Ибрагимову было глубоко плевать на Жваника с Сысоевым, их самочувствие и дальнейшее житьё-бытьё. Его волновало другое: откуда Люба Поспелова взяла такую большую сумму?

Имир намеренно спросил про родителей и карманные расходы, потому что знал: девочке на Солнечном 27 не дают на руки в личное пользование даже ломаного рубля. Парень, бывая на ж/д, неоднократно сидел в компании Василия Михайловича, внимательно слушал и хорошо запоминал.

– Шура считает, что свободные деньги портят детей, развращают, – толковал Поспелов, выдыхая едкий вонючий дым сигареты «Прима». – Она не хочет, чтобы дочка покупала жвачку, леденцы на палочке и губила здоровье. Боится, что Люба с наркотиками свяжется. Сдачу, что дочь с рынка приносит, до копейки жена пересчитывает.

– За стоимость жвачки наркоту не купишь, – деликатно заметил Алмаз. – Ровесники могут не понять.

– Я тоже так думаю, но Шура всё равно боится, – оправдал супругу Василий. – Да и Люба никогда не клянчила и не жаловалась…

«Вот именно. Из кошельков предков ты бы взять без спроса не решилась. Если бы ты подрабатывала, то так бы и сказала, но нет. Да и что за подработка такая, что ты готова щедро оплачивать любой банкет?» – размышлял Имир, стоя подле входа в учительскую.

Дождавшись, когда после звонка на урок помещение опустеет, он нырнул вовнутрь, подошёл к шкафу, взял с полки классные журналы 10 «А» и 10 «Д», открыл оба на страницах учёта посещаемости.

«Интересненько!» – недобро хмыкнул он, обнаружив, что с середины третьей четверти единичные пропуски учебных дней у прилежной Любы и пронырливого Сэро совпадают. Решив проверить догадку, Ибрагимов вытащил из-под журнальных обложек больничные справки учащихся, нашёл листки, что были на имена девочки и брата, и сразу узнал печать и подпись врача, которого близнецы давным-давно подкупили.

«Твою ж мать!» – Имир, всегда следивший за тёмными делишками братца и знавший про большинство его махинаций, понял, что в этом учебном году расслабился и здорово дал маху.

***

– Сколько яиц тебе?

– Давай три, – чуть подумав, откликнулся Илья, оторвавшись от сотового. – Только сильно не жарь, я жидкий желток люблю.

– Ты не один такой уникальный! – высмеял его Сэро, разбивая о бок сковороды одно яйцо за другим. – Всем так нравится. Салат из баклажанов будешь?

– Буду!.. Не всем. Плохо людей знаешь, чувак! – поспорил Оглы, сев за кухонный стол боком. – Слушай, как бы ты проверил цыпу на передок?

– Попросил бы друга писать параллельно и втирать мамзели в уши про «распрекрасные глаза, алые губы», «подарю всё, что захочешь» и тому подобную хрень. Все девки тащатся от комплиментов и бабла… О, братишка! – не отрываясь от вскрытия банки, обрадовался повеса зашедшему близнецу. – Рановато ты сегодня со школы вернулся! Яйца тебе пожарить? Я как раз…

Сэро не успел договорить, как получил по лицу. Не ожидав нападения, он по инерции отлетел назад, на один из пустых обеденных стульев. Стул зашатался и опрокинулся вместе с незадачливым сидельцем.

Илья, забыв про переписку с девочками, подскочил, не понимая, что происходит, но решил на всякий случай держаться подальше.

– Какого хрена ты… – ошалел близнец, шустро вскочив на ноги для отражения атаки, но ещё двумя ударами был опять завален на пол.

– Рассказывай! – отрывисто приказал Имир, нависнув над поверженным братом.

– Что рассказывать?! – рявкнул Сэро, утирая с губы кровь. – Белены, блин, объелся?! Какая муха тебя укусила?!

– Не понимаешь, да? – Отличник достал из кармана сложенные пополам справки и бросил на грудь брату. – Вот про это рассказывай! И чем честнее будет твой рассказ, тем лучше.

