Стараясь оборачиваться незаметно, Поспелова, щуря глаза от злорадного удовольствия и едва сдерживая счастливую улыбку, разглядывала сидевшего на задних партах Тимофея. Разбитая губа и фингал под левым глазом, по её мнению, замечательно украшали его самодовольную рожу.

Впрочем, мальчик был совершенно не самодовольным – скорее, настороженным и притихшим. Люба не знала, кто разукрасил её обидчика: те работяги или Денис – зато поняла, что результат имел место быть. Тимон четыре дня подряд после злополучных пятницы и выходных обходил её десятой дорогой.

«Надолго ли?» – задумалась старшеклассница, глядя, как Степанченко встал по требованию учителя поднести тетрадь, и, скривившись от боли, стараясь не прихрамывать, прошёл мимо.

«Сэро был прав, когда сказал, что я зря Кабана пожалела! Стоило прикусить мне язык, чтобы он гавнюка как следует в то утро отметелил! Сжалилась, блин, на свою голову: Степанченко уверовал в себя да вконец берега попутал! Да и Ден говорил, что нарывающихся нужно учить уму-разуму сразу, безо всяких оговорок и потаканий, чтобы впредь неповадно было. А ведь при мужиках опять предательски сердце дрогнуло, когда они Тимона за грудки от земли оторвали. Хорошо, ума хватило не пойти у сердобольности на поводу! А если б пошла? Что бы в следующий раз меня ждало?»

Люба вспомнила, как оборзевший одноклассник грубо лез целоваться, беспардонно распускал руки. Как без зазрения совести заявил, будто она ради него готова перед кем угодно на коленях стоять. Тихоню передёрнуло от гадливости, сдавившей грудную клетку.

«И плевать паразит хотел, что я против! В следующий раз додумается посреди улицы с меня нижнее содрать! Кто придурка знает? На близнецов полагаться после ссоры с Сэро нельзя. Очень жаль, что я, глупая трусиха, раньше до этого не созрела. Мне срочно надо подстраховаться».

Вчера Тимофей сидел с Инной Таран, низкорослой массивной брюнеткой, всегда исполненной по-королевски важного спокойствия. Инна была единственной, кому шатен не приседал на уши, зато доверял, уважал и крепко дружил. В понедельник и вторник Степанченко медово пел об особом отношении круглой отличнице и командиру класса Нине Гончаренко, а сегодня с утра показательно ухлёстывал за Аней Рашель. Люба лицезрела, как весь урок географии Тимон, усевшийся на соседнем ряду, обнимал блондинку за плечи да, нежно прикасаясь губами к алому ушку, сладко мурлыкал. Разомлевшая от сахарных речей Анюта не помнила себя: остаток первой смены она ходила розовая, горячая, смущённо-потерянная, с влажными, покрытыми поволокой глазами.

«И ни одна в упор его расквашенную морду не видит! Млеют и только! Ни фонарь, ни битая губа никого из девок не отталкивают! – изумлялась тихоня. – Потому что боятся? Или потому что гад в их глазах неотразим? Только Виноградовой достало храбрости с его разноцветной рожи поржать, и то никто в классе тему не поддержал. Мне бы так! Почему Степанченко всё легко даётся и многое сходит с рук? Ему ребята верят больше, чем себе! Если б Игнат попробовал девкам лапшу вешать, его бы зачморили».

Поспелову мучило, что Степанченко был с одноклассницами – у всех на виду, без крохи стеснения – ласковым и приветливым, а её публично оскорблял, в безлюдном месте бил и домогался. Люба, огорчаясь, недоумевала с роли, отведённой ей в 10 «А» благодаря Тимону, а также изумлялась, насколько иначе она сама видит мальчика в отличие от других. За почти пройденный десятый год обучения всеобщий любимчик раскрылся для неё с настолько неприглядной стороны, что вызывал уже не только явную опаску, но и еле сдерживаемое отвращение. Наносной лоск и блеск всеми желанного Тимофея тускнел в её глазах перед бездонностью той невидимой грязной изнанки, что имела честь не раз предстать перед ней так откровенно и омерзительно.

