Бритва брата и дезодорант прятались в комнате школьницы за трельяжем. Девочка не мешкая приватизировала их после последнего поспешного отъезда старшего сына к новой большой и чистой любви. Исполняла это она не в первый раз, чтобы использовать чужие вещи для собственных нужд.

Когда наступило половое созревание классе эдак в седьмом, тихоня открыла, что умудряется очень невкусно пахнуть.

«У чистоплотных девочек ничего не пахнет! Чаще мой подмышки с мылом, и проблема будет исчерпана!» – посоветовала озадаченному чаду Григорьевна три года назад.

Люба прислушалась, но проблема себя не исчерпала. Собственный запах пота вызывал тошноту (хоть тараканов трави!), пропитывал насквозь одежду и раздавался в воздухе убийственным амбре. Комплексов добавили заботливые одноклассники, морщившие нос да заявлявшие во всеуслышанье: «Фу! От тебя воняет!». Девочка глушила «естественные запахи» мамиными духами, пахнущими, словно шкаф престарелой бабушки, но стало ещё хуже.

Купить дезодорант товарный кассир наотрез отказалась: «Это яд! Поры закупоривает, кожа не дышит. Тело травишь американцам на радость, бесплодной станешь! Пусть дуры-одноклассницы отравой мажутся, а ты себя береги».

Поняв, что с упёртой родительницы взятки гладки, девочка нашла выход. Стала потихоньку использовать стоявший в комнате брата мужской дезодорант. Затем начала втихую приворовывать средства от пота, спирая недостачу на короткую память Шурика.

С бритвой дела обстояли примерно так же. Не желая быть высмеянной в спортивной раздевалке, Люба начала следить за собой, пользуясь станками, оставляемыми братом в бане. Брат возвращался, обнаруживал, что его гигиенические принадлежности кто-то брал, и сильно ругался. Мать отчитывала нашкодившую дочь, а та краснела и злилась, ведь женщина ничего не замечала, пока вой не поднимал старший отпрыск. Тогда подросток стала поступать хитрее: едва Шурик что-то нужное ненароком оставлял, как она пулей это припрятывала в свои закрома и эксплуатировала в удовольствие, радуясь, что избежала дополнительных насмешек в 10 «А» малыми жертвами.

«Как будто в пещере живём, а не среди людей! Чего стоило выклянчить покупку прокладок! Хорошо, что месячные в 14 лет пошли, а не раньше, иначе я бы пришивала поганые тряпки к мотне намного дольше! С подшитыми лоскутами в школьный сортир хоть не заходи! Про раздевалку в спортзале – слов нет… Сколько раз доказывала, что готовые прокладки удобнее – куксится мать да нудит. Волосатые ноги и подмышки – естественно. Вонять потняком – нормально. Тряпки кровавые стирать до посинения – гигиенично. Что за хрень?!.. Почему для других предков гигиена не проблема, а в моей семье ровно наоборот? – недоумевала десятиклассница. – Счастье, что мама убираться не любит, иначе бы давно обнаружила мои нычки!»

Люба вздохнула, покосилась на дверь. Уроки были выполнены. Но, чтобы создать видимость непосильного труда (дабы не отвлекали и не приставали с ерундой), она оставила на столе раскрытыми учебник и тетрадь, а сама залезла в шкаф и вытащила спортивный костюм.

«После уроков завтра сразу на консервный мотанём. Сэро сказал, что нужно одеться удобно, неприметно, волосы собрать. Ничего не должно цепляться за деревяшки, железки и выступы – заброшка всё-таки! Кроссы обуть на толстой подошве, но гибкие и лёгкие. Подойдут те, что на прошлой неделе с ним вместе на Сенном выбрали. – Люба расстегнула молнию на спортивной куртке. – Завтра физ-ра. Верх и футболку одену на все уроки, чтобы меньше тащить, а штаны на дно рюкзака засуну».

Тихоня переоделась, завязала волосы в тугой пучок и критично осмотрелась. Затем улыбнулась себе в зеркале и подмигнула. Не понравился результат – снова повторила. Потом ещё, пока не скопировала улыбку повесы. Удовлетворённая, старшеклассница печально задумалась.

