Когда-то давным-давно первые поселенцы обустроили старое кладбище на краю молодой станицы. С тех времён станица значительно разрослась, превратилась в небольшой город, а погост оказался окружён домами, построенными позже за его пределами.
С двух сторон его шла оживлённая асфальтированная дорога, но шум машин слышался только у самой ограды. Стоило же уйти вглубь территории – и человека поглощала почтительная гнетущая тишина. Её нарушали деревья, шумевшие в ветреные дни, да вороны с сороками.
Люба, сидя на скамейке, разглядывала обрушившийся неподалёку ствол сосны, переломавший несколько мраморных памятников, попавшихся ему при падении на пути к могильной земле.
– Я здесь, если честно, редко чувствую себя спокойно, – поделилась девушка, нарушив усталое молчание.
– Почему? – откликнулся куривший Денис, задумавшийся о своём.
– Карканье угнетает. Будто попадаю из внешнего мира в другой, что вырывает почву из-под ног.
Коробкин непонимающе пожал плечами.
– Не знаю, Люба… Мне здесь хорошо. Всегда чувствовал себя на кладбище нормально.
– Я в курсе. Даже спать умудрялся! А мне вечно тревожно.
– Мёртвых боишься?
– Скорее, постоянно ощущаю чьё-то незримое присутствие. Поэтому с почтением отношусь к погосту. Сорвать ветку с дерева или цветок с могилки, усесться на надгробие – сохрани Боже! Святотатство – переться сюда с бухлом, ржать и дурачиться.
Шатен улыбнулся.
– Мёртвым всё равно.
– Не всё равно! Брать отсюда ничего нельзя! Мёртвых не тревожат. Их мир – не наш. И переходить из-за глупости или бравады эту грань крайне опасно! – запротестовала испугавшаяся Поспелова.
– Конечно, нельзя, не спорю. Тоже в какой-то мере верю. Всё, что растёт на этой земле, принадлежит мёртвым. Но, на мой взгляд, умершим пофигу, зачем ты приплёлся к ним на могилы. Главное, пришёл, сидишь, навестил – и этого достаточно. А причина твоего прихода уже вторична – по глупости или скорбишь… Все мы рано или поздно в земле будем.
Коробкин встал с лавочки, потянулся уставшим от работы телом и осмотрелся.
Станичники готовились к Пасхе и поминальным дням, вычищали надгробия своих близких: красили оградки вокруг клочка семейной кладбищенской земли, столики и скамейки, белили деревья, мыли памятники, пололи, садили цветы. Школьники припёрлись сюда, по меркам местных, довольно поздно: к четырём вечера (вечернее время для посещения захоронений считалось нечистым) – и трудились уже в малом да редком окружении запоздалых горожан.
Поспелова должна была прийти прибирать могилы с Александрой Григорьевной, но их отношения не задались с утра. После взрывной ссоры в зале стычки между матерью и дочкой участились, возрастая по амплитуде ругани всё выше и выше.
«Сегодня поцапались из-за треклятой уборки. – Люба нахмурилась, невольно дотронувшись до ударенного лица. – Вот чего она прицепилась? Толком я не видела раньше, чтобы мама вообще убиралась. Полы мылись ею дай Бог если раз в месяц. Дорогущие шерстяные ковры подметаются соломенным веником, гоняющим вонючую пыль с пола на занавески, мебель, люстры и стены… Мама много работает, но всё же… Её несвежие вещи валяются комком по всему дому. Где манатки бросили, там и тусуются, пылью прорастают, пока о них не вспомнят… Ха! Когда-то хату драили папа и брательник, но потом на свет Божий вылезла я, на своё горе умудрившись оказаться девочкой, и мне тут же впарили обязанности по родненькой вотчине».