Повеса поднял листки, развернул – и похолодел. Имир это мгновенно считал.

– Слушаю. Во что втянул Поспелову? Где вы вместе болтались все эти дни? Только не заливай про карусели да кафешки – не поверю!

– Имир, мы ей просто помогли! – не удержался Илья, понимая, что он в заварушке имеет свою роль, за которую придётся ответить. – Любе нужны были деньги и работа, мы её позвали с собой…

– Куда позвали? – потемнел в лице он.

– В Краснодар, – несмело ответил Илья, видя, что сейчас прилетит и ему. – Она ничего плохого не делала!

– Вот как? – стальным голосом поинтересовался умник. – То есть плохое делали вы оба, правильно понимаю?

Оглы задёргался, сообразив, что попался сам и слил друга ещё больше.

Запахло горелым. Имир, не разворачиваясь к плите, махом вырубил под сковородой газ.

– Чья была идея втянуть в ваши шашни Поспелову? – продолжил допрос цыган, приметив панику гостя и подступившись к нему ближе. – Отвечай! Твоя или Сэро? Быстрее!

Илья нервно вздохнул, напрягая, на всякий случай, пресс:

– Моя…

Удар в живот вышиб дух, и напряжение мышц смягчить его никак не помогло. Оглы зашатался, попятился и сполз вдоль по стенке.

– Дай-ка догадаюсь, с какой целью вы полезли к Любе: заработать побольше, верно? – доносились до очумевшего от боли гостя слова Имира. – Не лечи мне про искреннее желание ей помочь, Илья! Для чего нужна была вам Люба?

– Для прикрытия, – ответил Сэро, встав на ноги. – Мы воровали, она отвлекала.

– И она на это согласилась?

– Да, сама. Никто её взашей с нами не тянул! На Новый год Поспелова сильно разосралась с предками и заморочилась уехать нахрен отсюда. А капусты нет. Искала работу. Спросила совет…

– И ты ей порекомендовал воровать с вами?

– Нет, конечно! Я предложил разные варианты: мыть полы, шить, работа по дому… Но ты же знаешь, брат, это всё херня! Так нормальных денег не заработать, а у Любы были нехилые запросы. Я был честен, отвечаю! Объяснил, что больших мани сразу, как ей мечтается, праведным способом не добьёшься…

Сэро замолчал, посмотрел на столешницу. Банка, которую он едва успел вскрыть, упала на бок, салат из баклажанов вывалился прочь и, хлюпая, шмякался малыми комками на линолеум.

– Илья, выметайся из моего дома, – нарушил молчание отличник. – И больше никогда здесь не появляйся.

– Имир, послушай! Я всё объясню…

– Я сказал, пошёл вон!

Оглы послушался, понимая, что попытками объясниться сделает только хуже. Он взял со стола сотовый, засунул в задний карман джинс и покинул кухню, попрощавшись напоследок, только никто ему не ответил.

– Ты пошёл на поводу у Оглы и втянул Любу под предлогом помощи? – заговорил Имир, едва услышал хлопок коридорной двери.

– Мля, почему сразу «втянул»?! – психанул Сэро. – Я предложил – Поспелова согласилась. У неё был выбор! Взрослая девка, блин!.. Я разжевал про риски и ничего не навязывал! Решение она приняла сама и неплохо, знаешь ли, на вылазках наварилась! Чего от меня хочешь, Имир?!.. Все живы-здоровы, так какого хрена?!

– Не вкуриваешь? – ехидно поинтересовался близнец.

– Нет! – гаркнул второй.

– Тогда разложу по полочкам, дорогой братец. – Отличник нехорошо прищурился и ядовито процедил: – Знаешь, почему ты повёлся на крючок Удальцовой и попёрся её провожать?

Сэро почернел, услышав ненавистную фамилию, до сих пор причинявшую ему невыносимую душевную боль. И умник об этом знал. С той злополучной драки в Новосибирске, когда жизнь их перевернулась вверх дном, оба негласно избегали любых разговоров о Веронике, её семье и обо всём остальном, что повлекло за собой то событие. Имир всецело осознавал, что режет без ножа родного брата, ранит глубоко, жестоко и бесчеловечно, но другого варианта остановить его он не видел.

