с местной начальницей в пух и прах. Выяснилось, что в Архиве все записи о её трудовом стаже и размерах зарплат неожиданно потерялись, и вместо сорока лет общего стажа у Григорьевны получилось двадцать два с пробелами и перерывами.

Не в меру трудолюбивая Александра, за жизнь не выгулявшая полноценно ни одного отпуска, не ходившая на больничные и даже в трёх декретах сидевшая меньше месяца, была новостями о пропаже архивных записей разбита наголову и убита наповал. В тот день Люба, встретив на пороге маму, вернувшуюся с разборок из Пенсионного, не на шутку перепугалась – настолько та почернела после столкновения с вопиющим беззаконием. Старшая Поспелова с подлым и неожиданным ударом судьбы-злодейки справиться не смогла, окончательно превратившись из тревожной работницы ж/д и деспотичной хозяйки огромного дома в пенсионерку, озлобленную на весь мир, потерявшую к людям всякое доверие и вконец сбрендившую с ума от ненависти и страха.

Устав метаться, Григорьевна уселась на диван напротив мужа с дочерью и с детской надеждой в голосе произнесла:

– Нам Шурик поможет! Поможет, конечно, сестру младшую поднять!

Василий Михайлович неожиданно выдал:

– Не поможет, Шура, не жди. Самим придётся справляться!

– С чего это не поможет?! – снова переполошилась едва успокоившаяся хозяйка. – Мы же ему вон сколько помогали! Жену первую содержали, кормили-поили! Его учили на последние гроши после смерти Лены, посылки щедрые в Узбекистан каждый месяц посылали! Денег сколько давали, когда он просил, и ни рубля назад не взыскали… Настала его очередь нас поддержать!

– Не будет он нас поддерживать. – Отец удручённо вздохнул. – Раскрой глаза, Саша! Из погреба еду Шурик таскать любит, поесть приехать – тоже. Баб притащить… Вот он новую любовь припрёт, бывало, пакетов с гостинцами в комнату занесёт – всё вдвоём съедят, а нам ни разу не предложили даже крошки! Помнишь, чтобы сын хоть куском колбаски угостил? Конфетами? Сестру отблагодарил, что та его комнату прибирает регулярно? С днём рождения ни тебя, ни меня, ни Любу ни разу не поздравил. Да что там не поздравил – даже не приезжает в эти дни! Так что окстись, Шура! Какая помощь?!.. Шурик последние деньги на баб и гулянки спустит, а для нас и ломаного гроша не найдёт. Самим справляться придётся. Ничего, сдюжим! Не в первый раз же, да, Шурочка?

Расстроенная мама ничего не ответила. Лишь неверяще покачала головой, плотно прикрыла скорбный рот властной, волевой рукой и надрывно заплакала. Люба и Василий Михайлович сидели молча и не шевелились, чтобы не мешать хозяйке горько стонать и задыхаться от слёз обиды на тяжело прожитую жизнь, что рвали натужными всхлипами горло некогда сильной женщины. Матери нужно было выплакаться, и остальные члены семьи это понимали. Старшеклассница, низко опустив голову, тоже прикрыла рот рукой, не зная куда деться от переживаний за родителей, нечестно униженных жизнью под старость лет. Настолько беспомощной и бесполезной подросток никогда себя ещё не чувствовала.

Грохнула калитка. Во дворе недовольно забрехал бдительный Туз. Поспеловы переглянулись – незваный гость пришёл! Кто-то наглый проскочил мимо злой, визжащей собаки и самоуверенно распахнул скрипучую дверь веранды.

Люба пулей вскочила с места, чтобы перехватить непрошеного посетителя, дабы мама успела привести в порядок заплаканное лицо.

Девочке давно осточертели нахальные соседи, навязчивые торгаши и другие непонятные морды, что смело вваливались в любое время суток на их территорию благодаря отсутствию замка в калитке. Тот, кто заявился сейчас, был совсем не вовремя и не к месту. Но когда этот факт мешал Поспеловым терпеть чужое присутствие в родных хоромах, делая вид, что у них других забот нет, как встречать нежеланных посетителей и тратить на их пустозвонство личное время?

Влетевшая в коридорный проём тётка Лида, соседка Поспеловых с одной из сторон огорода, будучи бабой хоть и толстой, как бочонок, но шустрой да прыткой, бесцеремонно оттеснила тоненькую девочку с дороги и завалилась в зал как к себе домой.

– Ой, Лидочка!!! Здравствуй, моя дорогая! – Григорьевна елейно всплеснула руками, изобразив на заплаканном лице фальшивую радость. – Какими судьбами?!

Тётка крякнула басом и, не дожидаясь приглашения, неуклюже плюхнулась грузной тушей на диван рядом с хозяйкой.