Шура Поспелова считала, что прямой долг подрастающей девочки – уборка и другие хозяйственные задачи, да находила обязательным пунктом воспитания этот самый долг в родную кровинушку вбить. Малейшее неповиновение каралось эффектно, в несколько этапов, стремительно сменявшихся из-за нетерпеливости да непримиримой требовательности главной хозяйки, впадавшей в безрассудную остервенелую свирепость со скоростью света. Сначала мать просила. Через пять минут, грозно насупив брови, сурово предупреждала. А ещё через десять обрушивался на младшего отпрыска буйный водопад убийственных оскорблений и отборной брани. Затем разгневанная женщина распалялась, и в ход пускались кулаки, затрещины и любые предметы, удобные для физического насилия. Что хотела младшая Поспелова: дочитать ли книгу, дописать работу, попить чая или уйти по делам – товарного кассира не волновало. Мыть полы здесь, сейчас – и никаких разговоров.
Тихоня настолько за прожитые годы затуркалась от мгновенного озверения матери, что, дабы избегать грязных обзывательств и болючих побоев, приучилась подчиняться безапелляционным приказам как можно быстрее. Подросток выучила назубок, путём робких проб и горьких ошибок, что слушать её просьбы и пожелания никто на Солнечном 27 не будет.
«В этот раз всё получилось иначе. Ты попросила убрать дом, я отказала. Ну и, как обычно, понеслось», – усмехнулась девушка.
– Дубина стоеросовая! Мхом заросла, скотинушка немытая! – орала мать с утра пораньше.
– Заросла ты, а не я. В моей комнате чисто, – парировала десятиклассница, стараясь сохранить спокойствие. Мамины нападения всегда выбивали её из равновесия. – Набросала своих вещей в зале? Так убери сама, домработниц здесь нет. Нам ещё на кладбище топать около часа. Не хочу плестись туда с тяпками да вёдрами в выжатом состоянии.
– Ах ты ж … ! – оторопела старшая Поспелова.
Люба не стала оставаться в гостиной, чтобы дослушивать тираду, и вышла в веранду, дабы обуться, сходить в сарай и приготовить инвентарь для похода. Женщина метнулась за ней с бранной речью и, видя, что дочь её игнорирует, схватила с пола ботинок мужа и треснула им со всей дури подростка по затылку. Десятиклассница, не ожидавшая удара, изумлённо повернулась и больно получила обувью по голове и лицу ещё несколько раз. Копившаяся годами ярость накатила на тихоню, и она, перехватив руку Шуры и вырвав ботинок, ударила с размаху в обратную.
Александра оторопела. Люба, красная, зло дыша, остановилась, готовая при нападении дать сдачи опять. Мать замахнулась – дочь, приподняв обувь, приготовилась в ответку. Искорёженное гневом лицо родительницы – с поджатой челюстью, бешено выпученными глазами – приобрело налёт опасливого испуга.
– Ах вот как?! Драться?! С матерью?!.. Вырастила тварь на свою голову! – прошипела хозяйка и подняла руку опять, но уже не смело. Напуганная девочка, не выходя из оборонительной стойки, бледная и решительная, тут же занесла ботинок отца для удара. Мать немного потопталась, размышляя, продолжить драку или сдаться, а затем, сделав выводы, робкой поступью, спиной вперёд, ретировалась в дом, несмело продолжая обзываться. Тихоня поняла, что отбилась, но облегчённо выдохнуть не смогла, чувствуя себя небезопасно и постоянно ожидая нового подлого нападения.
Редкие обзывательства обиженной хозяйки, осознавшей к своему неудовольствию, что власть над ребёнком при помощи кулаков безвозвратно прошла, всё ещё доносились из глубин отчего дома:
– Вот и катись убираться сама, раз мать родную ни в грош не ставишь! Иди, позорься перед честным народом, глазами бараньими моргай, что в одиночку в свои годы к могилам ходишь, бесстыжая рожа! Пусть приличные люди смотрят и смеются!
«Ой, да ради Бога! Кому я там сдалась!» – подумала тихоня, сходила к соседке и позвонила Коробкину, который не раздумывая согласился.
Люба с удовольствием оглядела сильную широкоплечую фигуру парня, стоявшего к ней спиной, жёсткий старый кожаный ремень, перепоясывавший потёртые, видавшие виды джинсы. Тихоня чувствовала грубую энергию ровесника, будоражившую её чистое девичье сознание, и ощущала лёгкую волнительную негу.