Поспеловой хотелось смеяться и язвить, как Сэро. Дружить и жить, как Сэро. Иногда на неё находило что-то обиженное и завистливое, и тогда Люба желала перестать быть собой, потому что быть Сэро казалось ей намного круче, престижнее и приятнее.

«Вот бы у меня были глазки-угольки! Ресницы длинные, чёрные, густые и закрученные – тушь не нужна. Бровям пинцет не понадобится. Разве честно для пацана быть краше девчонок? Губы с чётким контуром и красивым изгибом. Почему я не родилась близняшкой Сэро и Имира? Была бы замечательная тройня, а я бы оказалась самым счастливым человеком на Земле!»

Юная особа не могла перестать крутиться возле зеркала, стараясь скопировать качественнее мимику и жесты брюнета, чтобы более достоверно перевоплотиться в человека, которым она искренне восхищалась: «Лучше бы я родилась мальчиком! У них жизнь намного проще, чем моя».

– Доченька! – без стука зашла Александра Григорьевна. – Поговорить надо… Какой приятный костюмчик! Не припомню, чтобы я его покупала!

– Даша Бутенко подарила, – без запинки отрапортовала Люба. – Он на неё большой. А я ей взамен – пушистую персиковую кофту с вышитыми цветами.

– О, как здорово! – обрадовалась мать. – Кофта та хорошая, дорогая! Я её лет десять назад купила! Она всё лежала, тебя ждала и вот пригодилась! У Бутенко губа не дура!

– Конечно, не дура! Твои вещи многим в классе нравятся, мам! – Школьница улыбнулась своему вранью. Несчастная бесформенная кофта, в которой тонкая фигура девочки тонула и терялась, больше недели тусила на свалках Краснодара, куда отправилась в тот день, когда был куплен однотонный спортивный костюм по фигуре. Люба знала, что родители Бутенко на собрания не ходят, а значит шансов у матери пересечься да узнать правду нет.

– Хорошо, что с умом меняться умеешь, дочь! – Товарный кассир неуверенно посмотрела на подростка и решилась: – Не знаю, как среагируешь… Всё-таки моя одёжа тебе дорога… К Шурику на работу устроилась приезжая женщина с двумя детьми младше тебя, мальчиком и девочкой. Денег нет, жилья нет – бедные очень! Спрашивали, кто может подать одеждой да едой. Выберешь что-нибудь из своих вещей, чтобы отдать нуждающейся несчастной семье?

Старшеклассница несказанно обрадовалась: шанс легально избавиться сразу от большого количества устаревшего тряпья перепал впервые.

– Конечно, мама! С удовольствием поделюсь! Переберу, оставлю любимое, а остальное передам в добрые руки.

– Ну слава Богу! Спасибо большое за понимание… Уж больно мне их жалко! На своей шкуре знаю, каково быть голытьбой!

Александра тяжко вздохнула и медленно опустилась на Любину кровать. «Поговорить хочет», – сообразила дочь и присела напротив, за свой рабочий стол.

Старшая Поспелова была очень щедрым и гостеприимным человеком. Для пришедших на Солнечный 27 к столу выставлялось всё самое интересное, свежее да вкусное, а уходили посетители всегда с сумками, доверху набитыми подарками и деликатесами. Если Шура кого-то одаривала, то делала это от всей души, широко и бескорыстно.

К щедрости и гостеприимству Александры Григорьевны добавлялось ещё одно замечательное качество – женщина была на редкость сострадательной. Она крайне болезненно относилась ко всем униженным и оскорблённым, к людям, побитым жизнью, к калекам и сиротам, стремилась помочь, а то и защитить. Но нередко желание спасти оказывалось неуместным и бестактным вмешательством в чужую жизнь, потому что Поспелова умудрялась причинять помощь без данного на это разрешения. Люди оскорблялись, а железнодорожница, изумляясь, недоумевала. Ведь намеренно обидеть она не то что не хотела – даже не думала!

