Подростки после уроков встретились на углу школы и пошли к дому одного ученика из 10 «Д», живущего неподалёку, чтобы оставить рюкзаки на хранение.

– Здорово, Савельич! – радостно махнул Сэро мальчишке, вышедшему к калитке их встретить.

Савелий оказался сутулым, костлявым, непропорционально сложенным угловатым парнем с донельзя прыщавым лицом. Голова его покоилась на длинной узловатой шее с мощно выпяченным кадыком. Крошечные глаза-щёлочки прятались за массивными очками с толстым стеклом. Одноклассник шмыгнул огромным крючковатым носом и широко улыбнулся, продемонстрировав Поспеловой кривые жёлтые зубы. Ибрагимов по-приятельски похлопал его по плечу, отдал рюкзаки.

– Чаю зайдёте попьёте? – предложил хозяин.

– Нет, Савва, время идёт, а нам надо идти! В следующий раз обязательно зайдём, если Люба согласится. Бывай! Большое спасибо! – брюнет отсалютовал однокласснику и, потянув за собой девочку, пошёл быстрым шагом.

– Консервный стоит тоже на краю станицы, но не на севере, как кирпичный, а на востоке. Топать около часа. Как раз тебе котлованы покажу, когда мимо проходить будем… Эй, ау! Я с кем разговариваю?! Чего киснешь? Ещё в столовой заметил, что ты сегодня какая-то бледная и унылая.

– Со мной всё нормально, не обращай внимания, – отмахнулась школьница. – Этот твой Савелий немного странный…

– Чего это он странный? – не понял повеса. – Нормальный поц. Приятель Имира. Тоже отличник, кстати!

– Не боишься, что он нас Имиру сдаст?

– Нет. Савелий – могила. Шестёркой не прислуживает. Проверено не раз. Расслабься! Я у него часто списываю. Странный у тебя Савва почему?

– Ну, он весь неуклюжий да корявый… У нас бы в классе его зачморили.

– Ха! В вашем умопомрачительном солнцеликом отборном 10 «А» я и не сомневался! – рассмеялся юноша. – Зачем чморить умного и полезного одноклассника?

– За внешность, например.

– За внешность?!.. Это удел лохов! Нельзя плевать в колодец, из которого воду будешь пить. Как налаживать контакт, просить о чём-то человека, которому ты из-за собственной тупости да ради понтов в душу насрал?.. Думать о последствиях надо наперёд. Нагадить всегда можно, только назад косяки отмотать не получится.

– Верно, – согласилась Люба и призадумалась.

Сэро никогда не обижал своих благодетелей, даже покровительствовал им. Поспелова не знала, что «Д» вплоть до седьмого класса страдал козлятничеством и злостной внутренней иерархией, пока школоту не взял под крыло Валерий Леонидович. Педагог не поощрял ни крысятничество, ни травлю, ни насмешки и стремился никого не выделять. Пришедшие близнецы классруку в сплочении коллектива качественно подсобили: мальчишки справедливо разбирали конфликты между пацанвой, не отгораживались от одноклассников, не стремились делать вид «моя хата с краю», не позволяли себе ни над кем насмехаться и тем более не давали в обиду себя. Если бы близнецов четыре года назад приняла Бортник, то иерархия в «А» оказалась бы совсем иной.

– Имир не спрашивает, куда ты ходишь после уроков и что делаешь? – нарушила молчание девочка.

– Редко, – очнулся от своих мыслей старшеклассник. – У него и своих дел по горло. Сейчас брат мучается от превеликого горя.

– Какого? – оживилась тихоня.

– Людмила Власовна вышла из больницы – и опять слегла. Видимо, не долечилась. Мы на матеше снова наблюдаем за косяками практикантки да бьём баклуши. Имир из-за потери занятий в бешенстве, как и другие орлы науки. Каждые пару дней брательник математичке названивает, интересуется здоровьем да мимоходом по решениям консультируется, хитрюга! Он, Савва и пара девчонок на прошлых выходных к ней с цветами и фруктами ходили в гости проведать.