– Потому что ты такой же конченый эгоист, как и твоя ненаглядная Вероника. Ты не понимаешь, Сэро, что ведёшь себя с людьми, как упоротый осёл: цинично и безрассудно. Не замечаешь, что вытираешь ноги обо всех подряд, не разбирая иногда, кто заслужил, а кто – нет. Ну и, соответственно, не чувствуешь, когда так же бессердечно поступают с тобой.

– Я не планировал использовать Любу. Всего лишь помог! Хотела бы – ушла. Никто не заставлял.

– Если бы Любе башлячить в Краснодаре предложил кто другой, она бы бежала прочь, сверкая пятками!

– Херню не пори! – перебил повеса. Он подошёл к холодильнику, достал замороженное мясо и приложил к разбитой губе. – Ты не видел, что незабудка отчебучивает в городе: как врёт, как изобретает на ходу, строит пёс знает кого, когда ей надо! Была пара экстримов, но всё решилось складно! Она умеет за себя постоять, и – повторюсь – хорошо понимает, куда залезла. Ей нужны были деньги – она за ними пошла. Единственный наивный из нас троих здесь ты, Имир!

Отличник холодно улыбнулся, не поддавшись на провокацию. Он видел, что брат вышел из себя и здорово нервничает – осталось дело за малым.

– Люба подражает тебе. Верит в тебя. Пытается угодить. Копирует подчистую. Я то и дело ловлю на её лице твою мимику, выхватываю из её речи твои фразы. Твоё влияние налицо, куда ни плюнь! Пара экстримов, говоришь? Любина глупость может выйти ей боком, но твоё наплевательское отношение к её безопасности может обойтись девчонке ещё дороже. Если с Поспеловой грязно поиграют или покалечат из-за твоего безрассудства, что будешь делать? Кусать локти и мстить? Опять повторишь путь война-одиночки, что исполнил пять лет назад в Новосибе? А толку-то! Мои уродливые шрамы никуда не исчезли. Мамино здоровье до сих пор шалит. Недоношенный Ярош болеет и капризничает. Легче, Сэро, кому-то стало? Нет, потому что прошлое не развернёшь и ничего не воротишь! Тогда ничего не исправил, и, если Люба встрянет вдруг из-за тебя, тоже ничего не исправишь.

Сэро, морально опустошённый болезненными воспоминаниями, без сил опустился на стул. Имиру было жалко брата, но волю своим чувствам он не дал. Сохраняя гробовое, гнетущее молчание, он подошёл к банке, собрал со стола и пола её содержимое, выбросил в помойное ведро, протёр влажной тряпкой пол и столешницу.

– Оставь Поспелову в покое, будь добр, – сухо произнёс отличник потерянному близнецу, выходя вон из кухни. – Я говорил уже, что с Любой нельзя поступать так, как с другими, и ты знаешь, почему. Услышь меня сегодня, или последствия для нашей семьи будут непоправимыми.

Дверь захлопнулась, и раздавленный Сэро остался со своими тягостными думами в мучительном одиночестве.

***

Пока весь оставшийся вечер Сэро вспоминал недобрым словом Удальцову и её вероломную семью да размышлял об отношениях с Поспеловой, последнюю, как и её закадычного друга, в родном доме тоже поджидал неприятный сюрприз.

Вернувшаяся с итогового родительского собрания мать была чернее тучи и страшнее ночного кошмара. Рывком распахнув дверь в комнату дочери, Александра Григорьевна смерила ту убийственно кровожадным взглядом и низким басом зарычала:

– Ну, рассказывай, скотинушка, как до такого докатилась?! Как родную мать с гавном смешала!

Люба, подпрыгнув обезьянкой со стула к окну, замерла как вкопанная, догадываясь, о ком и о чём идёт речь, но всё же решила предоставить первое слово родительнице.

– Что случилось, мамочка?! – дрожащим голосом пролепетала она, морально готовясь к худшему.

Товарный кассир подскочила ближе к столу, желая распустить руки, чтобы затрещинами отыграться на подростке.