– Лену попрошу сдать им за символическую плату половину дома. Коммуналку-то платить тяжело, да и одной жить страшно. Отцова хата для неё слишком большая – сама говорила! А так и людям хорошо сделает, и самой не одиноко будет.

– Добрая ты, мам!

– А как же без этого! Нужно бедным помогать, Любушка! Добро потом в сто крат вернётся.

– Они русские?

– Конечно, русские! С чего им быть другими?!

– Понятно. Я так и думала. Мам, можно я твои драгоценности примерю?

– Ради Бога!

Девушка принесла из гостиной хрустальную вазу, наполненную бусами, серьгами и браслетами.

– Столько красоты лежит без дела! Почему ничего не носишь? – поинтересовалась школьница, прикладывая к груди длинные тяжёлые бусы из янтаря.

– Да куда мне на старости лет! Помирать скоро. Нечего людей смешить! – Александра пронзительно посмотрела на дочь и отвернулась к окну.

Шура была полной женщиной с большой пышной грудью. Круглое лицо – с глазами, выражающими миру одновременно недоверие и наивность, с пухлыми губами, с левой стороны которых красовалась тёмная выпуклая мушка, – из-за напряжённой поджатой челюсти выглядело нервным, даже недобрым. На шее – несколько бородавок, ещё пара расположились у её основания. Широкие крестьянские ладони с короткими пухлыми пальцами и квадратными ногтями выглядели неухоженно. За ногами она тоже не следила; грубая кожа на стопах летом покрывалась глубокими чёрными трещинами, с которыми в бане не могла справиться пемза. Кремы для рук, ног и лица – никто в доме Поспеловых такого не знавал. К уходу за телом товарный кассир относилась с пренебрежением, считая его уделом неженок и бездельниц. Любе было странно слышать подобные заявления, ведь в молодости Шура слыла редкой красавицей, щеголихой, тщательно следившей за внешностью да ни в чём себе не отказывавшей.

– Зачем скупала?

– В наследство. Для тебя лежит хранится.

– А вот эти откуда? – перебрав другие украшения для отвода глаз, Люба достала ту вещь, ради которой она разговор и затеяла: красивое ожерелье из небольших круглых голубых бусин с чёрными и бежевыми прожилками.

– А, это бирюза! Цыганка подарила.

– Цыганка, я не ослышалась? – удостоверилась дочь. – И ты взяла, не побоялась?!.. Сама же мне столько раз говорила, что от чужих нужно держаться подальше! Что они обманывать только и могут! Вдруг эти бусы ворованные или на них порча?

– Да ты что, Люба! Глупости не говори! Ибрагимовы – люди хорошие. Может, помнишь: после Нового года на рынке подошли мы к палатке с красивой серой кофтой? Там торговала Лала. Она мне эти бирюзовые бусы подарила, как первый раз в Турцию за товаром съездила! А её муж Алмаз с нами на ж/д работает!

– Не помню, – солгала девочка, стараясь не выдать любопытство. – Как ты с ними познакомилась?

– Да года эдак три назад! Может, четыре… Я на станции в ночь дежурила вместе с Переверзевой в билетной кассе. Поздний вечер уже был, часов одиннадцать. Зашёл в диспетчерскую, когда мы чай пили, мужик. Высокий, чёрный, с бородой кудрявой. Весь встревоженный, вижу. «Помогите, – говорит, – куда-нибудь с ночёвкой жену и детей определить. В поезде деньги, документы и вещи украли. Сейчас ночь, делать что, не знаем. Приехали с Новосибирска. Вагон с пожитками должен был прибыть раньше нас, но его (работники говорят) нет. Человек, что ручался встретить, не явился. Дети голодные орут». И действительно, выхожу из диспетчерской – на лавочке сидят. Женщина молодая ляльку на руках качает, успокоить не может. Два совсем малых дитяти рядом ревут, а трое старших – пацанята и деваха – пытаются изо всех сил младших отвлечь.

Люба внимательно слушала погрузившуюся в воспоминания маму, стараясь не упустить ни единого слова.

