Таисия Фёдоровна умерла после Восьмого марта. Тихо, незаметно, в своей постели, когда все переживавшие успокоились за её состояние и с миром разошлись по домам.

Обнаружила старушку почившей соседка, пришедшая проведать. Для женщины смерть бабы Таси оказалась событием из ряда вон выходящим, ведь до кончины усопшая чувствовала себя замечательно: сама ела и пила, общалась с гостями, смеялась, шутила и даже после стольких дней жара и слабости начала постепенно самостоятельно передвигаться по дому.

Поспеловым скорбную весть принёс рано утром Павлик, сорокалетний сын Таисии Фёдоровны с расшатанным душевным здоровьем. Александра Григорьевна горько расплакалась, позвонила на станцию отпросить с работы себя и мужа, собрала вещи для ночёвки и крепко наказала Любе:

– Смотри, доченька, мы уйдём – дверь входную, как вернёшься со школы, на ключ запри! А вообще делай вид, пока мы отсутствуем, что в доме людей полно!

– Это как, мам?

– Свет везде повключай, будто семья по разным комнатам уселась. Выходя во двор, говори громко, будто на мои вопросы отвечаешь, – шепча, товарный кассир кивала в сторону окна, из которого виднелся соседский дом.

– А может, мы, наконец, хороший замок в калитку врежем да ограду по периметру поменяем, чтобы не устраивать из любого выхода с хаты театр? – невинно поинтересовалась Люба.

Александра недовольно вздохнула от глупости родного отпрыска.

– Через ограду можно перелезть. И замок не спасёт – как не понимаешь?! Если сменим рабицу по границе с Лосями на сплошной забор, то сами не будем их видеть, а они-то дырочку прокрутят и подленько будут наблюдать! Это ж Лоси! Им всё надо знать!

– Да нафиг мы им сдались?!

– Эх ты! Молодо-зелено! Поживёшь с моё – узнаешь!

Старшеклассница решила, что мудрее будет промолчать, и ушла собираться в школу.

Синяки заметно побледнели, шишка на губе уменьшилась втрое, но ещё бугрилась.

Сэро на следующее утро после драки принёс на перекрёсток их совместных встреч целый набор тональников из закромов старшей сестры, боясь не угадать с оттенком, и ворохом вывалил их на мокрую после ночного дождя лавочку.

– Давай попробуем мазнуть каждым по щеке. – Юноша отвинтил крышку тюбика. – У тебя кожа бледная, даже, кажется, голубоватая. Если не попадём с цветом, будешь выглядеть дешёвкой.

– Ну спасибо! – обиделась Поспелова.

– Не за что, – буркнул цыган, выдавил на палец каплю и мазнул школьницу.

Плотная помада оттенка увядшей чайной розы и посиневшую губу прятала, и в глаза не бросалась, хотя вздувшуюся шишку укрыть не могла. Макияж тихоня старалась наносить без фанатизма, и всё равно лёгкое преображение не прошло мимо некоторых глазастых одноклассниц.

– Люба, что с губой?!.. Тимоха с вертухи залепил, когда ты к нему приставала? – громко съехидничала Виноградова, когда 10 «А» ждал звонка на литературу. – Наш Тимончик неприступен, как скала! Не ведётся на твой парад, смотрю!

– Ой, точно! – подпрыгнула Лыткина. – Люба, ты накрасилась! Хорошеешь день ото дня!

– Причём тут Тимон? – переспросила Виноградову Бутенко.

– Да мы с Инной, Иркой и Нинель поймали их как-то на пути домой! Поспелова влюбилась! Тимку преследует, в подруги просится, а тот отбивается, бедненький!

– Ах-хах-ха-ха-ха! – раздался весёлый девичий хохот со всех сторон.

Тихоня спокойно глядела на Камиллу, пока та сочиняла небылицы, и не стремилась ни перебить брюнетку, ни оспорить, ни начать доказывать обратное. Ей было попросту лень.

