Из четырех сезонов Люба Поспелова по-чёрному ненавидела только один. Лето!

Солнечные урожайные месяцы, которые из года в год ждал честной народ пуще манны небесной, у десятиклассницы вызывали глубокое раздражение да нестерпимую тоску по осенним хмурым проливным дождям.

Весну-красавицу подросток любила. Ей нравился неуловимый атмосферный заряд новой жизни и томительного счастья, которые сердечно дарила пробудившаяся после спячки обновлённая матушка-природа. Слякотная кубанская зима нелюдимую школьницу не особо парила. Пушистого снега, конечно, хотелось пуще волшебства, но если бы пришлось выбирать между моросящим промозглым дождём с порывистым ветром и летней жарой, то Люба без раздумий остановилась бы на первом.

Пунктов для ненависти летней поры у Поспеловой был целый вагон и маленькая тележка.

Школьница терпеть не могла ухаживать за огородом и палисадником, что сваливались на неё с наступлением хорошей погоды. Любу не впечатляло ни сажать рассаду, ни пропалывать её от сорняков, что росли (в отличие от нежных и капризных культурных растений да лютиков-цветочков) без надобности в уходе и на остервенелых скоростях, будто ежесекундно планировали захватить участок во власть своих цепких крепких вражеских корней.

Садовых перчаток в закромах Поспеловых никогда не имелось. Александра Григорьевна строго придерживалась позиции, что в перчатках ковыряются в земле лентяи, неженки да белоручки. Любины споры с матерью, как обычно, ни к какому результату не приводили. Нежная кожа рук после огородных работ грубела и портилась, ногти забивались грязью, которую невозможно было вычистить никакими ухищрениями, и маникюр замарашки оставался с девочкой на все три летних месяца. Став хитрее к пятнадцатому лету благодаря влиянию Сэро, Люба на заначку купила втихомолку перчатки, припрятала их подальше от родительских глаз да пропалывала в них грядки с клумбами, пока старшие пропадали на ж/д.

Особым адом в родном жилище служил двор. Во времена постройки двор не по-хозяйски залили бетоном. Тот, не теряя времени, полопался на уродливые куски разных размеров и форм. Между кусками образовались перепады по высоте да трещины, в которых, не тратя деньки почём зря, стала расти сорная трава. Сильные корни её крепко уходили вглубь щелей, и выдернуть их оттуда не было никакого шанса. Люба, пытаясь очистить двор от ненавистных сорняков, здорово обдирала руки и ломала ногти даже сквозь прочную ткань садовых перчаток, но толку всё равно не было. Травушка, закалённая в борьбе за выживание, быстро отрастала, отбивая Любе всякое желание с ней бороться.

Большой кусок земли впереди дома, густо засаженный плодовыми деревьями, необходимо было регулярно косить. Школьница вставала рано, пока не испарилась роса, доставала из сарая видавшую виды отцовскую косу, точила её бруском и шла приводить в порядок приусадебный участок. Косить спозаранку её сподвигала не только краткосрочная утренняя прохлада, но и желание не попадаться на глаза докучливым соседям, что спешили на работу и по делам. Каждый неравнодушный пялился во все очи на тоненькую девчушку, размахивавшую тяжеленной громоздкой косой, а то и останавливался да начинал сыпать неуместными комментариями. Бестактные советы и праздная жалость убивали юную Поспелову, мечтавшую провалиться сквозь землю, потому что она знала – практически у всех местных в гаражах имеется бензокосилка, упрощающая покос сорняков в разы. Люба не видела и не знала никого поблизости, кто бы приводил в порядок землю ручным инструментом времён Революции.

Старшая Поспелова в земле возилась нечасто: слишком много времени проводила в товарной кассе. То хитрая напарница-вертихвостка заболеет (подменяй ленивую дуру в две смены), то ревизия, то особый клиент, требующий дополнительного внимания. Если женщина в редкие выходные и находила время на прополку, то, сгорбившись, пропадала там на полдня, а потом оставшуюся часть суток кряхтела от перегруза на кровати, сваливая остальную работу на покладистую дочь. Школьница не упиралась: брала, недовольно сопя, всю ответственность на себя, жалея пожилых родителей и молча ненавидя свою домостроевскую подростковую участь.

Внушительных трудов Григорьевны надолго не хватало: в одном месте пропололи – в другом заросло, выдрали другое – на первом уже дрянь сорная по новой колосится. Василия Михайловича огород не вдохновлял, как и палисадник. Мужчина возился там редко и медленно, чаще всего из-под палки жены и без лишнего энтузиазма. Как и мать, отец тоже постоянно пропадал на ж/д с утра до ночи.