– Раздастся малейший писк в мою сторону, – ядовито прошептала Люба в ухо шатену, воспользовавшись всеобщей сутолокой в школьной столовой. – От тебя ли, от твоих уродов-друзей: гарантирую проблемы почище, чем Коробкин!

Услышав фамилию закадычного друга Ибрагимовых, Тимофей затравленно уставился через плечо на бывшую жертву. Поспелова поняла, что, блефуя, попала в точку, и мстительно усмехнулась:

– Не смей меня трогать, понял?!.. Ни своими руками, ни чужими! Больше я себя в обиду не дам!

***

«Осталось как-то без разговоров разойтись миром с Сэро, и можно жить спокойно», – размышляла девочка, прогуливаясь от библиотеки по цветущей улице солнечной станицы.

После субботней уборки кладбища, чувствуя себя виноватой перед мамой, когда-то похоронившей умершую в муках маленькую дочь, Люба решила помириться и в воскресенье навестила её на ж/д.

Старшеклассница, склонившись над книгой, молча слушала сальные перешучивания хамоватых работниц, зашедших к матери с бумагами, когда товарную кассу посетил по своим делам Ибрагимов Алмаз.

Едва переступив порог, старший Ибрагимов одарил внимательным взглядом девочку, скромно сидевшую в углу. Тихоня покрылась пунцовыми пятнами и, робея, сжалась на стуле. Мужчина, приметив её смущение, не стал нагнетать обстановку.

Глава цыганского семейства был одет скромно, неопрятно – по-рабочему, но это никак не портило его привлекательности. Обе коллеги, находившиеся в кабинете, разом притихли. Дородные тучные женщины бальзаковской поры подобрались, встряхнулись, приосанились настолько, насколько им давали эту возможность тела, давно потерявшие свои изгибы в многочисленных обжорствах. Грубые злые черты их ярко накрашенных лиц засветились умилением и благолепием. В помещении запахло кокетством.

Стены кассы загудели от заигрываний и полунамёков стрелявших разукрашенных очей. Алмаз Иштванович сдержанно отвечал на скользкие шуточки, держал дистанцию. Но ни удерживаемые им рамки приличия, ни вежливость не могли прикрыть ни его авантюрной натуры, ни особой житейской мудрости, которую можно было накопить только пройдя биографию, богатую на спонтанные приключения и подвохи судьбы.

Юная Поспелова сердцем понимала, почему женщин, – скорее всего, давно и счастливо замужних, – попавших под чары Алмаза, так штормило. Точно так же сносило её, неопытную дурёху, от нахала Сэро, легко располагавшего к себе. В отце же в силу отжитых лет было больше выдержанного зрелого шарма.

Александра Григорьевна вежливо ответила цыгану по делу, стыдясь поведения разошедшихся товарок. Он, поблагодарив, вышел из кассы, на прощание опять одарив школьницу прозорливым взглядом. Девушка оторопела и почувствовала себя ещё неуместнее.

«Теперь я знаю, в кого ты такой уродился! Даже разрез глаз отцовский», – раздумывала Люба, держа две тяжёлые сумки, гружённые продуктами, пока мама закрывала громоздкую входную дверь в товарную кассу.

– Здравствуйте! – донеслось Поспеловым в спину вальяжное приветствие, произнесённое нараспев.

Десятиклассница опрометчиво повернулась и тут же об этом пожалела: «Лёгок на помине!»

На пустой привокзальной площади, наискосок, метрах в пяти от них, присев на корточки, Сэро гладил приблудившегося кота, а рядом стояла, переминаясь с ноги на ногу, его красавица-сестра.

– При… – не успела договорить Руслана, как младший брат предупредительно слегка ударил её рукой по ноге, с усмешкой наблюдая за Любой, поменявшейся в лице.

– Здравствуйте, – сухо ответила Александра Григорьевна, моментально узнав повесу, бесстыже глазевшего на них.

– Вам сумки помочь до дому донести? – громко поинтересовался он, игнорируя напрочь недовольство старшей Поспеловой.

– Нет, спасибо, мы справляемся, – резонно ответила товарный кассир, смерив его строгим взглядом.

Сэро встал, напоследок почесав приластившегося кота за ухом, и уверенно зашагал Поспеловым наперерез.