«Это ж надо такую ересь изрыгать! Вот дура! Виноградова, какая же ты желчная! Да кроме тебя и Рашель Кабан никому не упёрся – особенно мне, – морщилась, недоумевая, десятиклассница, брезгливо косясь на ровесниц. – Как я раньше умудрялась обижаться на такие бредни, плакать, страдать от несправедливости, переживать?! Да этот тухлый словесный понос выеденного яйца не стоит! Когда-то я бы под пол провалилась от врак и смешков, а сейчас мне стыдно. Не за себя, а за их тупость. Закалка от общения с Сэро делает своё дело».

На Солнечном 27, в отличие от одноклассников, косметику на лице школьницы вообще не заметили, хотя именно от родителей подросток ждала больше всего неудобных, тяжёлых вопросов и крепко переживала. Люба старалась без грима и тонального крема из комнаты не выходить, дабы не нарваться на расспрос про разукрашенную кулаками Сопли физиономию. Но единственное, что вызвало интерес (и то лишь у Василия Михайловича), – это шишка на нижней губе.

– Дублёнку из шкафа вытаскивала, а та резко с вешалки соскользнула! Деревяшка спружинила да залепила по губе. Больно было! Даже не представляешь, пап! Кровью пол закапала!

– Осторожнее надо быть, дочка, – посетовал отец. – То в сарае руку за гвозди зацепишь, то губу расквасишь!

Юная особа опустила очи долу, чтобы скрыть хитрые искорки. Комментарий почудился ей довольно прозрачным. «Ой, ладно! Папа наверняка ничего не понял, – решила старшеклассница, слушая вполуха пререкания, раздававшиеся из коридора. – Хватит париться, «пирожок»! Сегодня весь дом принадлежит тебе одной. Красота! Переживи только школу».

Дверь без предупреждения распахнулась. В комнату просунулась взъерошенная мама.

– Люба, ключ от входной двери спрячь в щели между окном и кирпичной кладкой. Вдруг нам, пока ты в школе, что-то понадобится!

– Как скажете. Сколько вас не будет?

– Дня три, наверно, – задумалась женщина. – Сегодня ночь бдения, завтра похоронят и помянут, послезавтра своим кругом посидим, опять помянем да дом её уберём… Где-то так!

– Буду вас ждать! – улыбнулась тихоня. «Три дня халявы!!! Во счастье привалило!»

Товарный кассир не знала, что её чадо за время болезни умудрилось сбегать к старушке раз десять – посидеть у кровати, держа больную за руку, поговорить и покормить с ложечки ослабевшую бабульку. В своём сердце девочка по совету Имира уже попрощалась с близким человеком и отпустила, что помогло скорбную новость воспринять умиротворённо, как факт.

– Если вдруг, пока нас не будет, кто припрётся: соседи или другие рожи – отвечай, что мы…

– Вышли, а когда вернётесь, не знаю, – раз. Спите – два. На работе – три. И тому подобные басни, – перебила Люба, зажимая при счёте пальцы. – Я всё помню, мамулечка! Хоть и уверена, что это лишнее. Вставить пару замков в калитке было бы куда серьёзнее… Ладно-ладно, молчу!

Соседям Григорьевна не доверяла, хоть и любила с ними судачить да сплетничать. К слову, сплетни, похабное злословие да засовывание носа в чужую жизнь практиковали на Солнечном практически все жильцы. Вот так за пышными цветущими клумбами да статными кирпичными фасадами скрывались обыкновенная низость, пошлость и духовная нищета.

Поспеловы чесали языками, как и остальные, но за собой грешок не замечали, а то и вовсе не признавали, считая себя гражданами порядочными. Правда, если родители узнавали едкую пакость о себе – здорово обижались. Настолько, что Григорьевна могла десятилетиями дуться на то, что ляпнул когда-то Чумак, Петуховы или другой посторонний.

Товарный кассир также считала всех соседей вороватыми. И было за что. Воровать у станичников зазорным не считалось. Зазорно было быть пойманным за руку. А ещё зазорнее – обворованным. Над людьми, попавшими в беду, посмеивались. Раз пострадавшие не смогли защитить имущество и привлекли грабителей, то и сочувствовать им, стало быть, не с руки.

Каждого из соседушек Шура и Василий за что-то тихо ненавидели, стараясь не показывать в лицо. Петуховых – за зазнайство, Чумака – за похабство, Лосей – за пьянство и распущенность, Рабоченко – за высокомерие. И так далее по списку. Список Люба могла бы продолжать бесконечно.