– Ещё вякаешь «Что случилось»?! Опозорила меня курам на смех! Что за бесстыдство устроила, а?! Дрянь подзаборная! Шкуру со стервы спущу!

Страх подступил к горлу, но девочка постаралась удержать себя в руках. Сжав кулаки и встав в оборонительную стойку, Люба уняла скакавшее галопом сердце и заорала в ответ:

– Да хватит, мама! Я действительно не понимаю, о чём речь! Сначала объясни, а потом предъявляй! Иначе мне пофиг, какие сплетни ты по всем лавкам насобирала!

Не ожидав смелости от родного ребёнка, Александра опешила и приостыла. Растерявшись, она присела на кровать и, стараясь не потерять суровый настрой, враждебно процедила:

– Вот как заговорила, да?!.. Ну ладно! Слушай тогда, подруга!.. Валентина Борисовна высмеяла меня при всех как какую-то простодыру! Что, мол, я за мать, если дочка в учёбе скатилась столь низко – слов не подберёшь! Говорит, всё потому, что девка связалась с дурной компанией, потому что я не слежу! Таскаешься с парнями такого сорта, что ни одна завалящая шавка настолько опуститься бы не позволила… Ну?! Как это объяснишь?! Какие оправдания будут?

Люба ничего не ответила. Лишь некоторое время поглазела на мать широко распахнутыми глазами, а затем отвернулась к окну.

Десятиклассница обдумывала не раз, как будет выкручиваться перед семьёй в случае форс-мажора, вдоль и поперёк переваривала удобные фразы и аргументы. И вот прилетел на её русую голову час икс! Девушка понимала, что её безопасность и дальнейшая судьба зависят всецело от того, как она сейчас поставит себя и отыграет свою роль. «Ну, была не была! – нервно закатила очи волнующаяся тихоня, подавляя истеричную ухмылку. – Погнали!»

– Молчишь? – заговорила первой мать. – Значит, нечего в своё оправдание сказ…

– А ты оценки в журнале смотрела? – резко повернувшись, оборвала её на полуслове Люба.

– Смотрела, – немного подумав, смешалась женщина.

– И что там? Два – три сплошняком?

– Да нет… Четвёрок много, пятёрки есть…

– И это, по-твоему, «низко скатилась»?

– Раньше получше училась! – парировала кассир, теряя спесь.

– Раньше программа полегче была! – дала сдачи дочка. – Так ответь мне: такие оценки, по-твоему, хуже некуда?

– Нет, конечно… Я ещё удивилась… Думаю: вроде, несколько четвёрок, хорошисткой выходишь… Чего Бортник так отругала?

– А ты, мама, у самой Валентины Борисовны спросить об этом не забыла?

Старшая Поспелова, растеряв боевой запал, удручённо заёрзала на перине.

– Да как-то…

– Что?

– Неудобно…

– Чего это вдруг?! – изобразила недоумение школьница.

– Она с другими родителями разговаривала, а я не стала её отвлекать, чтобы не решили, что твоя мать вконец бескультурная, – оправдывалась старшая Поспелова, не ожидавшая, что разговор развернётся в столь неприглядное для неё русло.

– Вот оно как! – Люба почувствовала прилив уверенности. – Дочь при всех ни за что унизили, а ты, мама, проглотила, чтобы никто не дай Бог не принял тебя за деревенщину! А знаешь, ма, в чём соль?! В том, что Валентина Борисовна мечтает меня со свету сжить только потому, что я ей дорогу перешла и поперёк горла встала! Хочешь узнать, как?

Александра встрепенулась, даже чуть привстала. Люба подошла к ней, крепко обняла, после присела рядом и, честно глядя родному человеку в глаза, полушёпотом произнесла:

– Я понравилась Коле, сыну Валентины Борисовны. Он учится в 9 классе. На пару месяцев моложе меня, поэтому в один год со мной в школу не попал. Он отличник, на доске Почёта висит. Коля начал мной интересоваться, стал ухаживать, а его мамаша взбеленилась и давай меня поедом есть! В классе при всех нападает, унижает, цепляется по малейшему поводу, потому что, видите ли, не пара я её высокородному сыну! Типа не по мне принц растёт! Настраивает Колю против меня, палки в колёса вставляет… Достала, слов нет! Вдобавок тебя приплела, мама… Мне так жаль!

