Солнечные зайчики играли на поверхности мутно-зелёной воды, оживляя заболоченное нутро ленивого Ерика.

Подростки улеглись на густой траве прямо у края берега, низким обрывом уходившего в воду. Сверху нависла огромная старая плакучая ива. Дремучие кручёные ветви её укрывали парочку от случайных свидетелей, словно шатёр. Высокая осока и камыш делали крошечную полянку невидимой и укромной, что и было надобно её постоянному завсегдатаю.

– Хорошая нычка! – одобрительно воскликнула Люба. – Как ты умудрился её найти?

– Лет в двенадцать, по-моему, вдоль берега лазил после уроков, головастиков ловил и случайно наткнулся, – беспечно ответил Имир, прижав к себе девочку покрепче.

– Ты головастиков ловил?! – удивилась ровесница, оторвав голову от его плеча и приподнявшись на локте. – Фу, гадость! Они же склизлые и вонючие!

– Не помню, чтобы они воняли. Доставали с пацанами сачком из реки и складывали в банку с водой. Интересно было на них вблизи посмотреть, дотронуться, на руках подержать. Особенно я радовался тем, что уже ноги отрастили и хвосты не отбросили. Такие для экспериментов были бесценными экземплярами!

– Еще скажи, что ты лягушек разделывал! – возмутилась тихоня.

– Разделывал, конечно, – сознался юноша.

– Мерзость! Зачем?

– Хотел внутренности посмотреть. Домашнюю птицу резала?

– Ну да. А ты?

– Тоже потрошил много раз. Видела внутрянку свиней, коз?

– Нет, только мясо делила. Брюхом свиней родители занимались всегда.

– Я и у парнокопытных органы вскрывал. Рыбье пузо разглядывал. Нутрий, кролей потрошил. А у лягушек не видел. Вот и ловил их, а потом – ножом.

Поспелова села. Имир приподнялся на локтях вслед за ней и замолчал в ожидании.

– Сколько потрошила, ни капли не испытывала желания поизучать их внутрянку! Старалась всегда закончить побыстрей, избавиться. Тебя совсем не смущает смотреть на смерть животных, их кишки, кровь? – подавленно произнесла Люба, повернувшись к приятелю.

– Нет. Либо я прикончу ту же утку, перепёлку с куропаткой да накормлю семью, либо из-за моей жалости весь дом останется без еды. Чего так нахмурилась?

– Всё равно безбожно убивать животных!

– Согласен. Безбожно. Ради забавы и без причины лишать жизни неправильно. Подло стрелять в собаку в упор из ружья только потому, что она одряхлела. Или – в уток, тупо из желания отточить снайперские навыки. Но, Люба, домашнюю живность мы выращиваем ради еды. И я, и Сэро, и отец рубим головы птице быстро, одним движением. А свинье нож в сердце загонять умеем одним точным ударом, чтобы скотина не мучилась.

– Это понятно! Но всё равно считаю, что животные помирать не должны.

Девочка тоскливо уставилась на грязное течение Ерика. Имир удручённо вздохнул, рывком сел и приобнял Поспелову.

– Все когда-нибудь помирают. О таких вещах перестаёшь думать, если несколько дней подряд толком ничего не жевал, если пустой желудок больно урчит, а рот исходится слюной от одной мысли про еду. Когда-нибудь, хоть разочек, была по-настоящему голодной? Когда в хате есть совсем нечего и еду достать неоткуда?

Тихоня широко распахнула глаза. Вопрос поставил её в тупик.

– Нет…

Цыган снисходительно улыбнулся.

– Вот поэтому так много и рассуждаешь.

– А ты бывал?

– Бывал. Когда мама была беременна Ярошем. На последних сроках она не вылазила из больницы, потому что много нервничала. Малой родился раньше положенного, крикливым очень, болел вечно, покою маме вообще не давал. Ей было не до нас. Отец пахал за троих и дома почти не появлялся. От усталости с ног валился. У него на нас улыбки не хватало, не то чтобы еды приготовить. Тогда-то Русланка и начала кашеварить по-крупному! Стряпала она в те времена отвратно, но семья была рада и этому. Пофиг, что сестра крупу не промыла, пересолила или еду нахрен сожгла – жевали молча. Потом на Кубань переехали. Потерялся контейнер с вещами и деньгами. Опять задница накрыла! Я давно, Люба, не рассуждаю, когда надо отрубить голову курице или разделать гуся. Надо – значит, надо. Делай молча.