– Все станичники убирают, походу, могилы только перед Пасхой, а в течение года и не вспоминают, – заговорила Поспелова. – Моя семья – в том числе. Ты, Ден, исключение!
Десятиклассник обернулся.
– У всех разное отношение к кладбищу. Когда я приезжаю к своим, чтобы прибраться, то заодно навещаю их. Знаешь, почему раньше я спал возле бабули и деда?
Тихоня вопросительно приподняла брови.
– По глупости надеялся, что они вернутся. Приходил, будучи малым, скручивался на лавочке и ждал. Но надгробия не разговаривают, фотки молча смотрят, а из земли вылазить никто, как в фильмах, не собирается. Никто с того света не возвращается, как бы тебе ни хотелось. Поняв эту простую реальность, я топтаться здесь день ото дня перестал. Сейчас приезжаю к моим раз в сезон, проверить, помянуть да прибраться. Летом, конечно, чаще – уж больно быстро зарастает! Баба и дедуля – самое дорогое, что у меня было. И знаешь, Любонька, считаю, что такой блюститель могил, как я, в городе не один. Не вижу смысла судить тех, кто убирает схроны родных перед Пасхой, пусть и для показухи… Сколько ей годков было? Совсем маленькая!
Коробкин кивком указал на небольшой детский памятник Лены Поспеловой.
– Два годика. – Девушка, вспомнив о старшей сестре, которую никогда не видела, заскорбела. К глазам подступили слёзы. – Мама говорила, что Лену три раза уронили: сначала в роддоме, потом бабушка Уля, а потом она из коляски выпала. Образовалась злокачественная болячка и стала выходить через правый глаз. На памятнике фотка красивая, когда малышка была ещё здорова. А в семейном альбоме много фоток предсмертных. Личико изувечено опухолью, глаз вытек, глазница гниёт. Мама говорила, что обезболивающие не помогали – сестра постоянно плакала от мук.
– Маленькая совсем, – тихо повторил Денис, едва собеседница замолчала. Юноша понимал, как больно говорить о неотжитом, не отпущенном семейном горе длиною в двадцать лет. – Мне жаль!
– Мама крепко измучилась, пытаясь спасти её. И до сих пор мучается. – Люба почувствовала себя виноватой за утреннюю ссору. – Вот вы, пацаны, побывали у меня. Ты говорил, что хата богато обставлена. А на самом деле сейчас там нет и десятой доли той роскоши, что была до болезни сестры. Мама объездила Краснодар, Москву, Петербург, в ГДР каталась – весь СССР исколесила, чтобы вылечить дочку, именитым профессорам кланялась! Но всё без толку. Врачам на откуп вывезли и распродали всё ценное – но никто не помог. В московском госпитале предложили оставить умирающую сестрёнку на опыты во имя развития отечественной медицины. Мама отказалась. В метро пассажиры брезгливо отсаживались, возмущались, что она с заразным ребёнком в общественных местах шарится. Мама плакала от обиды и зачем-то объясняла, что сестра не заразная, что это злокачественная болячка… Злые люди!
– Обыкновенные недалёкие болваны, – ответил Коробкин. – Поэтому родители и приходят сюда раз в год. Потому что до сих пор слишком больно. Сочувствую!
Девушка, вздохнув, призадумалась.
– Да, ты прав, – вскоре ответила она, собравшись с чувствами. – Хотя насчёт остальных станичников не уверена. К Пасхе и родительским дням кладбище блестит, хоть показательные прогулки устраивай! Сорняки выполоты, свежей краской воняет, цветочки посажены. Не прополоть перед днями, в которые на погост стекается вся станица – немыслимое преступление. Вопиющее! А отдать дань памяти и скорби – это так, второстепенное значение! Лишь бы не ударить в грязь лицом перед знакомыми и чужими. Сколько наблюдаю за соседями и роднёй – только такое отношение и вижу. Если чья-то могилка запущена, бурьяном поросла, крест покосился – местные языками цокают, головами осуждающе покачивают, возмущаются нерадивостью потомков: «Бог их, таких-сяких, накажет!» Так и выдрессируешься, намотаешь на ус, что послушные и хорошо воспитанные дети следят за памятниками, дабы не уронить честь перед посторонними.