– Одеты все хорошо, прилично! Чернявые, смотрю, но на оборванцев и попрошаек не похожи. Смотрят в глаза, безо всяких ужимок, прямо и открыто. Мне их так жалко стало! Знаешь, дочка, всегда поймёшь того, на чьём месте сам побывал! Вспомнила сразу я своё детство горькое, обездоленное… Гляжу на детей голодных, орущих: куда им идти на ночь глядя? Моей маме никто не помогал после войны, так неужели я буду поступать с пострадавшими так же, как когда-то поступили с моей семьёй?!.. Разве можно?!

– Нельзя, конечно, – тихо согласилась дочь.

– Побежала я к рядом живущим станционникам, договорилась приютить семью, деньги свои заплатила. Утром приехали мы с Василём их проведать, еды да вещей привезли. «Чем помочь?» – спрашиваем. У Алмаза документы остались. Смотрю трудовую – инженер, послужной список хорош. Говорит, мол, за любую работу возьмётся. Ну я пошла к старому начальнику и договорилась взять его вагоны смотреть. Выяснила через свои каналы, что их контейнер с нажитым спёрли где-то на полпути. Нашли мы его и поехали с Алмазом в Новороссийск смотреть, что осталось. Половину имущества чёрт знает где украли (тогда на ж/д самый беспредел был: страна развалилась, творили, что хотели), половину оставили. Он мужик умный, оказывается, часть денег спрятал в обшивке старого дивана – рухлядь не тронули. Говорю: «Ты на эти крохи жильё нормальное не купишь, только развалины какие-нибудь». Алмаз в ответ, что всё равно, пусть лишь жилое будет, чтобы жену с детьми заселить! Я всю станицу на уши подняла и вышла на хозяина дома проклятой Ганны. Он хату за бесценок продавал – никто брать не хотел. Рассказываю Алмазу и Лале: домишко добротный, но с душком, слава за ним нехорошая, поэтому никто не берёт, стоял заброшенный долго, в ремонте нуждается. Хозяин отдаст за ту сумму, что у вас на руках.

– Они согласились?

– Конечно! Деваться-то некуда. У станционников они восьмером жили в крошечной комнатушке друг у друга на голове! Дети младшие болели, Лала с ними из больницы вылазить не успевала. Старшие – молодцы, самостоятельные, сами справлялись, пока отец на работе был. Я им продукты привезу, с Алмазом передам – он радовался, благодарил! Им выселяться надо было. Понимали, что лучше жилья, чем Ганны, им не найти. Вот и купили.

– Понятно. Не смутило, что они цыгане? Не боялась, что обмануть могут? Что подставят? Станционников тех, например, обворуют?

– Нет. И знаешь, дочурка, сейчас сама удивляюсь! Ту семью они не обворовали. Наоборот, много по хозяйству помогли, починили. Деньги все, что им давала, потом вернуть пытались, а я не взяла. Так они мне до сих пор то с огорода чего привезут, то Лала товар с хорошей скидкой или вообще за бесплатно отдаст. Что Ибрагимовы – нерусские, я случайно узнала и намного позже. Начальник сказал. «Паспорт Алмаза, – говорит, – внимательно смотрела?» Гляжу, национальность – цыган. Вся семья – цыгане. Я и обомлела! Одеваются как русские: чистенько, безо всяких балахонов. Хоть и смуглые, но кто-то чернявый, а кто-то светленький! Стала переживать, что судить будут люди за дружбу с чужими, и начала держаться подальше от греха, пока к моему дому дурная слава не пристала…

– Какая дурная слава, мам?! Ты же помочь хотела, и помогла! Люди порядочные, благодарными остались! Не думаешь, что не только Ибрагимовы – хорошие?

– Нет, не думаю! – женщина напряглась. – Впервые таких увидела! Бывают и среди чужих, конечно, хорошие люди, но только соседям не объяснишь. Прилипнет, что не с теми водишься, – потом не отмоешься и в солидное окружение не попадёшь! Репутацию надо беречь!

Люба разозлилась.