Отличник примирительно улыбнулся и нежно поцеловал её в лоб, затем в губы. Девушка послушно ответила, но, когда он повторно потянулся за поцелуем, аккуратно увернулась.

– Чего?..

– Ничего. Думаешь, что я неженка заевшаяся?

– Нет, конечно! Ты же выросла здесь, на земле, среди хозяйств и огородов, в отличие от меня, городского. И я уверен, ты в курсе, что студенты-медики препарируют животных. Благодаря этим навыкам будущие ветеринары и хирурги хорошо выполняют потом свою сложную и важную работу. Внутренностей жаб и змей ты и в учебнике биологии нагляделась, так что они тебе не в диковинку. Ты сейчас, Люба, слишком сильно грузишься, наверное, потому что тебя парит сама смерть?

Поспелова вздрогнула. Имир глядел на неё спокойно, понимающе.

– Просто всё время кажется, что смерть где-то рядом. Папа много раз рубил головы курам и уткам, но пугать меня это не перестало. До сих пор прячусь и затыкаю плотно уши, когда он несёт к бревну истошно орущую птицу. Потом ощипываю, потрошу, готовлю обед – и никогда не ем. Не могу. В супах даже юшку не пробую. Плохо мне. Чувствую себя причастной. Убийцей. С детства разделываю – и сама себя ненавижу. В жизнь бы намеренно, как ты, беззащитную лягушку не разрезала! Она же маленькая, живая и ни в чём не виновата! Особенно в том, что попалась тебе в руки. Это нечестно по отношению к малютке!

Ибрагимов терпеливо молчал в ожидании, чувствуя, что Любу сейчас опять прорвёт на личное.

– Почему взрослые всегда к маленьким такие жестокие?! – затосковала она. – Маме, когда сестру вылечить пыталась, никто не помог! Только подарки врачи брали, а ни фига не помогли! Разве это честно? Почему так?! Если бы хоть кто-нибудь постарался, сестра была бы жива!

– Люба, сестра родилась и умерла за несколько лет до твоего рождения. – Брюнет аккуратно прервал болезненный монолог, ласково взял подругу за руку, утешающе погладил по спине. – Всё это к тебе не имеет ровным счётом никакого отношения, а ты варишься в этом так глубоко и настойчиво, будто лично своим присутствием несчастного ребёнка жизни лишила! Ты не при чём. Это не твоя история, пойми.

– А чья же?! – огрызнулась расстроенная сверстница.

– Твоей мамы, – спокойно продолжил Имир, пропустив мимо ушей грубость. – Это Александра Григорьевна мучается от вины и никак не хочет прощаться с прошлым. Это она уцепилась за боль, как за самое ценное, что было в её жизни, да разбрасывает свой мучительный ад на всю семью, чтобы в одиночку не так жутко было. Сколько уже лет-то прошло? Около двадцати? А всё та же пластинка играет! Умереть была судьба Лены, не твоя. Ты, Люба, родилась позже. И не имеешь к этой истории никакого отношения. Всё, что ты мне столько раз рассказывала, это, опять же, не твоё: не твои чувства, не твоя боль, не твоя вина и не твоё сожаление. Это принадлежит маме. Не при чём ни твоя жизнь, ни само право на неё. Понятно? Знаю, звучит цинично, но будь добра, эту горькую семейную драму оставь своей матери. Отдели уже себя от Александры Григорьевны ради своего же хорошего самочувствия.

Поспелова нерешительно заёрзала. Позиция парня её отрезвила, будто оторвала от внутренностей что-то приросшее накрепко. Как относиться к услышанному, она пока не знала, хотя чувствовала, что в его словах есть что-то непривычное, но ценное. Имир поощрительно усмехнулся.