– Ах-ах-ах-ах! Намотала на свой-то ус, Люба?
– Ещё как! Мама не любит приходить в родительские дни с утра. В это время здесь вместо кладбища базар – не протолкнуться! Лужайки за оградой уставлены машинами спешащих. Все гомонят, целуют памятники, распаковывают котомки с хавчиком и давай хомячить! А так как тропки между надгробиями узкие, дойти до своих могилок и не обтереться задом о чей-нибудь стол, заваленный едой, или об жующего за обе щеки поминальщика просто невозможно!
Денис улыбнулся с Любиного забавного ворчания, но перебивать не стал, продолжив слушать.
– Мы один раз так попали. Обычно приходим после полудня, а тут с утра явились. Мама шла впереди, раскланивалась каждому встречному-поперечному, упоминая Царствие Небесное у каждого столика. Мы с папой ползли гуськом позади. Все пялятся, тебя разглядывают. Странно смотрят, когда твоя семья достаёт только свёртки с пирожками да конфетами, кладёт на постамент, чтобы муравьи не добрались, немного сидит, потом собирается и уходит. Невозможно расслабиться, посидеть подумать, молча поскорбеть в гомонящей толпе! Таинство нарушается. Вот и ходим тихо вечером.
– Ну, как говорится, кто за чем пришёл, – заметил Коробкин. – Тоже наблюдал людей, предпочитающих громко посидеть возле усопших с водочкой и обильной закуской. Каждому своё. Кто-то по традиции привык поминать большим застольем, а кто-то свёртками ограничивается и одинокой тишиной. Я отношусь ко вторым. У меня-то и родни особо нет.
Тихоня обернулась на чужие памятники позади себя.
– Соседи вот эти бурно поминают. Если приходят почтить, то огромной толпой. С первым, вторым, третьим блюдами, напитками и закусками! Видишь, Ден, какой на их участке стол огромный? Его покрывают белой скатертью и заставляют под самое не балуйся: еда чуть ли не падает! На земле – укутанные одеялами кастрюли с борщом, пюрешкой да мясным: котлетами там, голубцами, отбивными… На столе – зелень, компот, водяра, кутья, колбасная и сырная нарезка, салаты, овощи. Родня соберётся под тополем, смеются, общаются, шутят! Едят и шумят. Будто в ресторан на свадьбу пришли. Знаешь, Ден, я смотрела и завидовала. Хорошо! Семейство дружное! Показывают усопшим, что легко живым на Земле. Ещё целый мешок со свёртками лежит: собирающие подходят, они им поминалки да пирожки щедро в котомки отсыпают. Те благодарят, крестятся.
– Да-а-а! Были времена, классах в седьмом-восьмом, когда я, Пахан да Ибрагимовы в родительские дни бродили по старому и новому кладбищам с большими холщовыми сумками, собирали с могилок свёртки, подходили к пришедшим и получали от них угощения! – Коробкин довольно прищурился. – Много нам, пацанам, перепадало: колбаска, котлетки, яблоки, апельсины, яйца крашеные, сырок, пироги, конфеты! Я потом пару недель от пуза лакомился!
– Ух ты! – заинтересовалась сверстница. – И вы не стеснялись ходить собирать?
– Чего стесняться-то? – не понял юноша. – Вообще-то принято брать от дающих в такие дни, как и на похоронах с поминками. Для этого еду на надгробиях и оставляют, чтобы прохожие взяли!
– Я не это имею в виду. – Люба застеснялась, схватилась от смущения за сиденье. – Мама говорит, что собирать зазорно, типа так только бедняки да цыгане делают, побираются.