Шокированная услышанным, хозяйка вскочила, впав в нешуточную досаду от исповеди Любы, и нервно заметалась по комнате. Вспомнилось пятидесятилетней женщине былое унижение юных лет, когда её, молодую девчонку из бедной семьи, зажиточные селяне не считали за достойную партию своим красивым перспективным сыновьям.

– Вот оно что! – яростно выдохнула Шура, оскорблённая чужим высокомерием. – Чего это мы ей не пара?!.. Дом у нас, что ли, меньше, или мы с Василём скромнее зарабатываем? Ты посмотри, какая! Стерва зажравшаяся! Возомнила себе, интеллигенция сраная! Вот оно – местное зазнайство! Да я тебя лучше воспитала, чем её – мать родная! Ай, бессовестная!.. Обливать дитя помоями за то, что её сынок-молокосос губёшку слюнявую раскатал! Пусть сначала дорастёт!.. Любонька, милая, не слушай злыдню и не бери в голову! Это он тебе не пара, а не наоборот! Веди себя достойно и внимания на ведьму поганую не обращай! Если Коля любит, то найдёт, как быть вместе. Не отпихивай его, авось что и получится…

– Мам?

– Что, родненькая?..

– Может, в школу сходишь? К директору или в учительскую. Обругаешь Борисовну при всех, как дома обычно орёшь. Вгонишь её в краску, и она двести раз подумает, прежде чем снова напасть!

Григорьевна неуверенно затопталась на месте.

– Я-то поругаюсь, так она, сука подколодная, исподтишка кусать будет… Ты, Люба, лучше сама ей сдачи давай! Пусть знает, какая ты дюже цикавая! Пусть боится и стороной обходит! А то подумает, что ты бесхребетная, без мамки слова не молвишь…

Старшеклассница опустила глаза и подавила ироничную улыбку. Она подозревала, что именно такой ответ и получит. По-другому никогда и не случалось. За всю учёбу дочки Александра Григорьевна ни разу не задалась вопросом её комфорта в престижной седьмой школе, второй по крутости в станице. Но сейчас родительское малодушие было тихоне на руку: враньё прокатило, мама наживку заглотила и больше её парить не будет.

Любе не было никакого дела до Бортника Николая, белобрысого прыщавого доходяги из 9 «А», – ровно как и ему не было никакого дела до хитрой тихони. Они никогда не пересекались, никогда не разменивались вскользь даже междометиями. Использовать пацана заочно в своих целях юная Поспелова быстро додумалась. Чтобы в глазах матери очернить ненавистного классрука, задолбавшего злыми шпильками и ядовитыми придирками, тихий Колян вполне подошёл.

«Не знаю, сколько протянет расчудесная басня при вонючего Колю и его ведьму-мать, но алиби у меня железобетонное! Мама не знает пока, с кем конкретно я гуляю. Не поверит ни ябедам из моего класса, ни их предкам, ни ещё каким-нибудь дятлам столько, сколько будет считать за правду наговоры Бортник. Это значит, что время казни переносится на неопределённый срок», – хмыкнула старшеклассница и продолжила слушать вполуха роптания обиженной Александры Григорьевны да советы оной же по соблазнению и удержанию перспективного прыщавого ботаника Николая.

***

Учебный год закончился. Экзамены и выпускные ждали ребят из классов одиннадцатых и девятых, а десятиклассники кайфовали в преддверии летних деньков.

Здание школы № 7 почти опустело, лишь единичные кучки запоздалых учеников сновали по коридорам и внешней территории. В воздухе пахло свободой и новой жизнью, витало особо благолепное настроение.