– Кому добрый, а кому и нет!

– О чём ты? – заволновалась товарный кассир.

– Ты чё, мать, новости не слышала?! – гавкнула неотёсанная дородная баба.

– Какие?! – старшая Поспелова превратилась было вся в слух, как калитка взвизгнула второй раз и через пару мгновений в зале вальяжно развалился Бориска Чумак, от которого за версту разило свежим коровьим навозом.

– Что, в курсе уже?! – бесстыже усмехнулся плутоватый дед. – Смотрю, Лидка вперёд меня успела!

Поспеловы недоумённо моргали, пока ненаглядные соседи насмешливо переглядывались, видимо, решая, кто первый раскроет рот.

– У Ритки нашей пополнение! – раскатисто затараторила грубая тётка Лида, взяв инициативу на себя. – Сынок её, Витёк-наркоман, невестку больной мамке на голову притащил! Из соседней станицы подцепил лярву! Ой, Шура, не представляешь!!!.. Срам, а не девка! Шлюха шлюхой!.. Говорят, что сучка у себя в станице со всеми мужиками перетаскалась: где только не валялась! На заднице – один сплошной аборт! Меж ног – живого места нет! КамАЗом, говорят, проехаться там можно! А Витька, дурак безмозглый, шалашовку в дом припёр! «На, говорит, мамка, принимай, как дочь родную, жена моя будет!» Рита так в обморок и грохнулась! Плачет, сердце болит – не знает, как подстилку из хаты прогнать!

– Да что с Витки взять?! – язвительно рассмеялся Борис Иванович. – Все тридцать лет на шее Риткиной просидел! Из института два раза выгоняли, мать платила! В милиции полудурка сколько выкупала, когда он с наркотой спутался! Дурак дураком!

– Вот его и унюхала вертихвостка, подцепила! Я из своей хаты, представляете, слышу, что Витька со шлюхой у себя вытворяют! Непотребство, будь здоров! Она ему орёт: «Возьми меня и так, и эдак!» – стонет, визжит!.. Тьфу, развратники!

– Приличные люди в браке живут, их не видно и не слышно! – взял слово престарелый фермер. – А эти дуралеи своим распутством всю улицу развлекают!

– Рита плачет, все её жалеют! – Лидия картинно приложила руки к покрытой платком голове. – Я ей говорю: «Рита, вот надо было сыночка раньше воспитывать, а теперь уже поздно! Что вырастила, то и пожинай!» Верно говорю?!

– Конечно, верно! – поддакнула впечатлённая Шура, позабыв напрочь страдать по несправедливо урезанной пенсии. – Ой, какой кошмар!.. Ну и Витёк! Ну и сынок!

– Позор, а не сынок! – презрительно скривилась тётка. – Нормальные мужики от профурсеток подальше держатся, а он женился! Ошмёток гамна ослиного!

– У невестки новоиспечённой только мать. Папка, вроде, бросил их много лет назад и правильно сделал! Поговаривают, что девица никем не брезговала. Со всеми в кусты ходила: со старыми, молодыми, бездомными, алкашнёй! – Борис хитро прищурился и, глядя на Любу, ошарашенную злословием, вкрадчиво добавил: – И даже с цыганами!

Тихоня встрепенулась, быстро подняла взгляд, чем выдала себя с поличным старому пердуну. Фермер, видя её переполох, проницательно усмехнулся и лукаво подмигнул. Девочка густо покраснела.

– Матерь честная! – охнула Григорьевна. – Ай-ай-ай, стыд какой!.. Слава Богу, что моя Люба не такая: и хозяюшка, и вещи сама перешивает, родительские деньги экономит!.. Ой-ой! Вот как бывает, когда личной жизнью родители занимаются вместо того, чтобы детей воспитывать!.. Запомнила, Любонька?.. Куда ты?

– Кур пойду покормлю, – сухо молвила девочка и, стараясь не глядеть ни на родителей, ни на гостей, вышла вон.

Нежная кожа юных щёк пылала маковым цветом. Школьница зашла в прохладную баню и несколько раз умылась из-под крана холодной водой. Остудиться не помогло. Поспелова нырнула в пыльную пристройку перед курятником, нагребла ведро зерна и пошла к птице.

Куры послушно клевали свеженасыпанное, петух суетился подле, уговаривая многочисленных жён поесть поплотнее. Встревоженная Люба глазела на хозяйство и пыталась успокоиться, но безуспешно. Через распахнутую форточку доносились громкие голоса, мусолившие грязное бельё других станичников. Зайти в дом для тихони было смерти подобно, поэтому она осталась в курятнике, где, присев на пенёк, в течение пары мучительных часов предпочла скрываться от наглых соседей.