– А-а-а, понял! Ну, Имир и Сэро вообще-то и есть цыганва! – рассмеялся шатен, а, успокоившись, добавил: – Мы не парились. Малые были. Сейчас гонору побольше, старшая школа всё-таки. А в те времена иначе смотрели. Когда ещё столько свежей добротной хавки на халяву соберёшь? Мне еду взять было неоткуда, Пахану – тоже. Братья жили скромно: батька с ж/д гроши приносил, мамка копейками перебивалась. Соображали пацаны как могли. Близнецы вообще по жизни не теряются: хватаются за всё, что под руку подвернётся, лишь бы в дом что-то припереть. Кстати, баулы со съестным они не крысятничали от своих! Со мной у бабы и деда всегда садились, поминали от души. И близнецам, и Пашке навещать на кладбище некого – они-то не местные, приезжие. Родня в других местах захоронена. Ты, кстати, ещё не надумала с Сэро помириться?
– Вот уж, нет, спасибо! – посерьёзнев, сухо отозвалась Поспелова. – Не вижу никаких причин для мира с этим грубияном и пошляком!
– Ясно, – хитро улыбнулся Денис, посмотрев в сторону.
– Зачем вообще спросил? – недовольно поинтересовалась она, скрестив руки на груди.
– Да так, – уклонился от прямого ответа приятель. – Тебя в общей компании не хватает. Ты же, когда там Сэро, не заявишься!
– Можно подумать, раньше часто заявлялась!
– Раньше было раньше. Сейчас – другое время. И всё поправимо. Поругались из-за ерунды…
– Для тебя ерунда! – холодно перебила девушка. – А для меня – куча гадостей! Если я в своё время так Ибрагимову неприятна была, мог бы и не общаться! Что он себе…
– Оу, всё, Люба, извини! Зря я тему поднял! Давай забудем, о´кей? Твои отношения с Сэро меня не касаются, – быстро свернул разговор Коробкин.
Поспелова благодарно выдохнула. Парень с пониманием улыбнулся, зная, что слукавил.
Денис восхищался Любой. Ему импонировали её неприступная самолюбивая натура и сдержанность. С отзывчивой тихоней было приятно общаться не только из-за острого пытливого ума и начитанности, но и благодаря её заботливости и хозяйственности. Разгульного шатена вовсе не смешила и не смущала наивность девочки насчёт парней. Неброская закрытая одежда Любы в глазах Дениса оставляла загадку в отличие от провокационных нарядов других местных девчонок. От влюблённой Наты он знал, что Поспелова – девственница, но это его не провоцировало на пакость или ёрничанье. Любин выбор юноша уважал, а при Нате не подавал виду, что интересуется скромной ровесницей.
Коробкин любил находиться рядом со стеснительной десятиклассницей, замечая, что меняется сам. Привыкнув к общению с девичьим кругом совершенно иного толка, разнузданный парень перестроился и увидел новые пути для роста. При Любе неотёсанный юноша подбирал выражения, не позволял себе ругаться матом, стремился быть вежливым – библиотечной мышке невольно приходилось соответствовать. Он прекратил напиваться, предпочитая держаться, как близнецы: где-то немного накренить за компанию, где-то пригубить, но чаще всего наотрез отказаться.
После ссоры с Сэро школьница не просто выросла в глазах Коробкина, а поднялась в цене, побив все немыслимые рекорды. Поспелова за период его четырёхлетней дружбы с цыганом была первой девушкой, что дала черноглазому красавцу от ворот поворот да ещё и держала осаду, оставаясь неприступной, несмотря на все поползновения.
Денис специально изредка упоминал о ссоре, чтобы понаблюдать за реакцией обоих. И если гордячка демонстрировала по отношению к Ибрагимову злопамятность, обиду и холодность, то Ибрагимов едва подавлял интерес и желание зацепить бывшую подружку позаметнее да побольнее. Повеса, отмахиваясь, говорил другу, что ему похрен, но тоску со смазливого лица стереть не мог. Шатен от души веселился с одной только мысли, что строптивого Сэро умудряется ломать не какая-то там звёздная фифа, а скромная домоседка, любительница книг.
Помня о неудачных приставаниях, Денис робел и переживал, а тихоня этим пользовалась, держала дистанцию да ещё больше важничала. Поспелова понимала, что шатен её ценит выше, чем Наташу и Лену, да гордилась, что может получить большее – уважение, покровительство и поддержку. Поэтому Люба, стоя в обеденные часы возле телефона соседки, и набрала номер Дениса – кроме кладбища её волновала проблема, которую она сама устранить была не в состоянии.