– Какие заботливые! – умилилась Люба.

– А то! Вот Бортник твоя заболеет, мы её тоже пойдём проведать! И тортик вкусный, большой, принесём. С пургеном.

Поспелова прыснула со смеху.

– Ты знаешь, Сэро, – заговорила девочка, когда смогла успокоиться. – Сколько Валентина Борисовна ни болела, мой класс никогда её навестить не ходил.

– Ну вы и дармоеды! А она о вас печётся: «Уси-пусечки, мой ненаглядный 10 «А», такой красный-распрекрасный!» Как не засунешься в учительскую за журналом – вечно сидит, диван шикарным необъятным задом оккупирует и чванится, чванится!

– Ничего в нашем классе такого прям замечательного нет, – тоскливо улыбнулась Люба.

– Мне-то зачем говоришь? Я и так знаю. Куда вам до нас!

– Не могу не согласиться, – хихикнула ровесница. «У вашего 10 «Д» есть ты и Имир. А в моём 10 «А» только крикуха Илютина, выпендрёжницы Виноградова и Рашель да маньяк Тимон со своей оголтелой босотой».

– Нас, кстати, спалили! Знакомая видела нашу троицу на краю станицы и настукачила маме.

– Не «нас», а тебя, – поправил её повеса. – Меня не парит, если кто вне школы моё тело заметит. Реакция мамани?

– Тётке не поверила, потому что я, по её мнению, не могу в учебное время Бог знает где лазить.

– Ах-ах! Как удобно быть паинькой! Зачётное для тебя прикрытие, – одобрительно хмыкнул Ибрагимов. – И маман успокоилась? Так просто? Неожиданно!

– Ну я ещё чуть-чуть подстраховалась…

– А ну-ка поподробнее!

– Сказала, что иногда меня провожает жгучий брюнет с восточными корнями. Я, конечно, против, но он такой настойчивый…

Сэро от удивления выпучил чёрные глаза, а брови его тем временем сбежали высоко на смуглый, правильной формы лоб.

– Призналась, что дружишь со мной?!

– С ума сошёл?! – испугалась школьница. – Я сказала, что у мальчика фамилия Ганжа.

Ибрагимов, поняв, что новость не стоила его удивления, разочарованно хмыкнул и засунул руки в передние карманы джинсов.

– Ганжа? Олег, что ли?

– Не знаю. Случайно услышала, как кого-то в коридоре звали, вот и приплела с перепугу!

– Олег в 11 «Б» учится. Он, конечно, не «жгучий брюнет», как я, просто тёмноволосый.

– Мне всё равно. Говорю же, случайно приплела!

– Понятно, – прервал её нетерпеливый собеседник. – Александра Григорьевна что?

– От радости чуть до потолка не подпрыгнула! Фамилия, говорит, известная в городе! Семья уважаемая, почтенная, богатая! Бери его, дочка, за шкварник и под венец веди!

– Ха-ха-ха-ха-ха! – взорвался залпом повеса. – Придётся тебя обломать, Люба! Ганжа – семья обычная, со средним достатком. Живут, как все. Олежку знаю, в гостях был. Простой пацан! Ничего, короче, интересного. Но ты можешь попытаться его захомутать!

Насмешливо подмигнув, Сэро опять задорно расхохотался. Поспелова обиделась.

– Издеваешься?!

– Ничуть! Если мать готова выдать тебя замуж ради одной фамилии – твои трудности.

– Не смешно! За собой следи, Сэро! Знаешь ли, людям больно, когда им руки крутят! На своём опыте знаю.

– Чего ворчишь, ягодка?! Я в курсе, что больно. А-а-а, понял! За Кабана переживаешь! Влюбилась?

– Никогда!!! – взвилась она. – Он и так вчера испугался! Не обязательно было его метелить!