– А то, когда мы вместе, только и слышу, что о Лене, светлая ей память! Лена да Лена… Я когда-нибудь узнаю хоть какую-нибудь историю о красивой девушке Любе? – Отличник обеими руками обнял её лицо и с удовольствием чмокнул в обе щёки. – Расслабься, детка! Всё хорошо! Здесь только ты да я. Ну же!

Люба нехотя рассмеялась. Они снова плюхнулись на постеленную поверх травы ветровку цыгана и принялись целоваться.

– Вот так лучше! – одобрительно улыбнулся брюнет, нависнув над подругой, блаженно распластавшейся на ветровке. – А то киснешь и киснешь. Опытами над лягушками меня попрекаешь, хотя это было при царе Горохе! Мне тогда, к слову, Боженька ещё ума не отсыпал. Ущербный я по малолетству был…

– Ой-ой, скромняга! – пошутила девочка, развеселившись с его самоиронии. – Не обращай внимания. Просто сама с собой не справляюсь последние три дня, с тех пор как в столовой попалась… Кстати! Сэро, блин, может прекратить отлавливать меня на каждом углу, едва звонок затеребонькает, да волочить в кучу своих приятелей? Я их имена запоминать не успеваю! По коридору ли чешу, в столовой ем – пофигу! Орёт, хватает и тащит! Кажется, что он меня пасёт.

– Не кажется. Брат переживает. Я – тоже. Мы не ожидали, что девки в твоём классе с головой не дружат. Сэро испугался, когда в столовку чумная шобла набежала. Теперь пасёт твою безопасность, как и я. До конца четверти осталось чуть больше недели. Домой без нас одна не ходи, хорошо? И, если будет хоть какой-нибудь шорох в твою сторону, сразу жалуйся. Не молчи! Обещаешь никого больше не покрывать, как раньше?

– Имир, – нахмурилась тихоня. – Ты думаешь, что я слабая?

– Никогда не считал тебя слабой. Наоборот: видел и вижу, что ты очень сильный человек и со многими трудностями умеешь справляться сама. Но с бестолковым бабьём в одиночку справиться сложно даже мужику. Почему ты никогда не жаловалась нам на гнилое отношение?

Поспелова спрятала взгляд и поджала губы. Честный рассказ, что в 10 «А» ей не было житья с начала средней школы, равнялся для неё признанию в трусливой тщедушности.

– Нет никакого гнилого отношения. Одноклассники просто меня не любят. И всё. Не нравлюсь я им. Бывает. – Девушка обречённо вздохнула. – Зато теперь чересчур нравлюсь! Не знаю, блин, куда залезть от непрошеного внимания!

– Ах-ха-ха-хах!

– Тебе, блин, «ха-ха», а мне стрёмно! Мы вчера, когда уселись на лавочке книжку читать…

– Ну?

– Ты меня по-дружески обнял, а я думала, что сгорю заживо за перемену, – все пялились, все!

– Утрируешь, родная, – мягко поспорил ровесник.

Люба знала, что не утрирует. Всем шлявшимся мимо было реально интересно, кого же неприступный красавец так бережно обнимает за талию. Её разглядывали, её обсуждали, на неё косились, оценивали внешность и прикид. Старшее звено вдруг обнаружило Поспелову в поле своего зрения и вовсю сгорало от любопытства. Подобная атмосфера царила теперь вокруг неё на каждой перемене.

Хулиганы Сапихин и Молчунов, попав в одну компанию с Любой, не знали, куда спрятать свои пристыженные физиономии от настырного взора десятиклассницы, помнившей наизусть их приставания в коридорах. Девочка раздумывала, что больше парней напрягало: возможная осведомлённость Ибрагимовых об их шалостях или её отношения с близнецами – но чувствовала теперь себя спокойно и безопасно. Сливать хулиганов братьям школьница не видела никакого смысла. Лишние разборки ей были ни к чему.

10 «А», пережив спонтанное событие, потихоньку адаптировался к новой роли отщепенки в старшем звене. Некоторые начали первые здороваться и делать неуклюжие попытки сблизиться. Часть ребят демонстративно сторонилась. Тимон осторожно косился. Его прихвостни и ближний круг Виноградовой – открыто ненавидели. Сама Камилла делала вид, что Люба – пустое место, ничего для неё не значившее, и вела себя как обычно.