«Вчера мужики, надеюсь, хорошо намылили бока извращенцу Степанченко! А если нет? Если он смог их убедить в обратном?.. Сегодня суббота, а в понедельник мне в школу. Битой я быть больше не желаю. Кажется, Кабан выпытывал при помощи ножа, жаловалась ли я Коробкину… Боится дурачок? Ах-ах-ах! Ну что ж, пора бы оправдать его опасения».
Могилки бабушки и дедушки не требовали уборки – Денис за ними регулярно следил. Ребята помыли памятники, ограду и поминальный стол со скамейкой да полили цветы на захоронениях. Люба, воспользовавшись моментом, когда они уселись съесть пару конфет, дабы почтить память усопших, осторожно пожаловалась на вчерашнее поведение ученика 10 «А», стыдясь и робея, боясь лишний раз поднять глаза на внимательно слушавшего её собеседника.
Под конец Любиного рассказа парнишка не разразился бранным многословием. Но посуровел и сухо молвил, мстительно поджав губы: «Разберусь». Поспелова выдохнула – если её расчёт верен, то сегодня или завтра Денис найдёт Тимофея в «Торнадо» да избавит её от опасного зарвавшегося одноклассника. Она взяла с друга обещание не распаляться, дабы не устроить криминал, и быть осторожным себе во благо. Коробкин, оценив заботу и волнения подруги, слегка улыбнулся – вопрос с Тимофеем стоял для него острее, чем собственные задачи.
Люба знала, что Денис с Наташей гуляет от Ленки, но предпочитала свою осведомлённость не показывать. Коробкин догадывался, что тихоня посвящена в его шашни с обеими, но предпочитал выдерживать нарочитое молчание.
– Ну и мужик нынче пошёл убогий! – донеслось до задумавшихся старшеклассников чьё-то негодование. – Не могут граблями помахать, чтоб листву собрать да сор в мешки убрать, вынести к мусоркам за ограду! Всё женщины таскать на своём горбу должны!
– На хрена мне это надо?! – раздался вальяжный ответ. – Вдруг война, а я усталый!
Люба и Денис, очнувшись от своих дум, весело переглянулись да прыснули со смеху, обратив внимание на две молодые пары, убиравшие запущенные могилы метрах в сорока от них. Дамы корячились, собирая сушняк, а джентльмены стояли в сторонке, чинно пускали ртами сигаретный дым, не забывая ржать и насмешливо огрызаться на нравоучения женщин, уязвлённых их бездельем.
– Вороны как раскаркались! – задрала голову Поспелова.
– Брачный период у них, плодятся, – ответил Коробкин, снова присев рядом.
– Думала, у них осенью размножение…
– На фига им в холода плодиться? Чтоб всё потомство в зиму передохло? – удивился парень.
– Мы осенью когда в заброшенном парке гуляли, Сэро сказал, что к упавшему птенцу подходить нельзя: старшие заклюют…
– Он тебя не обманул. Просто предупредил. Вдруг не знала! А ты сделала вывод, что вороны осенью плодятся?
– Есть такое дело, – застеснялась она.
Коробкин понимающе улыбнулся:
– Сэро много чего знает и часто делится весьма полезными вещами. Советует, подсказывает. Имир знает ещё больше, но не особо разговорчив.
Люба с интересом взглянула на приятеля:
– Уважаешь Имира?
– Да кто ж его не уважает! Он может быть жёстким, резким – но по делу. Принципиален, да. Не припомню, чтобы Имир балаболил, бросался словами на ветер. Они оба, в принципе, этим не страдают, но Сэро более дружелюбен и общителен, что ли… Некоторые болтают, что из Имира слова не вытянешь. Лично я такого не замечал. При мне он достаточно открыт. Иногда кажется, будто Имир не с нами: стоит в компании, выпивает, смеётся, а потом раз – смотрит пустым взглядом, будто потерялся.
– Задумывается?
– Да. Мне даже интересно, что в этот момент внутри его толковой башки творится.
– Почему интересно?