– Обязательно, – оспорил подружку брюнет. – Твой любимый Кабан…

– Он мне не любимый!!!

– Ладно! Твой почти не любимый Кабан по-другому не понимает, я проверял. Он как пыль в ковре: не постукаешь как следует метлой – не свалит. А руку ему скрутил потому, что так Кабан сам предпочитает с людьми вопросы решать. Многие ребята на районе жаловались, как Степанченко и двое его старших дебильноватых братков обожали раньше конечности поперёк выкручивать. Вот я и решил при близком общении его же метод на нём применить. А что?.. Ему ведь нравится!

Люба таращилась на собеседника и поражалась крепости его нрава.

– Степанченко ведь мог и в ответ стукнуть, наверное…

– «Наверное» или «мог»?

– Ты, думаю, сильнее…

– Сильнее – слабее! Не в этом суть. Я не собирался с ним в школу ходить безо всяких разговоров и уступок – и на попятную бы не пошёл. Нахрен он нужен?! Ты ему сказала, что ходишь со мной, он не поверил – значит, тупой и к тому же глухой на ухо. Как видишь, без тумаков – никак! Мы к котлованам подошли…

– Тут одни камыши, – усомнилась Поспелова, разглядывая стену из болотного растения.

– Так они за камышами, в низине, глупая! Иди за мной аккуратно. Лазить по берегам не будем. Дожди неделю моросили, земля размякла. Можем в котлован провалиться, а там глубоко! За скользкий обрывистый глиняный берег хрен уцепишься – не выплывем.

Сэро обошёл по кругу камышовые заросли, взобрался на небольшой крутой холм, затем помог подняться позади шедшей девочке. Перед Любой открылся замечательный вид: на огромном участке, отделённые полосами земли шириной в пять-семь метров, расположились пять небольших искусственно созданных озёр разного диаметра. Ветер рябил водную гладь, плавали стаи домашней птицы, у берегов буйно разрослись камыши и осока.

– Сюда часто перелётные косяки осенью перекантоваться спускаются. Охотники их стреляют из камышей, – заговорил юноша. – Вырыли, говорят, котлованы, чтобы вода спускалась и не заболачивала местность – тут низина. Мне в это слабо верится! Скорее всего, глину добывали, вот ямы и остались, водой с низины заполнились. Летом здесь местные толпами купаются: глубоко, широко!

– Говорят, в них немало людей потонуло, – заметила десятиклассница.

– Это правда. Действительно много, – согласился ровесник. – И всё равно народ сюда плавать валит, смерти не боится! Ещё два котлована, кроме этих пяти, там, в глубине, за вон теми домами! Они маленькие, но тоже глубокие. Всего семь искусственных озёр, получается.

– Где-то поблизости мой одноклассник должен жить.

– Сысоев? Да вон его чулан! Мы как раз мимо пройдём. Спускаемся, покажу!

Низенький неприметный дом Матвея Любу не впечатлил. Давно не крашенные забор и рамы окон страдальчески глядели на прохожих облезшим деревом. Перекрученные посеревшие занавески ещё больше добавляли неухоженному жилищу уныния.

– Где-то рядом с Сысоевым дом заброшенный должен быть! – крутилась тихоня. – Каждый раз, когда Матвей да Рашель ржут, рассказывая на весь кабинет о своих пьяных возвращениях с «Торнадо», я представляю, как они проходят мимо этой хаты, и хватаюсь за сердце.

– Ты не о вон той халупе, случаем? – Ибрагимов указал на диковатый сгусток деревьев, находившийся наискосок по другую сторону улицы.

Полуобвалившаяся, покрытая жёлто-бурым мхом крыша едва виднелась сквозь голые ветви. Покосившийся гнилой забор потерялся в старых побегах хмеля. Тропинка из кирпича, вёвшая когда-то посетителей ко входу, забилась травой и землей. Её выдавали проглядывавшие сквозь грязь осколки красной обожженной глины.