Девочка подметила на днях, что у матери не было вообще хоть к кому-нибудь нейтрального отношения. Женщина либо злилась и ненавидела от души, либо от души почитала, любила и сострадала. Никакой середины. Причём обе крайности могли применяться как к разным людям, так и к одному конкретному человеку. Нахамил Борька Чумак – Шура, обижаясь, яростно кляла наглого деда. Пожаловался на неурожай помидоров – сочувствовала и порывалась скупить овощи втридорога, не торгуясь, чтобы помочь несчастному фермеру (чем сообразительный и хваткий Чумак всегда пользовался).

Ни соседи, ни родственники, ни другие посторонние не стоили эмоционального маятника, скачущего то в плюс, то в минус, без остановок посередине. Григорьевна и любовь, и ненависть выражала через край, погружаясь в них с головой, теряя и саму себя, и своих близких.

Вернувшись с учёбы, Люба не переодеваясь встала на колени у покрытой пылью иконы в углу зала и долго-долго молилась за упокой души Таисии Фёдоровны. Она не знала, как правильно читать молитву Богу, поэтому делала так, как приходило на ум. Ей хотелось попасть на завтрашние похороны, но, представляя, как Александра Григорьевна взбеленится (не на людях, конечно, – ни в коем случае; истерика и оскорбления выплеснутся на девочку в родных стенах, без свидетелей), старшеклассница решила не искушать судьбу и не рушить с трудом слепленное перемирие.

«Раздраконить маму как раз плюнуть, – гоняла тихоня мысли в неспокойной головке, приняв в кресле позу лотоса. – Тогда все хитрости и подхалимаж пойдут коту под хвост. Снова начнутся подозрения, преследования, мерзкие разговорчики, от которых блевать тянет! Пусть и дальше вдвоём с отцом продолжают материть правительство да обвинять белый свет в проблемах, чем станут отыгрываться на мне. Пока шито-крыто, лучше не будить зверя! Рано или поздно маму переклинит, и мне стоит быть готовой».

Стемнело. Люба включила во всех комнатах свет и задёрнула шторы. «Шторы, доченька, нужны людям, чтобы посторонние в чужие хоромы любопытные носы не засовывали. Меньше видят, что в доме творится, – лучше спят», – учила когда-то давно мама.

Девочка намотала предупреждение на ус – занавески задёргивались, едва наступали сумерки. Пару раз школьница пробовала нарушить традицию – и почувствовала при открытом окне себя беззащитной и голой. Хоть она и оспаривала мамину тревожность, но родительская паранойя крепко проела юное тело и сознание, так что любой шаг в сторону отдавался боязливой нерешительностью.

«Мама занервничала неспроста: Лоси сегодня шумные! Опять шобла скентовалась с утреца пораньше. Люд вообще не работает: бухает, курвится да народ честной своим разгильдяйством пугает! Хоть к вечеру затихли, слава Богу. Меньше переживаний, ведь я-то дома одна».

На переулке приобрели землю и построили 28 домов люди не бедные: при положении, достатке и связях. Один из них, став чирьем на благопристойной улочке, граничил с Любиным жильём.

Первое поколение Лосевых представляло контрастную пару. Муж – главный бухгалтер партии, человек умный, образованный, интеллигентный. Жена – кочегар, баба красивая, но дурно воспитанная и малограмотная. Муж зарабатывал большие деньги и ни в чём не отказывал ни жене, ни избалованному единственному сыну, росшему под присмотром неотёсанной и глупой мамани.

Отпрыск вырос и, привыкнув к большим деньгам да высокому положению отца, стал безобразничать. Началось с пьянок, хулиганских разборок в старшей школе, мелкого воровства – мать охала, защищала, а главный бухгалтер прикрывал и платил, кому надо.

Безнаказанность и вседозволенность дали плоды. Александра вспоминала, как, когда помер старший Лосев, его сын Сергей загремел в тюрьму на 10 лет за преднамеренное убийство: забил насмерть не угодившего конкурента. Сергей тогда владел престижным рестораном, который пришлось закрыть. Молодая легкомысленная жена с двумя маленькими детьми быстро стащила из закромов все деньги и сбежала. Притворяться ждущей верной супругой ей совсем не хотелось.