Суетливая Александра из года в год обильно засаживала огород овощами, дабы было что закрутить на зиму, и щедро украшала цветами палисадник. А ежедневная задача юной дочки была всё посаженное поливать. Поливала Люба растительность вечером, часа по три-четыре, таская в каждой руке по огромному, полному до краёв, ведру.

– Коромысло бы тебе, деточка! – покачивала фиолетовой головой в бигудях сердобольная старушка-соседка, бдительно наблюдая из-за покосившейся рабицы за школьницей, скрюченной под тяжестью железных ведрищ. – Как встарь бабы-крестьянки носили, чтобы горб не рос!

«Тебя, блевотину могильную, кто бы коромыслом вдоль гнилого позвонка перепоясал, чтобы он песком в дырявые репетузы осыпался! – злилась на непрошеные советы испачканная сырой землёй Люба, обливаясь липким едким потом. – За своим горбом следи, кошёлка усатая! Лучше бы бороду выщипала да с обвислой ряхи бородавки извела!»

Воду для поливки тихоня брала питьевую артезианскую из-под крана на летней кухне. Колонка на Солнечном 27 имелась, но нерабочая. Полезный водяной насос, купленный каждым рачительным кубанцем для облегчения хозяйственных забот, тем более в доме отсутствовал. Ремонтировать колонку и упрощать поливку насосом товарный кассир категорически отказывалась, сетуя на грязные подземные воды, что могут смыть постройки в недра ада, лишнюю растрату электричества да подпольные заговоры паршивых масонов (о которых тревожная женщина начиталась в бульварных эзотерических газетёнках), мечтающих из-за океана изничтожить люд русский отравленной водицей колодезной.

А ещё Григорьевна изо дня в день тряслась до падучей истерики, что в № 27 грянет подлая проверка из сельской администрации и оштрафует за использование артезианской воды без счётчика и не по назначению. Люба молча недоумевала. Был ли смысл бояться: колонку ремонтировать мама не собиралась ни за какие коврижки, а в скрипучую калитку без замка всегда мог пройти кто угодно!

По сути, до сельхозработ обоим старшим не было никакого дела. Любе иногда казалось, что на участке, никому нафиг не сдавшемся, усталые родители возятся, дабы ротозеи-соседи и местные чистоплюи чего худого не удумали и засранцами обозвать не посмели.

«Камилла, зараза, на пару с козой Рашель, сто процентов, по хате ни хрена не шуршит! Сколько к Виноградовой-стерве в гости я ходила, ни в жизнь гадину не видела стоящей раком на огороде или возле тазов с вареньем! Всё скачет газелью, пиявка болотная, да на танцах по вечерам, небось, жопой виляет! Какого хрена?! Я тоже так жить хочу! – негодовала девочка, мешая деревянной лопаткой в столитровой кастрюле, стоящей на убитой мышами газовой плите, хлюпающую аджику. – И на кой ляд нам столько закрутки?! Больше половины банок в сыром погребе остаются несъеденными, портятся да ржавеют!»

Плодовые деревья, малина, смородина и клубника никогда Поспеловыми не опрыскивались от болезней и вредителей («Химия! Вредно!» – крестилась испуганно Александра). Плоды из года в год оказывались червивыми, с гнильцой. Самим есть было нечего с несчастных растений, не то что закатывать впрок. Зачем ботаника бесполезно растёт на участке, Любе было непонятно тем более. Хороший урожай давали только вишнёвые деревья из сада перед домом да яблони Мельба. И если вишневые компот и варенье семейство Поспеловых всегда съедало к весне до последней баночки, то закрутка из невкусных яблок стояла нетронутая в погребе годами.

Несмотря на обилие суеты, труда и нервов, урожай с родного огорода был крайне скудным, а овощи и фрукты для закрутки закупались либо на рынке (и тащились Любой, скрюченной под тяжестью сумок, из центра до отчего дома), либо у грубияна Чумака.