Девочка решилась доверить Имиру болезненную предысторию своих отношений со жгучей брюнеткой, дабы он понял, что конфликт начался не три дня назад и вовсе не с Сэро. До этого тихоня ни с кем не делилась обидами и претензиями к Камилле. Говорить было сложно и стыдно, но держать в себе плохие воспоминания больше не хотелось.

Имир внимательно слушал подругу и прижимал её к себе ещё крепче. Гибкие ветви плакучей ивы над ними перешептывались с молодым майским ветром.

– Она будет тебе мстить, – спокойно констатировал умник, когда она закончила повествование.

– Думаешь?

– Уверен. Знавал категорию товарищей, как твоя Виноградова. Будь осторожна. Она будет искать пути выцепить тебя одну в безлюдном месте, без свидетелей. Если почувствуешь хоть какое-то поползновение в свою сторону, предупреди.

– Башку ей оторвёшь своими руками? – Школьница улыбнулась, представив, как степенный, воспитанный отличник агрессивно размахивает кулаками, словно пьянчуга на воскресном рынке.

– Почему сразу своими? У меня и чужие найдутся. – Цыган наклонился и нежно поцеловал её в белоснежный лоб. – Не твоя вина, что Сэро крепко вошёл в роль непотопляемого Казановы, – но ты нечаянно попала в замес и теперь разгребаешь. Заигрался брат, но это не значит, что Виноградова тебе спустит.

– Вы вообще-то оба популярны! Ко мне девочки в туалете внаглую подходят: «Встречаешься с одним Ибрагимовым или с другим?» Говорю: «Просто дружу». Не верят! Смотрят въедливо и с усмешкой отходят! Знаешь, что Вера услышала? Что я от Сэро беременна и уже три аборта сделала! Ненормальные!

Имир оглушительно расхохотался.

– Тебе смешно, а мне не нравится на тупые вопросы отвечать!

– Так и не отвечай. Зачем подпускаешь к себе, церемонишься, вежливой притворяешься перед каждой лоботрясиной? А курицы эти бестактные твою вежливость заслужили? Нет. Вот и пусть сначала заслужат, а пока что держатся на почтительном расстоянии без права приблизиться поближе. Знай себе цену.

Поспелова восхищённо вздохнула:

– Ты, как всегда, крут!

– Я обычный, – отрезал юноша. – Если с каждой образиной цацкаться, от тебя самого ничего не останется. Пусть идут лесом! Девки могли бы брату свои пошлые вопросики задать.

– Ага, щас! Нашёл самоубийц! – рассмеялась девочка. – Он же как ответит, что мало не покажется!

– Вот именно. Напрямую к Сэро этим дурам подкатить ссыкотно. Прутся к тебе, а ты им с чего-то вдруг берёшь и докладываешь. Не много ли чести, Люба? Пусть ссутся дальше и помнят своё место.

Старшеклассница потупила очи. Теперь ей стало понятно, почему Имир настолько избирателен в людях. Такому уровню самоуважения ей ещё предстояло научиться у не по годам рассудительного юноши.

О случае в столовой Сэро намеренно разнёс через удобных болтунов по всем закоулкам, приправив историю такой порцией жгучего перца, что опустил репутацию 10 «А» ниже плинтуса. Одноклассницы Любы, едва занося ноги над порогом толчка или высунув носы в школьные коридоры, не успевали отбиваться от назойливых язвительных вопросов и подколов:

– Реально хотели её одну толпой побить?!

– Дикие?

– Припадочные?!

– Накостылять из-за пацана, которому на вас ваще похрен?!

– Конченые, что ли?!

– Больные?

– Нервные?!

– Это вообще не ваше дело было!

Ученицы 10 «А», оправдываясь, отмахиваясь да краснея, по-чёрному завидовали Исаковой и Таран, которым хватило дальновидности не засветиться, оставшись в кабинете.