Люба разглядела в высокой сорной траве очертания калитки. Ей нравился полуразрушенный, потерянный во времени материальный остаток чьей-то прожитой жизни: набор из досок, извёстки, кирпичей да шифера. Жизнь человеческая прошла, дом остался никому не нужен и постепенно угасал, терялся в буйстве дичавшей без хозяйской руки природы.

Девочка смело зашагала ко всеми забытой калитке, переступая по едва видимой тропинке, тонувшей в грязной засохшей траве. Отодрав калитку от прилипшего намертво хмеля, Люба просунула уже было половину тела во двор, с любопытством разглядывая содержимое потрескавшихся мутных окон, как её крепко схватили за руку и с силой удержали.

– Ты куда?!

Поспелова изумлённо, будто вырванная из сна, обернулась, вспомнив о Сэро.

– Посмотреть развалюху. Пойдём со мной! Время у нас есть.

– Не пойду я туда. И ты не пойдёшь!

– С чего это вдруг?!

Ибрагимов, серьёзный донельзя, протяжно выдохнул.

– Помнишь ту двухэтажную фазенду на Таманской? Я его не замечал раньше, пока ты не показала. Ещё вовнутрь залезть хотел полазить, а ты отговорила, сказав: «Дом не хочет». Верно?

– Ну да, помню.

– Я поржал по глупости, типа ты трусиха и неразумная дурёха. А сейчас жалею, потому что мне очень не нравится это место: оно какое-то злое, недоброе, что ли… Тихо тут и ненормально… Я не трус, ты знаешь, но мне здесь нехорошо. И я чувствую, что тебе в халупу заходить нельзя. Даже во двор. И приближаться к ней – тоже. Если хочешь, Люба, можешь громко поржать в отместку, только пойдём-ка отсюда подобру-поздорову!

Девочка впервые видела повесу осторожным и неулыбчивым. Из глаз исчезла лукавая весёлость, сменившись на фатальную предрешённость. Глумливая улыбка уступила нервному покусыванию нижней губы.

– Не буду смеяться. Хотя странно, я ничего не чувствую, – спокойно произнесла она. Очарование забытого дома слетело с неё напрочь. – Я тебе верю. Давай двигаться туда, куда шли.

– Знаешь, Сэро, я давно хотела увидеть ту хату, – заговорила Люба, когда они порядком отошли от заброшенного участка. Ровесник заинтересованно повернулся, и старшеклассница с облегчением отметила, что лицо его вернуло себе прежнее задорно-глумливое выражение. – Это нехорошее место, ты правильно почувствовал. Мама рассказывала (она выросла поблизости). Жила в этой хате семья. Муж был человеком работящим, но шальным на голову и крепко бухал. Как наквасится – тут белочка и накроет! Бил чем попадя и жену, и детей. То с ножом кидался, по двору гонял, то с топором, то мебель всю в хламину разносил. Вой, плач, грохот, умоляющие крики не давали спать соседям нескольких кварталов ночами напролёт. Мужики соседские приходили, вмешивались, вязали буйного пьянчугу. Только тому как с гуся вода: протрезвеет, повинится, пообещает вести себя мирно – и через время ад для близких его начинался снова.

– Если бы я рядом жил, продал бы участок и съехал нахрен! На Шевченко, бывает, предки твоего любимого Тимона подерутся – вся улица ржёт! Вчера пахан босой по всей дороге за Зиной бегал: та обувку его утащила, чтобы старый хрыч пьяный рыбачить на лиманы в хутор не срулил!

– Знаешь тётю Тоню – впритык с Тимоном живёт?

– Знаю! Седая интеллигентная бабулька.

– Она как в гости к нам приходит, то же самое рассказывает! – засмеялась Люба, а потом посерьёзнела: – И Степанченко мне не любимый, к слову.

– Ага-ага! – отмахнулся брюнет. – Рассказывай дальше про пьянчугу!