Вернулся после отсидки постаревший Лось окончательно опустившимся дегенератом, присел на шею пенсионерке-матери и повадился приглашать на Солнечный № 25 всякое отребье: алкашню, бродяг да уголовников. Нецензурная бухая брань, пьяные оргии, жуткие зубодробительные разборки эхом разлетались по переулку, развлекая глумливых порядочных соседей и пугая достопочтенное семейство Поспеловых. Двор и окна одной из сторон Солнечного 27 смотрели как раз на двор Лосей. Любе с мальства стрёмно было спускаться со ступенек и через низкую кособокую дырявую рабицу непроизвольно лицезреть гадкие пьяные непотребные рожи, бесстыже пялившиеся на неё.

«Господи, сменить драную сетку на сплошной высокий забор – и проблема бы стала вдвое меньше. По родному двору ходить невозможно под прицелом чужих буркал, а летом под тенью ореха чаю приятно не попить! Так бы мы их слышали, зато хотя бы не видели! Но маму не прошибёшь. Надо ей за ними следить – и точка. Терпим дальше, – злилась юная особа. – По телеку смотреть нечего: пара облезлых, мутно показывающих каналов! MTV опять скрутили предки. Ну зачем?! Единственное, что я смотрю с удовольствием, – и того лишили! Многие станичники со времён царя Гороха спутниковые антенны установили. Хоть обсмотрись двести каналов. Зато мои на осоловелые ряхи Лосей через дырявую ограду пялятся! Зачем нам спутник? Гавканье алкашей куда интереснее!.. Боже, что это?!»

Школьница испуганно приподнялась в кресле. Снаружи послышался шум. Глухой железный лязг, следом – хлопок об землю, лёгкий шелест кустов.

«Прыгнули через забор?.. Показалось?.. Нет! Вот, опять!!! Прыгают!»

Девочку затрусило. Чувствуя, как деревенеет от страха, она тихо прокралась к двери в коридор – закрыта на ключ.

«Дверь в веранду держится на хлипком крючке. Дёрнуть с силой – вылетит с корнем!.. Стрёмно как! Почему сегодня?! У нас и воровать-то нечего! Полазят и уйдут, может… Какого чёрта Туз не лает? Его убили или брехун некстати оглох?»

Окно в спальне Любы задребезжало – кто-то грубо, нетерпеливо стучал. Подросток зашла в комнату, выключила свет – иначе ничего в темноте улицы не увидеть, подкралась, едва дыша, к окну и чуть сдвинула штору для небольшой щёлочки.

– Нечего глазеть на меня попусту! Прячется она мне тут! Всё равно тебя вижу, – приглушённо послышался сквозь стекло насмешливый голос. – Выходи давай!

Люба, облегчённо выдохнув, рывком отдёрнула занавеску и, обвалившись на подоконник, приблизила личико к тёмному стеклу, разглядев в сантиметрах пяти от себя подсвеченные блёклым лунным светом знакомые черты.

– Сэро?

– Ну не Дед Мороз же! – парировал он. Глумливая улыбка заплясала на хитром лице. Парень, держась за кирпичный выступ под отливом, ногами упёрся о верхний край высокого цоколя – иначе до окна не достать. Повеса коротко дыхнул – стекло запотело, он рассмеялся и спрыгнул вниз.

Поспелова, волнуясь, заправила занавеску, включила свет, критично осмотрела свой внешний вид в зеркале, пулей пробежалась по дому, чтобы убедиться в порядке жилья, залатанные носки переодела на новые, причесалась и, забыв накинуть на плечи пальто, выскочила в тёмный двор.

– Чего так долго?! – возмутился нетерпеливый Ибрагимов, едва ровесница, выбежав из-за угла, вступила на землю палисадника. – Я уже второй раз решил стучать. Думал, ты стукнулась головой и про нас забыла!

– Про нас?

– Привет, Люба.