– Потому что ни за кем подобного не видел. Ни у Сэро, ни у Пахана, ни у Ильи, ни у Конохина – ни у кого вообще. Из всех знакомых только Имир в прострацию впадает. Каждый раз, как вижу, что он «уплыл», задаюсь этим вопросом. Правда, осенью я познакомился ещё с одним человеком, что умудряется так же быстро выключаться из реальности. Грузиться о чём-то.
– Да? И кто это? – полюбопытствовала школьница.
– Ты.
Люба покраснела. Дениса её замешательство рассмешило; он протянул руку и потрепал подружку по нежной румяной щёчке.
Уехав с кладбища, старшеклассники ещё несколько часов болтали, спрятавшись на лавочке за сенью густых пышных кустов на углу Таманской и Набережной, а когда стемнело, нехотя попрощались.
Этим же вечером, точнее, поздней ночью, после дискотеки, Коробкин, лёжа в кровати, долго не мог уснуть, потому что умилялся со скованности застенчивой тихони. А ещё потому что вспомнил, как случился его первый раз.
Было это после восьмого класса. Июль безжалостно жарил; влажный, перегретый за день воздух совсем к утру не остывал и бессовестно душил южан, не давая ни одного освежающего глотка, добивая грёбаными прожорливыми комарами.
Четырнадцатилетние Денис и Сэро, безбашенно гулявшие по станице до утра, не обращали внимания на духоту. Расторопный наглый цыган умудрился подцепить возле «Торнадо» двух девиц – их ровесниц, учениц шестой школы. Девахи с радостью позволили себя закадрить, купили пенного, общались донельзя развязно. Шатен с лёгким чувством неловкости припомнил, что и он, и Ибрагимов в разнузданности им не уступали, потому что преследовали конкретную цель. Четвёрка углубилась в заросший, совершенно не освещаемый центральный парк, сошли с прогулочной тропинки и поделились на парочки.
С Ибрагимовым осталась Татьяна – низкорослая синеглазая шатенка, из двоих школьниц наиболее бывалая. А к Денису прилипла Вита – с короткими светло-русыми волосами и большими пухлыми губами, прыщавая, несуразная и хмурая. Последние качества не отменяли её безрассудного дурного нрава. Ей не хватало раскованности и бесстыдства Тани, как Денису – наглости и обаяния Сэро. Вита понимала, зачем попёрлась с малознакомым мальчишкой в тёмную гущу деревьев, но всё же растерялась, в отличие него.
Коробкин, вволю наблюдавший за хваткостью повесы, знал, что тормозить нельзя, иначе момент будет упущен. Высокая трава схоронила все шалости подростков перед самым рассветом.
Это было до чёртиков примитивно и неуклюже, без капли любви, слепленное из детского любопытства. Юноша запомнил подруг: и Виту, и Таню – девочек из таких же неблагополучных семей, как и он сам. Обеих он знал до сих пор и не забывал при встрече здороваться. С Витой после Денис ещё несколько раз встречался, а затем их отношения сократились до обмена элементарными, ничего не значащими фразами. Таня в прошлом году забеременела, вышла впопыхах замуж за обрюхатившего её незадачливого ровесника и недавно родила – Коробкин видел её на рынке с коляской.
Шатен вздохнул, посмотрел в окно на серебряную Луну и опять вернулся мыслями к Любе. Каков бы был его первый раз, если бы случился с ней?
Юноша грустно усмехнулся с этой наивной мысли. Поспелова, эта воспитанная хорошенькая библиотечная девочка, никогда бы ни при каких условиях не попалась той поздней ночью в тёмном парке ни шатену, ни повесе. А если б и попалась, ни за что бы не пошла за Коробкиным в высокую густую траву. То, что ему удалось вообще в своей хреновой жизни встретить такую девушку, был для него крайне удивительным, но счастливым стечением обстоятельств.
«Иногда, если отказываешься от ответной пакости другу, когда-то некрасиво поступившему с тобой, от зависти, от мести, жизнь поворачивается немного иначе. Даже удивить может», – подумал Денис, вспомнил о спонтанной размолвке Ибрагимова и Поспеловой да ещё раз позабавился с их обоюдной строптивости и неожиданных поворотов судьбы.