– О’кей! Случилось так, что жена его простыла, заболела и быстро померла. Алкаш стал жить один, поколачивая детей, пока те не подросли и не стали его в ответку мутузить. Мама рассказывала, что как-то попала с психом на чьи-то похороны. Идут люди вслед за гробом по кладбищу между памятников шеренгой, петляют. Мужик этот – впереди мамы. И тут на пути – могилка его жены. Он такой и говорит этой могилке: «Вот видишь, Маня, я пил и пью, а ты и капли в рот не брала, но сдохла раньше! Лежишь отдыхаешь? А говорила, что мне плохо без тебя будет! Да нет, живу лучше, чем прежде! Ты гниёшь, а я танцую!» – и сплясал чечётку прямо посреди погоста. У людей рядом волосы на голове дыбом встали от святотатства!

– Ещё бы! Охренеть! – поддакнул Сэро, растворившийся в Любином рассказе.

– И что думаешь? Через несколько дней мужика нашли мёртвым у собственной калитки: упал пьяный в лужу и захлебнулся насмерть!

Ибрагимов, придвигаясь к Поспеловой ближе и ближе, чтобы ничего не пропустить, не заметил, что потихоньку занял весь тротуар, толкая девочку в ограды домов.

– Дети дом продали, едва поминальные дни прошли, – продолжала проникновенно пересказывать тихоня. – Но купившие сбежали оттуда через пару ночей без оглядки. Потом хату ещё пару раз продали, только жить в ней так никто и не стал. Жилище забросили, оно запустело, заросло сорняком, обветшало… Маме соседи ближние и те, кто мимо халабуды ночью имели честь проходить, крестясь от ужаса, божились, что дом по ночам оживает: темно, заросли, окна чёрные – огонька нигде не видно, а оттуда несутся крики дикие, пьяные, ругань! Ор стоит, а слов не разберёшь, мебель гремит, посуда бьётся – жуть такая слышна, что поседеть можно! Место новые хозяева несколько раз святили – не помогло. Ни снести, ни жить, ни построиться на проклятом участке так и не отважился никто. Стоит он уже лет, мама говорила, тридцать, а может, и сорок… Ай, Сэро! Ты меня в забор прижал, весь тротуар оккупировал! Делись местом!

– Делюсь-делюсь, не ори! Всю атмосферу испортила… Люба, у меня к тебе только один вопрос. Ты зайчишка-трусишка. Лишнего слова не скажешь, чтобы не дай Бог не обидеть. Из хаты не вылезешь, дабы подстерегающие на каждом углу выдуманные маньяки случайно на котлетки не порубили! И при всей пугливости ты тащишься по заброшкам да всякому потустороннему. Что за раздвоение личности?

– Не знаю. Мне просто кажется, что смерть рядом и что после неё есть что-то ещё. Это и ищу, наверное. Когда умерла сестра…

– Сколько ей было?

– Два годика. Она почила за несколько лет до моего рождения.

– Около 17 лет назад, получается? И причём тут ты? Родилась-то позже и похорон не застала!

– Ну и что?! Мама столько рассказывала и о её тяжёлой болезни, и о похоронах, и о том, как долго за сестрой убивалась, что мне кажется, будто смерть ходит около и никуда от неё не убежать!

– Всем человекам никуда от смерти не убежать, – с кислой миной заметил цыган. – Ты увлекаешься полтергейстом и заброшкой, потому что надеешься обнаружить загробную жизнь?

– Нет.

– Лично поздороваться с барабашкой мечтаешь? Автограф взять, стать первооткрывателем барабашки?

– Нет, умничает он мне тут! Просто тянет в мистику. Безо всяких логических объяснений.

– Ладно, проехали! Сделаю вид, что что-то понял, хотя ничего не понял. Неважно! На нас уже трубы завода смотрят.

– Я вон главный вход вижу!

– Мы зайдём с тыла. У меня дела есть.