Из кромешного мрака под жёлтый свет окон вышел Имир. Умные спокойные глаза его сверкнули в черноте ночи. Отличник сдержанно улыбнулся. Любино сердечко ёкнуло.

– Привет! – произнёс третий силуэт, шевельнувшийся во тьме. Этот безбашенный тон было так же сложно перепутать с другим, как и насмешливо-вкрадчивый голос Сэро.

– Денис?! – выдохнула изумлённая старшеклассница, не веря глазам. – Как вас много! А… зачем вы все пришли? Ой!

Поняв, что ляпнула бестактность, девочка, не зная, радоваться ей нежданным гостям или пугаться, прикрыла ладошками рот.

– Решили тебя навестить, поддержать, чтобы не горевала в одиночку, – ответил отличник. – Таисия Фёдоровна померла ночью, вроде.

– Да, верно, – согласилась тихоня. – А вы откуда…

– Ден и Сэро, проезжая по Таманской, приметили распахнутую калитку и столб, перевязанный белым полотенцем.

– Мы остановились, зашли, как между прочим, во двор, полный бабулек, – продолжил Денис, – увидели твоих родителей. Точнее, маму. Она разговаривала с какой-то блаженной чудачкой, обсуждала затраты на погребение. Мама твоя – такая благонравная! Одуванчик Божий!

Сэро, услышав от непосвящённого друга наивную оценку товарного кассира, не удержав сарказм в себе, громко фыркнул.

– Не боись, сестрёнка! Александра Григорьевна нас не запалила. Зато мы узнали, что ты дома одна, потому что «нечего ребёнку на смерть глазеть, горе чужое видеть»! – слегка передразнил повеса интонации Любиной матери. – Вот и… Короче, давай-ка заводи домой, чаем пои! Ты хозяйка, или как?! Зря мы что ли через забор лезли?!

– Зря. – Школьница скрестила руки на груди. – Калитка вообще-то открыта.

– Серьёзно?! – Сэро, поморщившись, недоверчиво уставился на приятельницу. Рядом посмеивались Имир и Денис.

– Очень. У нас в ней замка нет. Калитка всегда открыта.

– Ни хрена ж себе вы хлебосолы! К вам и дремучей ночкой с топориком припереться можно! Я-то думал, у вас в каждой двери по три замка взрезано, ещё и цепь сверху накинута!

– «Чего мы, как лохи позорные, будем под калиткой стоять и горланить?! Давайте через забор по-тихому перелезем!» – насмешливо передразнил близнеца Имир. – Братишка, иногда всё бывает проще, чем кажется!

– Ай, харэ умничать, зануда! Всё равно уже вошли! Точнее, перелезли. – Цыган небрежно потянулся и, не став дожидаться, когда хозяйка, огорошенная нежданными гостями, разморозится, пошёл к веранде первым.

Туз, вдруг сообразивший, что на доверенной ему территории шастают чужие, оглушительно заголосил.

– Тузик, тихо! Фу! Свои! – начала урезонивать старшеклассница рвущую цепь собаку. – Постойте здесь, я пока его в будке закрою, чтоб он никого не укусил!

– Каков горлопан! – засмеялся отличник, ничуть не испугавшись остервенелого сиплого лая. – Не зря хозяйские харчи трескает! Кусал уже кого-то?

– Нет, – откликнулась девочка, стараясь загнать визжавшего брехуна, выпрыгивавшего из лохматой шкуры, в конуру.

– Зачем тогда на порядочного пса наговариваешь, хозяюшка? – усмехнулся Ибрагимов, присел на корточки и ласково позвал: – Туз! Тузик! Тузенька! Фью-Фью!

Имир нежно, чуть протяжно, приглушённо засвистел, не сводя с собаки внимательных умных глаз.

– Не старайся даже! Сколько приходившие к нам не пытались его приласкать, не даётся, – предупредила мальчика тихоня. Он в ответ спокойно глянул снизу вверх на сверстницу и чуть улыбнулся.

Сэро присел на кортаны рядом с близнецом и тоже начал ласково звать четвероногого. Злое гавканье Туза постепенно сменялось на неуверенное рычание. Пёс то недоверчиво облаивал зовущих его чужаков, отпрыгивая назад, то размахивал хвостом, делая пару робких шагов вперёд. Имир протянул руку – зверь пугливо подставил морду. Получив нежное любовное поглаживание, собака неуклюже бахнулась на спину, повернувшись к парням пузом.