10 «А» выставил в дневники итоговые оценки, сдал учебники, отсидел классный час и принялся генералить кабинет № 19. Тяжёлые занавески были сняты с карнизов и валялись огромными сероватыми комьями на полу. Книги, плакаты и другая макулатура были вытащены из шкафов и протёрты от пыли. Распахнутые окна впускали в помещение майский сквозняк. Воняло чистящим порошком. Летала по классу мокрая ветошь. Шум, гам, хохот. Парты скрипели от стараний школьников, оттиравших чужие каляки-маляки со вскрытых лаком столешниц.

Люба Поспелова, управившись с трудовыми задачами раньше других, выскочила во двор. Сэро поджидал её на лавочке-бревне – той самой, на которой он перед Новым годом позволял Камилле обнимать себя да прикасаться к своим обсидиановым кудрям. Юноша лениво обвалился спиной на росший рядом тополь и откровенно ностальгировал, бросив пустой ранец у ног.

Поспелова уселась рядом. Ни один из них не заговорил, и в этом не было никакой необходимости. Оба подростка, проведя вместе немало времени, могли чувствовать настроение друг друга, поэтому сейчас не нуждались ни в каких словах. Между школьниками повисло нечто тоскливо-недосказанное, но никто не решался заговорить первым.

Люба заметила и подбитую губу цыгана, и странную грусть на его лице, но вопросы задавать не стала. И так было понятно, что парень не просто сцепился, а подрался с кем-то крепким: по челюсти Ибрагимову смог бы зарядить только такой же матёрый ловкач, как и он сам. Да и ответы бы тихоня получила самые что ни есть банальные: упал, ударился, случайно задел столб – и тому подобные отмазки. Смысл тогда приставать.

Поспелова вдохнула полной грудью вкусный майский воздух и с наслаждением огляделась.

Как красиво во дворе цвели тополя! Ох и много этих красавцев было на территории: высоких, статных, повидавших на своём веку не одно поколение школоты! Стволы их четырьмя стенами стояли вокруг площадки. Ещё ряды гигантов окружали образовательное заведение по периметру, словно забор.

Поспелова любила эти деревья и считала их ценным и важным достоинством ненавистной зоны № 7. Без тополей школа в глазах Любы была бы не школой, а чёрт пойми чем.

Девочке нравилось, как зелёные великаны шумели от холодного осеннего ветра. Собирали капли дождя, чтобы потом, шелестя ветвями, осыпать ледяной водицей незадачливых учащихся. Осенние листья шуршали под ногами золотым потоком, и тихоне казалось, что рядом бродит тополиная душа, свободная и умиротворённая.

Деревьям не было дела до человеческих забот и сомнений. Они свысока взирали на глупых, начинающих только жить школьников с их первыми поцелуями, девичьими сплетнями, тайком выкуренными сигаретами. Не было дела колоссам и до пацанячьей суеты. Их не волновало ничто бренное вообще! Тополя встречали времена года и благословляли землю на новые перемены.

Весной, в последние её деньки, стройные великаны цвели. Это было нечто неземное: тёплый пух летал ватными хлопьями по школьному двору и дорожкам, попадал в глаза, забивал нос, от порывов освежающего весеннего ветра катался белыми волнами тополиного снега под ногами. Клочок приземлился на задумчиво-грустное лицо Ибрагимова – юноша смахнул его, поморщился и громко-громко расчихался.

Люба добродушно засмеялась. Горячее, но ещё не обжигающее солнце, бирюзовое небо, зелёная молодая трава – и тополиный пух. Везде, куда не кинь взгляд, – пух! Тополя славили подступавшее лето, и девочке чудилось, что могучие старые деревья благословляют и лично её. Будто рады робкой школьнице-неумехе за то, что она есть на земле – ходит, дышит, чувствует, живёт, любит и смеётся.

– У меня дома позавчера убойный вечерок был, – заговорила Поспелова, нарушив безмятежную идиллию взаимного молчания.

Повеса очнулся от ностальгических дум и обратился весь во внимание.