Подростки свернули на узкую гравийную улочку, долго шли вдоль серого бетонного забора, пока Сэро не набрёл на довольно широкий лаз в стыке оградных плит и не перебрался через него на пустынную территорию. Люба шагнула в разлом плиты следом.

Ребята оказались на свалке из ржавого оборудования, деревянных гнилых ящиков, угловатых гор из досок, лома, железной сетки и брезента. Между кучами не было удобной тропинки или прохода. Приходилось то запрыгивать на выступ станка, то переступать через останки контейнеров, остовы вёдер или мягкие скользкие холмики из полиэтилена, веток и битого стекла.

– Сэро, что за мусорная яма? Я на свалку не просилась!

– Терпи, Люба, щас… О, вот ты где, моя любимая девочка! Это кто у нас тут такой сладенький и довольный?! Моя прелесть!!! Как дела, лапушка?

Поспелова, встав на безопасном расстоянии, настороженно смотрела, как Сэро, присев на корточки, ласково гладит дворнягу, выскочившую навстречу. Псина хорошо знала школьника: она ластилась, каталась на спине, позволяя мальчишке как следует почесать ей живот да жёсткие шерстяные бока, прыгала ему на грудь, желая облизать лицо. Крупные взбухшие обвисшие соски болтались в воздухе – собака недавно родила и кормила щенят.

Повеса вытащил из-за пазухи плотный целлофановый свёрток и высыпал перед животным целый ворох костей. Собака обрадовалась ещё пуще и жадно налетела на еду. Учуяв запах съестного, к подросткам выпрыгнули из-за куч ещё несколько псов. Люба было испугалась, но беспризорники, оказалось, тоже знали брюнета. Сэро обернулся к ровеснице.

– Пошли щенят посмотрим!

Щенки тёплыми мягкими комочками скулили, ползая в гнезде из ватного одеяла в пещерке внутри горки из деревянных досок и обломков бетона, накрытых брезентом.

– Одеяло я притащил. Оно валялось негодное у нас в сарае. Я его приватизировал и перенёс суку с помётом из во-о-он той холодной железяки сюда. Куча, вроде, не протекает, но я, на всякий случай, её обрывками брезента накрыл.

– Не знала, что ты любишь собак…

– Не то чтобы люблю. На территорию эту с Деном часто лазил за ломом, всех пёселей выучил. Они бегают голодные, жалко. Вот я хавку им и таскаю напару с Коробкиным.

– Прикормил их, короче. Я всё же больше кошек люблю.

– Почему?

– От них мороки меньше.

– Ну это как посмотреть! Собаки – охранники. Если их выдрессировать, то становятся незаменимыми компаньонами. А кошки – пушистое приложение к человеческому жилью. Хотя против мохнатых мурчалок ничего не имею. Тоже глаз радуют.

– Я собак боюсь. Они укусить могут. Порвать сильно, изуродовать. У соседей, когда я в садик ходила, жила одна такая тварь. Маленькая, чёрная. Злая до жути! Мерзкая, не поверишь! Могла исподтишка из-под забора выскочить, облаять, укусить, и снова спрятаться, пока её пнуть в отместку не успели. Мымра гавкучая мне в кошмарах снилась! Во сне вылазила из адской печки, дышащей огнём…

– Ах-ха-ха-ха!

– А ещё был неприятный случай пару лет назад: я пришла к знакомым по маминому поручению, стояла под забором, ждала, а на моих глазах их огромная овчарка-водолаз, что сидела на цепи, пожирала, хрустя и причмакивая, маленькую…

– Мерзость! – скривился от отвращения Ибрагимов. – Не повезло тебе, конечно! Зрелище не из приятных. Водолаз на цепи сидеть не должен. Умный зверь, мощный! Наверно, чего-то не хватало в еде, или крыша съехала. Да, Люба, собаки тоже с ума сходят! А ещё какашки свои едят, если надо.

– Фу, гадость! Это я тоже видела!

– Вот как! Да ты у нас дама бывалая, смотрю, ничем тебя не удивишь!