– Впервые в жизни тебе, мама, встретились по-настоящему добрые, порядочные и благодарные люди, а ты их отпихиваешь лишь потому, что они цыгане! Как и ту молдавскую приезжую семью! Они всех стригут вдвое дешевле, тебе химическую завивку делают задарма, а ты от них отмахиваешься. Сама же родню ругаешь да подруг! Причитаешь, что искренних отношений нет, и выбираешь их потому, что они – свои!

Подросток многое знала о маминых родственниках, и почти ничего – о папиных. Отцовой родни в станице было всего две семьи, и то Поспеловы с ними не общались. Свекровь умерла, когда Шурик ходил под стол, но Александра помнила обиды и, злясь, пересказывала раз за разом Любе, как с ней, молодой супругой, плохо обошлись покойная мать Василия и их малочисленная братия.

Шура Поспелова одна из своей многочисленной родни выбилась в большие люди, возвела огромный дом всем в укор и обзавелась во время работы ревизором весьма ценными связями. Любе казалось, что жильё на Солнечном построили с масштабным размахом из чистого соперничества, чтобы доказать обидчикам, кто на самом деле лучший и достойный уважения.

Общительная родня постоянно о себе напоминала, являясь в гости или приглашая к себе. Шура – приходила ли, принимала – обязательно получала в свой адрес насмешку или гадость. Женщина обижалась, после, долго причитая, болезненно переваривала услышанное, кляла родню, обвиняя в зависти и алчности, злословила от непрожитых старых обид. А потом вновь шла по приглашению на праздники кровных, принимала сестёр, братьев и невесток как ни в чём не бывало. Будто стремилась доказать каждый раз при встрече, что выше всех и всего, что не хуже, а лучше, – и проваливалась в яму болезненных эмоций и неприятных воспоминаний снова и снова. Соперничество с роднёй, замаскированное заносчивостью и напускной гордостью, ходило по замкнутому кругу и не знало выхода.

– Эх, доченька, молодо-зелено! Не жила, голубушка, в мои молодые годы! Тогда за общение с чужаками местные затравить могли! На работу никто не возьмёт, здороваться не будут! Знаешь, что такое быть неправильным? Страшно! Человек без поддержки, без общества загибается. Подумай на досуге! Репутация, милая, прежде всего! Особенно у девочки.

– Мама, я понимаю, что тебе многое пережить пришлось. Но сама же говоришь, что важно оставаться человеком. Разве стоит вести себя, как другие? Нужно ли цепляться за дружбу и кровные связи, если они вредят? Помню, как ты рассказывала про подругу, что в школе на экзамене подставила…

– Ой, да! Я злосчастную шпаргалку лишь передала, а учительница слушать не стала: из принципа выгнала на пересдачу. Подружка не заступилась и не созналась, что бумажка её. От стресса переболела я сильно, волосы повыпадали! Потом люди донесли, что она обо мне хорошего мнения: мол, настоящая подруга, в трудной ситуации не брошу. Я тогда разозлилась и даже на землю плюнула, не удержавшись.

Люба, познавшая не одно предательство за свою короткую жизнь, сочувственно улыбнулась.

– Не было у меня никогда настоящих подруг. С Переверзевой работаем на станции. Вроде, человек хороший, но то подставит, то напакостит, то к Василию пристанет. Тяжело ей быть одинокой, но Василь-то причём? Что Рагуёва с двумя дочерьми приклеилась к нему, когда я тобой беременная ходила. Пришлёт сюда дочек – сидят, чай пьют, отца твоего ждут…

– Мама, а зачем ты их в наш дом пускала? – вдруг задала подросток резонный вопрос.

– Да это… – Шура, привыкшая годами жаловаться, удивилась и тут же огорошилась: – Подругами были, она помочь просила…

– Но ты-то прекрасно знала, зачем она и её дочери ходили и папу зазывали! Почему не прогнала? Зачем с Переверзевой общаешься после того, как она к папе приставала прямо здесь, на твоих глазах? Почему она к нам до сих пор в дом приходит?

Женщина погрузилась в недоуменное молчание. Ответ сам приходил на ум, но старшая Поспелова была не в состоянии его принять, произнести вслух, поэтому сказала иное:

– Да неудобно как-то было…

– Что неудобно?