– Родители уже телек выключили и собрались спать, как вдруг в окне через занавески увидели свет фар. Подъехал брат – в двенадцатом часу, прикинь?!.. Только вышел из джипа и стартанул было к калитке, как следом к дому подкатило ещё несколько машин. Оттуда бегом выскочили какие-то мужики и не дали ему зайти! Он пошёл за ними в их тачки, и братва пулей уехала! Мы из окна только глазели – даже охнуть не успели! У матери такая истерика была, не представляешь! Она выла, причитала на коленях, ревела и крестилась! Умоляла Бога сохранить Шурику жизнь, чтобы его не убили! – взволнованная воспоминаниями, Люба перевела дух и продолжила делиться: – Так кричала она, так кричала! Машина брата сутки у калитки простояла. Мама весь день проплакала… А я в ту ночь не спала, если честно. Всё думала.

– О чём? – озабоченно поинтересовался ровесник.

– О нас с тобой и наших вылазках в Краснодар. Вдруг тебя или меня перехватят и неизвестно куда увезут? Страшно очень стало!

Ибрагимов удручённо хмыкнул.

– Чем твой брат занимается, знаешь?

– Да, вроде. Магазин продуктовый имеет. Ещё лесом, по-моему…

– Магазин не его, а другого хрена. Твой брательник на него работает.

– Да ну?! – изумилась она.

– Не в курсе была?

– Совсем…

– Лесом, да, занимается, – продолжил просвещать подругу старшеклассник. – Там много контрабанды. Ворованного, короче. У одних спёрли – твой брат продаёт.

Поспелова ошарашенно хлопала глазами и ртом, не зная, что молвить в ответ.

– Откуда знаешь?!

– Знаю, потому что поинтересовался. Я любопытный до чужой жизни в отличие от тебя, наивной души! Чуваки, что вечером его у хаты твоей прижали, скорее всего, долг приехали трусить.

– Какой долг?!

– Об этом ты тоже ни бельмеса? – усмехнулся Ибрагимов. – Ну даёшь! А ещё родственники! Братан назанимал нехилое баблишко у серьёзных людей по всему городу и не вернул. В долгах как в шелках. Видать, кто-то задолбался пустые обещания хавать, вот и накрыли.

– Точно! – осенило тихоню. – Шурик вернулся сегодня утром пьяный, довольный и счастливый, сказал издёргавшейся маме, что ему всё простили! Радовался как ребёнок маленький! И мама тоже радовалась да Бога благодарила! Наверное, речь о деньгах шла.

Сэро иронично посмотрел на приятельницу.

– И ты поверила в какое-то там прощение?

Поспелова нахмурилась.

– После твоего рассказа сложно во что-то вообще верить. Ты вот попрекнул, что мы с Шуриком родственники, – а я ни хрена не догадывалась. Но, блин, при мне родители никогда ничего такого и не обсуждали!

– И не будут. Нефиг милашке всякую жуть слушать! – Брюнет развеселился и легонько щёлкнул её по носу.

Люба поморщилась, почесалась и хотела было отвесить щелчок в отместку, но парень не дал, перехватив протянутую руку за тоненькое запястье. Школьники завозились в шутливой борьбе и чуть было не свалились с лавочки. Ловко маневрируя, Ибрагимов драконил раззадорившуюся сверстницу, напрочь забывшую обсуждать тёмные делишки старшего родственника. В дурачестве из щекоток и щелчков Сэро решил благополучно утаить от неё свои догадки, чем на самом деле заплатил долги Поспелов Александр и во что накрепко опять ввязался.

– За Краснодар не переживай, – заговорил он, вволю набесившись, пока запыхавшаяся подруга переводила дух. – Вылазок больше не будет.

Девушка мигом собралась и вытянулась по струнке:

– Как это?!

– Молча, крошка! Небезопасно становится. Нам с Ильёй кажется, что нашу банду вычислили и пасут. Так что стоп песенка! Балаган завершён.

– А где мне деньги доставать?! – запричитала она, едва ли не плача.

– Пф-ф! Приличным малооплачиваемым трудом, как все порядочные граждане делают. Ты же насобирала за эти месяцы на новые жигули! Вот и береги гроши, пригодятся. Одиннадцатый класс закончишь и дашь вольную! Ну, чего пригорюнилась? Сама же паниковала, что страшно становится. Хватит киснуть!.. Эй, Люба? Ау! Держи нос по ветру!