Любу терзали смутные сомнения, что повеса в тот злополучный день на самом деле сразу заметил Лёвочкину и специально устроил представление с пирожками. Сэро всё отрицал. Он пожурил её за недоверие и для подкрепления собственной непорочности использовал близнеца:

– Братишка, я когда-нибудь врал?!

Поспелова наблюдала, как отличник искоса глянул на шаловливого брата, догадливо усмехнулся, затем произнёс:

– Никогда. Сама честность.

– Вот видишь! – набросился Сэро на подругу. – Как ты могла обо мне так плохо подумать?!

Сплетни насчёт дружбы Ибрагимовых и Поспеловой дошли до Валентины Борисовны Бортник. Классрук расспросила ребят, а затем вызвала на ковёр виновницу шухера.

– Она сказала, что не ожидала от меня такого недостойного поведения, как и весь мой класс! – злилась Люба. – Что приличные девочки не дружат с хулиганами, особенно с такими, как вы. Типа, я странную компанию себе нашла!

– Намекнула, что я и брат – цыгане? – догадался Имир.

– Прямым текстом! Рашель с армянскими парнями в обнимку у всех на виду торчит – ничего! Причём парочка из них – хулиганье законченное! А я, видите ли, класс опозорила… Грымза старая!

– Ты, надеюсь, не рассказала Сэро?

– Уже. – Поспелова растерялась. – Нельзя?

Светило стало клониться к закату и сместилось в сторону, начав слепить заболтавшихся ребят. Ветви ивы больше не спасали. Имир, обняв подругу, перевернулся на спину. Люба, оказавшись сверху, беспечно заболтала ногами.

– Понимаешь, я надеялся тихо дождаться летних каникул… Чувствую, Валентине на следующей неделе не избежать стрессовых ситуаций.

– Ах-ха-ха! Так ей и надо!

– Может, и надо. Видишь ли, милая, на старости лет ума Борисовне это не прибавит. Лучше о себе думай. До матери твоей скоро новость дойдёт.

– Понимаю. – Поспелова нахмурилась, растеряв всё хорошее настроение. – Что-нибудь придумаю.

Их тайные отношения длились уже несколько недель. За это время Люба успела выучить расписание Имира вместе с дополнительными занятиями. Она знала, в какие дни может прогуляться с Сэро, а в какие ей придётся уделить внимание его брату. Подростки всегда сворачивали к реке и прятались на потайной полянке под ивой, где часами, вплоть до наступления темноты, могли разговаривать обо всём.

При Имире Любу распирало на откровения, как никогда не случалось при его брате. Девушка, не в силах справиться с порывами души, повадилась жаловаться на мать. Обида лилась водопадом из её рта и не знала ни конца ни края.

Ибрагимов не перебивал, не комментировал, не кривился и не отстранялся, не читал морали и никого не осуждал. Просто молча слушал. Внимательно и серьёзно. А Люба, чувствуя себя непривычно уютно, доверялась ещё больше. Она садилась, скрестив ноги по-турецки, и всё говорила и говорила, будто в трансе.

Солнце почти зашло за горизонт. Небо потускнело, но на полянке под ивой никто не собирался до дома. Пахло чернозёмом свежевскопанных огородов, дымом костров, доносились громкие крикливые голоса возившихся на участках станичников. Какофонил свежий выводок озёрных лягушек. Водная гладь без солнечного света начала темнеть, превращая ленивую мутно-зелёную реку в непрозрачную чёрную клоаку.

Отличник взял слово, когда словесный водопад Поспеловой из обид и горестей иссяк.

– Родителей не выбирают, Люба.

– Хочешь сказать, стоит понять и простить?

– Не-а. Кто мы такие, чтобы прощать? Я лично никого ещё простить не смог. А вот принять случившееся – очень даже. Принять, Люба, проще. Ты в прошлом, обижаясь и злясь, ничего не изменишь. В любом случае, ушедшее невозможно перекроить.

– И что, по-твоему, мне делать?

– Жить тем, что сейчас, и думать о завтрашнем дне. Кайфовать рядом со мной, а не тратиться на умершую сестру и нервную Александру Григорьевну. Иначе всё упустишь, как и твоя мама, утонувшая в гибели маленького ребёнка на двадцать с лишним лет. Выбор за тобой.