– Отказать. Прогнать. Будут потом люди судачить, что я ревнивая скандалистка!

– Ну ты, мама, даешь! – шокировалась Люба.

– Я всегда старалась, чтобы о нас, родная, плохо никто не думал! Не всегда получалось, правда. Только тебе, дочурка, доверяю и честно рассказываю о жизни своей…

– Я твой хранитель личных историй и воспоминаний! – тепло улыбнулась девочка.

– Замечательно сказала! – рассмеялась товарный кассир. – Ох, вспомнила! Всё забываю спросить. Вера Осипович на прошлой неделе поведала, будто, когда в пазике с утра на вахту ехала, видела тебя да двух чернявых пареньков голосующими на выезде. Я ей не поверила: не может моя дочь во время учёбы на окраине болтаться!

– Естественно, не может! – от услышанного старшеклассница, убаюканная душевной беседой, моментом взбодрилась и подобралась. «Чёрт! Мерзкая старая кошёлка! Блин, засада! Блефуй качественно, Люба, или всё потеряешь!»

– Вере Ивановне под семидесятник, еле видит, а всё на пенсию никак не сповадится! Кого она на скорости из крошечного грязного окошка разглядела, никто не ведает! Я даже не знаю, где у города окраина!

– Так же подумала! – согласилась мать. – Хотела Осипович меня задеть, да не выйдет!

– Но есть, мамуля, в её словах доля правды. – Люба, сделав честнейшие глаза, доверительно уставилась на товарного кассира. – Дело в том, что в школе за мной повадился ходить один мальчик с одиннадцатого класса… Он черноволосый, на турка похож…

– Ай-яй-яй! Гони в шею! Фамилия какая?!

– Странная очень! Ганжа, – подросток наобум назвала когда-то услышанное в коридоре имя.

Александра Григорьевна вдруг резко оживилась, подпрыгнула, всплеснув руками, на кровати так, что панцирная сетка визгливо заскрипела.

– Да ты что?! Доченька, вот это ухажёр!!! Фамилия-то именитая, из коренных станичников! Семья уважаемая, зажиточная! Не отказывай, будь приветливой, улыбайся – вдруг будущее счастье твоё?

Люба не поверила своим ушам.

– Мама, он же чёрный! Говорю – на турка похож…

– Ну и что?! Видимо, кто-то в роду чужих кровей затесался. Ничего страшного, бывает! Фамилия-то именитая! Стать невесткой в старейшей почтенной семье дорогого стоит. Веди себя с мальчиком культурно и не выпендривайся! Мама тебе плохого не пожелает!

– Как это «ничего страшного»?! – недоумевала убитая тихоня. – А как же масть и порода? Чтобы дети светлыми были? Столько лет подряд ты плешь мне проедала, обещала ноги оторвать!

Шура Поспелова посмотрела на дочь словно на малого ребёнка и осуждающе вздохнула.

– Какая ты глупенькая, Люба! Подсядь-ка поближе… Важное кое-что скажу.

Девушка послушалась.

– Доченька, – кассир наклонилась и доверительно заглянула в юное свежее личико. – Главное, удачно замуж выйди и в хорошую семью попади, чтобы как в масле сыр кататься. А деток… Забеременеть и от более подходящего мужчины ты можешь.

Люба обалдела. Кровь отлила от её лица.

– А как же любовь и доверие, мама? – едва прошептала она.

– Говорю тебе честно и открыто, по-взрослому, как женщина женщине: чьи дети, знать будешь только ты. Хочешь нашу породу сохранить, заведи потихоньку любовника. А мужу знать об этом не надо. Главное – замуж удачно выйти.

Оставшийся вечер Люба чувствовала себя нехорошо. У школьницы ныла область солнечного сплетения, от еды воротило напрочь. Вспоминая «доверительные» указания мамы, девушка ощущала, как к горлу подходит омерзительная тошнота. Ближе к ночи её накрыл удушающий приступ рвоты, потом снова, и снова, пока она, пытаясь выкинуть из головы разговор «по душам», не провалилась в глубокий сон, измученная и опустошённая.