Энергичный дед Борис на престарелом велосипеде умудрялся притаскивать с дачи большие ящики добротных овощей и фруктов, которые Александра с удовольствием выкупала. Предприимчивый хрен смекнул, что не в меру запасливая Григорьевна всегда всё заберёт, поэтому урожай привозил не утром, как другим более требовательным покупателям, а под вечер по возвращении с фермы. Закрутить собранное в банки несчастная Люба была обязана в этот же день, так как свежий продукт имел свойство от жары быстро портиться. Измотанная поливкой, десятиклассница вдобавок проводила бессонные ночи за огромным объёмом работы. Мыла десятки грязных банок, снятых с пыльного душного чердака, задыхалась на крошечной летней кухне от паров компотов, варенья, зимних салатов да корпела над их последующей закруткой. Добивали усталую тихоню злые прожорливые комары, невольно заставлявшие молиться о наступлении осени ещё неистовее.

Особо мучительным летним наказанием для десятиклассницы были мухи. Чёрные тучи назойливых мерзких пропеллеров преследовали её в каждом тенистом уголке отеческого жилья. Если форточки Люба смогла перекрыть москитной сеткой, то распахнутые настежь двери для тварей оставались проходным лазом. Повешенный на проход тюль не спасал от изворотливых войск этих рассадников бацилл, а съёмные сезонные двери-сетки, как у других рачительных станичников, мама оказывалась ставить: кошки, мол, попортят, да и сетка недолговечная, всё равно порвётся. Залетавшие насекомые удручали гадким жужжанием и портили наслаждение от едва убранного помещения. Мухи засирали всё: люстры, зеркала, поверхности шкафов, стен – и оставляли Поспеловым на память отвратительные какашки-точки. Хуже мух были только комары. Если первые отравляли настроение в дневное время, то вторые испоганивали гнусным писком и подлыми зудящими укусами приятный ночной сон.

Влажная, удушающая жара, от которой тело мгновенно покрывалось липким потом, мучила школьницу сутки напролёт. На Солнечном 27 не было кондиционера и мало-мальски рабочего вентилятора, так как не в меру тревожная мама опасалась, что её насмерть продует. Единственное, что радовало Любу в кутерьме адовых летних каникул – это стирка в огороде на открытом воздухе. Не нужно было греть тяжелые вёдра на плите, таскать мыльные помои. Подросток выставляла на дорожку скамьи с тазами, наливала воду и ждала, когда та согреется. Бельё вешалось тут же, на проволоке, содержимое тазов не страшно было разлить на землю – всё высохнет мигом, всё впитается. И вещи да постельное готовы к использованию за часик-другой.

***

Июнь в огородных трудоднях пролетел тягостно и неуклюже, будто жирный домашний гусь с обрезанными крыльями – в попытке сбежать из осточертевшего сарая обжоры-хозяйки. Июль лениво перевалил за половину и постепенно, день за днём, уступал место августу.

На второй неделе июня близнецы уехали в Турцию на закупки, потом – помогать дальнему родственнику при гостевом доме в посёлке Лазаревском. После, в июле, по возвращении братья по очереди должны были отправиться с отцом в Москву к старшему Арону.

Люба тосковала по Сэро, по его хулиганским замашкам, безграничной наглости и язвительным подколам. Девушка уповала, чтобы первым к началу августа вернулся именно он.

Тихоня крепко переживала, что без вылазок в Краснодар так часто пересекаться с черноглазым нахалом больше ей не удастся. За период разлуки могут разойтись интересы. Сэро отвыкнет от её общества, познакомится с какой-нибудь обаятельной красоткой, что сможет заполучить в свои сети непокорное сердце старшеклассника. Тем более что на месте повесы рядом с Любой прочно обустраивался Имир. В одиннадцатом классе требовательный отличник наверняка не даст ей втихую улизнуть из-под контроля и не позволит тусить с братом где и когда захочется.

«Так тебе и надо, дура! – осуждающе скривила губы подросток, прореживая морковную грядку. – Сама виновата! Сама напросилась!»

После злополучной пьяной тусовки у реки да негаданного похода в «Торнадо» Люба, переваривая полученный шок и пытаясь справиться с оправдавшимися тревогами, навязанными матерью, намеренно заперлась дома, дабы исчезнуть с горизонта событий, и не высовывала нос под любым предлогом туда, где могла пересечься с Ибрагимовыми.

Она не сумела разобраться в том, что больше её перепугало: чужой разгул или её неумение расслабляться, получать удовольствие; вспышка гнева выпившего Имира или боязнь перегнуть палку, как это сделала нетрезвая глупышка Катя; страх разоблачения тайных грехов или неспособность уважать и принимать свои ошибки и новый опыт. Но полученный мандраж привёл Любу к выводу, что с Имиром она не хочет встречаться ни за какие посулы. Она помнила, что сама заварила кашу с отличником, сама наврала ему с три короба, дабы избежать расправы от Сэро, но теперь не знала, как все договорённости разорвать так, чтобы выйти сухой из воды.