– Да ты у нас, Тузяра, ещё какой лакомка! – по-доброму рассмеялся Имир, начёсывая бока крутившемуся на спине псу. – Вот ещё массажик! Получи, получи! Жадные у тебя на любовь хозяева, да?.. Чего помощника своего не гладите?

– Да он особо и не просил, – промямлила не верившая своим глазам Поспелова. – Туз, ах ты предатель!

– Чего это он предатель? – поинтересовался Коробкин, присев рядом с близнецами, чтобы погладить кобеля. – Ласки ему хочется. Мы первые, кто его почесал, получается?

– Ну да. Посторонних Туз не жалует. Особенно Чумака. Тот едва к забору подходит, как Тузик на гавно исходится. Было прошлой зимой, что он с цепи сорвался. Точнее, сорвал будку с места и бегал с ней, громыхая по двору и огороду, свободе радовался. Тут сосед припёрся с пирожками, калитку едва отворил – наш брехло, учуяв злейшего врага своего, дал с конца огорода низкий старт, что и будка, волочившаяся за ним на цепи, не смогла его притормозить! Перепуганный Чумак еле успел перед клацнувшей челюстью калитку захлопнуть!

Парни одобрительно расхохотались.

– Шалун ты, Туз Бубновый! – Имир поднялся с колен и принялся отряхивать джинсы от собачьей шерсти.

Поняв, что почёсывание боков подошло к концу, сторож заскулил, встал на задние лапы, а потом начал скакать, как бравый циркач, выписывая в прыжках небывалые кренделя.

– Ух ты ж! – опять изумилась девочка. – Он так хавку не клянчит!

Имир усмехнулся.

– На чудиков, что сбоку, пёс так же кидается, как на Чумака?

– Вы Лосей знаете?!

– Да кто их не знает, Люба! Ходячее посмешище! – хмыкнул Сэро. – Ден, помнишь, как мы прошлым летом в парке старого Лося за бутылку водки развели?

– Ах-ха, помню! Гандон за бухло подошёл к моцикам, обоссал их, а потом по всему парку от байкеров ховался!

– Фу! – поморщилась Поспелова. – Не может быть! Сергей так себя не ведёт!

– Ага, конечно же! Здесь этот сыч – примерного поведения, а тем летом в парке он лыка не вязал!

– И вам не стыдно было над ним шутить?!

Ибрагимов и Коробкин шаловливо переглянулись.

– Не-а. Чего кретина жалеть? Он же не парится за тех, чьи поляны вместе с корешами обносит, – Денис повернулся к дому Лосевых и рявкнул в темноту: – Лось, скотина, конченый ворюга! И сынок твой ублюдский – тоже каналья и мразь!

В тон Коробкину браво заголосил Туз, брякнув цепью. Сэро пронзительно свистнул. Парни издевательски загоготали. Люба от их выходки перепугалась так, что подогнулись колени.

– Денис, да ты что?!.. Вдруг услышит?!

– И что будет?

– Моим родителям пожалуется! Я же тут живу!

– «Люди добрые, меня оклеветали, ворюгой назвали»! Так, по-твоему?

– Можешь сколько угодно кривляться, Сэро, но мне не смешно!

– Ай, подруга, не скули! Ничего тебе не прилетит! Все знают, что Лось – мародёр, прямо в лоб ему местные заявляют. И он не стесняется. На переулке чмо щипачить не станет: никто не крадёт там, где квартируется. Так что выдохни да живи спокойно! Чего такая пугливая?!

– Люба, заводи этих двоих быстрее в дом на чай, пока они через забор к соседу не полезли хернёй страдать, – наклонившись, шепнул девочке Имир. – У них ума станет!

Поспелова, пулей взлетев по ступенькам, распахнула входную дверь настежь:

– Пожалуйте, гости дорогие!

– О! Давно бы так! – оживился повеса, с деловым видом потопав к веранде. – А то стоим тут, мёрзнем, ароматы собачьей будки нюхаем!