Библиотека была заброшена. Походы на рынок осуществлялись рано поутру, когда народу толклось негусто, а улицы по возвращении выбирались второстепенные и пустынные. Выходя по надобности за пределы родной калитки, тихоня молилась и крестилась, чтобы не нарваться случаем на тягостную встречу.

Несколько раз приходила соседка, живущая через два дома под номером 23.

– Тебя к телефону, Любаня, зовут!

– Кто? – осторожно поинтересовалась она, высунувшись из пушистых кустов палисадника, испачканная в пыли да мокрая от пота.

– Молодой человек какой-то!

– Не знакома ни с какими молодыми людьми! Скажите ему, пожалуйста, тётя Нина, что меня дома нет!

– Опять?! – не понимала женщина.

– Опять! – сурово отрезала школьница. – Я даже не знаю, кто это! Может, приколист или человек нехороший… Мне оно надо?!.. Если ещё раз позвонит – больше ко мне не приходите.

Обескураженная тётя Нина уходила прочь, а довольная Люба, усмехаясь, хвалила себя, что заранее предупредила Коробкина звонить через соседей, что жили на другой стороне под № 20.

Приглашенная на несколько сходок через Нату и Ленку, Люба благополучно туда не дошла, так как никуда доходить и не собиралась.

– Натусь, ну какие компашки?! – картинно возмущалась Поспелова в размалёванное лицо выпускнице, помешивая в тазу на плите ярко-красное месиво. – Видишь, сколько литровых банок на асфальте стоит?.. Тридцать штук! Надо варенье доварить и закрутить, чтобы от жары не забродило!

– Блин, Любась, понимаю, что ты хозяюшка от Бога, – удручённо отвечала подружка. – Но даже я умудряюсь и к экзаменам приготовиться, и приятно погулять! Всё-таки лето для того, чтобы отдыхать, и существует…

– Ага, конечно! А зимой что делать тогда? – гневно оборвала её хитрая ровесница, чеканя оправдания мамиными шаблонными фразами. – Лапу сосать?! Басню Крылова «Стрекоза и муравей» напомнить?!.. И кто за меня это всё делать будет?! Семья-то большая!

– Целых три человека, – хмыкнула Ната. – Как хочешь, ладно! Только учти: тебя не хватает! Имир спрашивал…

– А Сэро? – встрепенулась юная хозяюшка.

– Сэро? – задумалась подруга. – Нет, не вспоминал ни разу… Близнецы через неделю-полторы надолго уедут работать. Не скоро их увидим!

– Вот! Ибрагимовы тоже пахать всё лето будут, а ты ко мне пристаёшь! – тут же нашлась школьница. – Не получается прийти, понимаешь? Никак! Я не специально.

Люба, увиливая весь конец мая и начало июня от встреч с Имиром, надеялась, что он вот-вот свалит в Турцию, потом – в Сочи и в Москву, и в итоге о ней позабудет да остынет, а августе по возвращении найдёт другую зазнобу и наконец оставит её в покое. Тихоня не учла одного – она недооценила отличника, а ещё позабыла, что не раз была свидетелем, как упорный Ибрагимов ради желанного шёл до конца.

Имир пришёл на встречу сам, без приглашения, поздним утром, неожиданно появившись в проёме двери летней кухни, когда задумавшаяся ровесница, что-то бурча себе под нос, чистила картошку для жарки.

Заметив боковым зрением движение, Люба очнулась от дум, повернула голову и, встретившись лицом к лицу с парнем, от которого успешно пряталась больше двух недель, с перепугу завизжала.

– Ты что тут делаешь?! – выпалила пойманная врасплох девушка, придя в себя после шока.

– Тебя хотел увидеть, – молвил ошалевший юноша, не ожидав крикливого приёма. – Соскучился, вот и пришёл…

Люба бросила на стол нож, ненароком сделав пару шагов назад, отёрла грязные руки о подол домашнего халата и, наклонившись, взялась за колени, чтобы отдышаться да привести в порядок мысли.

– Извини, я не хотел тебя напугать! – вполголоса произнёс он, виноватые нотки зазвучали в его бархатном голосе. – Ты не подходишь к телефону, Наталью с Ленкой игноришь, в библиотеке в последний раз была в середине мая…

– Откуда знаешь?! – грубо бросила тихоня, злясь. – Сутками караулил, что ли?!

– Абонемент посмотрел, – ровно ответил молодой человек.

Поспелова распрямилась, понимая, что с находчивым и упорным юношей придётся что-то делать.

– Имир, если из дома выйдут мама или папа, мне крышка! Давай поболтаем в следующий раз?

– Не сочиняй, Люба! – хитро усмехнулся школьник. – Твои родители на станции. Я только что оттуда приехал. Видел там их обоих.

Она, донельзя смутившись, покраснела и стыдливо опустила очи долу.

– С последнего звонка встретиться никак с тобой не могу, а завтра уезжаю в Турцию и не увижу тебя, возможно, до конца лета! Тайком сбежала из «Торнадо», не предупредив и не попрощавшись. Столько дней прошло – ни привета, ни ответа! Явно меня избегаешь, вот я и пришёл, чтобы поговорить с глазу на глаз перед отъездом. Я тебя обидел? Раздражаю? В чём дело, Люба?

– Ни в чём, что ты?! – взволнованно пролепетала девочка, в истерике думая, как увильнуть от прямых объяснений. – Работы просто очень много! Каждый день закатываю!

– И сегодня закатываешь? – Имир, не сводя внимательного взгляда с её лица, подошёл вплотную.

Поспелова покраснела ещё гуще и лихорадочно заметалась: она не собиралась ни в коем случае признаваться, что отличник ей никогда не нравился, а после вечеринки вконец опостылел, потому что нутром ощущала такую честность отнюдь не безопасной для себя. Но сейчас, когда Ибрагимов нагрянул без предупреждения прямо во двор и требовал прозрачных ответов, что-то нужно было говорить.

– Сегодня не закатываю, – наконец пискнула она.

– Вот и отлично! – Имир улыбнулся и положил руки на её талию. – У нас уйма времени! Тогда давай разбираться, что между нами произошло.

Люба засопела и, блуждая виноватым взглядом по летней кухне, почёсывая красное лицо и подтирая заслезившиеся от стыда глаза, принялась нести околесицу. Про гадюку, проползшую по ногам, про мокрых бухих пацанов, про Дена и пьяное поведение Ленки, про матерщину и страх приезда милиции, про плохое самочувствие в клубе – всё, что угодно, только не правду.

Юноша молчал, не мешая ей молоть чушь, из которой самостоятельно в мыслях выбирал крупицы истины и складывал пазл настоящего положения вещей.

– А потом ещё все куда-то подевались, меня толкают, а я никого не знаю, и…

– Понятно! – перебил брюнет, решив, что увиливаний с него предостаточно. – Мне не стоило тебя оставлять одну ни у реки, ни в «Торнадо». Это была моя грубая ошибка, прости!

Имир наклонился и нежно прикоснулся к губам девочки. Та, чувствуя себя выжатой до нитки, не нашла сил увернуться.

– Ты не привыкла к большим толкучкам, никогда не пила, ни разу не была на дискотеке. Поэтому тебе не понравилось. Я по глупости решил, что тебе не нужна поддержка, что сама освоишься и определишься, с кем болтать. Посчитал, что попав на дискотеку, от души кайфанёшь… Мне жаль, что так получилось! В будущем буду внимательнее. Кстати, с дискотеки тебя Денис увёз?

– Да, – не раздумывая выдала она, решившись посмотреть в проницательные чёрные глаза. Увидев, что её читают насквозь, Люба еще больше перепугалась и затряслась.

– Прости меня, – ласково произнес Имир. – Больше я в лужу не сяду и не позволю остаться тебе одной! Мне жаль, что обидел тебя своим равнодушием и безалаберным поведением.

– Нет-нет, ты ни в чём не виноват!

– Люба! Я знаю, что виноват, – и точка. Надо было сразу сюда явиться, а не звонить по соседям да расспрашивать Наталью, почему ты не пришла. Столько времени зря потерял! Прощаешь мою тупую выходку?

Тихоня, обрадовавшись, что парень не допетрил насчёт её истинных мотивов и что она смогла выкрутиться из щекотливой ситуации, смело брякнула:

– Конечно, прощаю! Останешься до вечера?.. Где велосипед бросил? Его надо закатить сюда, во двор, чтобы шаромыги, что шляются к Лосям, не вздумали спереть!

– Ах-ха! Не сопрут, не переживай! Велик спрятан на другой улице.

– Ты пешком пришёл? – не поняла Люба.

– Нет, перелез через огороды.

Поспелова, озадачившись вконец, непонимающе уставилась на него.

– Я сначала заехал на переулок, потому что хотел напрямую пройти через калитку, но обнаружил на скамье напротив сходку сплетников и быстро прокатился мимо, не сворачивая.

– Это, блин, Петуховы уроды! Фу, стервятники!

– Я тоже так решил, глянув на их сальные рожи! – рассмеялся Имир. – Помню, как ты боишься пересудов. Посчитал лишним давать повод для трёпа и заехал на другую улицу, к заброшенному дому.

– Какому? – удивилась школьница.

Имир взял её за руку и вывел на огород.

– После вашего участка идёт ещё один, а затем ещё. Видишь вон тот, заросший и весь в деревьях? Крохотная белая хатка еле виднеется!

– Вижу!

– Это заброшка. Там два года никто не живёт с тех пор, как хозяйка померла. Я во дворе в кущерях велик бросил, перелез через оградки между чужими участками и попал к тебе.

– Ни фига себе, стратег! – охнула Поспелова, изумлённая его находчивостью и упорством.

Ибрагимов улыбнулся и поцеловал её. Люба, считая, что легко отделалась, выпендриваться не стала.

Школьники прошли в пустой дом, и пошло-поехало! Девочка покорно сдалась, а после, изнемогая от желания поболтать, долго-долго трындела. Жаловалась на усталость, громко ненавидела лето, ругалась на брата, из-за жадности и бараньей упёртости которого погостить на каникулы не приехала маленькая Ая. Отличник сочувственно слушал, вставляя в минуты Любиного молчания слова поддержки и понимания.

Соскучившийся юноша не мог просто лежать рядом: он то ласково поглаживал её руки и ноги, то дотрагивался до румяного лица, то тянулся за поцелуем. Школьница недоумевала: почему ей с Имиром так душевно, почему хочется быть откровенной и рассказывать про наболевшее, смеяться, шутить, болтать о всяком, но при этом нет никакого желания близости? Настолько искренней в беседах она не была даже с Пашей, а с Сэро – тем более.

Люба понимала, что, пока вредничала и избегала отличника, всё же изголодалась по их открытым диалогам, в которых между ними было столько поразительного единения, что не хотелось расставаться. Но страстность юноши и его неуёмная жажда близости отравляла девичье нутро. Сдаваясь в аренду любвеобильному парню раз за разом, Поспелова изображала то, чего не было, надеясь, что вот теперь Имир, наконец, пресытится и прекратит её осаждать, но нет. Юноше хотелось ласки, ей – разговоров, и эта разница, замолчанная да припрятанная, образовывала невидимую трещину, которая рано или поздно должна была дать о себе знать.

– Пока, любимый! Мне будет очень тебя не хватать! – сладко промурлыкала девочка Ибрагимову, уходившему от неё через огороды с наступлением сумерек, и получила чувственный поцелуй напоследок. На следующее утро Имир уехал в Турцию, а тихоня начала снова мучиться от страха и подозрений.

«Любимый, блин?.. Любимый?!.. Врунья! – выругалась Поспелова, подняла копну выдранной с грядки лишней морковки и понесла уткам. – Почему я такая трусливая?!.. Каждый раз пасую! Ну что сложного сказать, что он мне не нравится?! Почему ссусь?!»

«Потому что встряла по самые гланды, – вкрадчиво прошептал внутренний голос со знакомыми ехидно-хулиганскими нотками. – Потому что тебе нравится Сэро. По сердцу – этот шалопай, а не Имир, который служит в качестве затычки, чтобы поныть да поболтать. Тебе стрёмно, что ты, как половая тряпка, сначала влезла между братьями, потом застряла, а теперь сопрела и воняешь. Охотишься за одним, а ложишься покорненько под другого и брешешь в глаза, брешешь! Удивительно. Оба Ибрагимовых на одно лицо, но такие разные! Ничего похожего, правда?.. Можешь сколько угодно представлять, что тебя вместо Имира целует Сэро, только реальность не изменится. И когда всё вплывёт, лучше откопай заранее могилу поглубже, чтобы помирать от позора не так страшно было».

Утки, кряхтя и неуклюже переваливаясь, быстро растащили незрелую крохотную морковку. Люба, пребывая в ступоре, наблюдала за ними невидящим взором. А потом глаза её налились слезами, и школьница, стоя подле серой паутины, свисающей с пыльных балок птичьего навеса, беззвучно расплакалась, крепко придавив правой рукой раскрывающийся в гримасе рот.