– Руки отвалятся так справляться, – заметил он, не сводя с позеленевшей Любы проказливого взгляда, будто приготовился вот-вот похулиганить. И тихоня знала – ему это ничего не стоило.

– Не беда! – запротестовала Александра. – Мы привыкшие. Жизнь научила быть сильными!

– Ну, Вас-то научила, а дочке разве обязательно? – мило улыбнулся Сэро. Школьник развлекался, видя, как белая, будто смерть, Люба боится, что он проболтается грозной маме про их ушедшие в прошлое отношения.

«Если он щас даст понять, что близко знает меня, мне дома – хана! Ой-ой-ой, Сэро, ну пожалуйста, не надо! Ну что тебе стоит?! Прошу, умоляю: только не при маме! Будь человеком!» – причитала девочка, перепуганно таращась на парня, забавлявшегося с её молчаливой истерики.

– Мамзель, позвольте Вам помочь! – ухмыльнулся сорванец и потянулся за авоськой, что держала тихоня.

– Лишнее! – попыталась его обойти злившаяся Григорьевна. – У вас свои дела есть!

Кто-то резко выхватил у Любы другую авоську. Имир, неслышно подъехавший сзади на велосипеде, повесил сумку на руль и быстро забрал у девочки вторую.

– Добрый вечер, Александра Григорьевна! – учтиво поприветствовал товарного кассира отличник, затем мельком взглянул на сверстницу и, считав её страхи, понимающе промолчал. – Обе сумки отвезу к вам на переулок и за калиткой поставлю, хорошо?

Не дожидаясь ответа от растерявшейся женщины, парень оттолкнулся от земли и быстро уехал.

– Шустрый какой! – растерянно охнула мама, глазея на растворившийся вдали силуэт.

Люба выдохнула. Сэро мстительно усмехнулся.

Измученная тревожным ожиданием апокалипсиса, нервно дыша, тихоня, устав от его долгого оценивающего взгляда, отвернулась, признавая своё поражение. А в родном доме поздним вечерком за чаем с вареньем девочку ждали грозные материнские проповеди про опасных красивых парней.

«Да уж, случился вечерок! Ну и воскресеньице свалилось на мою голову! – тяжко вздохнула школьница, прижав плотнее к груди взятые в библиотеке книги. – Видимо, они приходили на станцию к Алмазу. Да-а-а, Сэро, умеешь ты трепать нервы! Если на Кабана есть управа, то на тебя – нет. Только договариваться!»

– Поспелова-а-а-а!.. А ну стой!!!

«Чёрт!» – Старшеклассница недовольно смотрела на догонявшего её Картавцева.

– Куда так несёшься, а?! – оскалился Игнат, подойдя к ней.

– Никуда я не несусь. Это ты медленно ходишь. Нам вообще по пути?

– А-а-а, вот ты как?! – заржал мальчик, самоуверенно оглядев её. – Книжек куча?.. Зубрить домой спешишь?

– Что за глупости! – поморщилась тихоня, не оценив дурной шутки. – Просто читать люблю.

– Ну так ясно! Больше же ничего прикольного в твоей жизни-то нету! – опять некрасиво загоготал школьник, довольный своим остроумием и красноречием.

Поспелова кисло вздохнула.

Игнат тоже был изгоем в 10 «А», только в другой категории.

В прошлом Люба, получая горы насмешек, оскорблений и гадких кличек, замыкалась, пряталась, молча страдала и подпускала к себе только проверенных временем Веру и Соню.

С Картавцевым же дела обстояли иначе. Его тоже гнали, обзывали, клеили обидные прозвища и нередко били. Но Игнат не прятался и не замыкался – наоборот, стремился дружить с теми, кто его гнал и бил. К обидчикам он старался попасть в друзья, только вот доступ в закрытый клуб звёзд 10 «А» долговязому несуразному мальчишке с нервным лицом был недоступен. Картавцев, проглотив унижение от лидеров, выбрал роль их личного клоуна, прислуги и сторожевого пса. Чтобы быть не на дне, а над дном, Игнат начал издеваться над теми, кого так же, как и его самого, долбили местные забияки. Стоило Тимону улыбнуться в чью-либо сторону, как клоун впопыхах подхватывал эстафету (которую и подхватывать-то не просили) и буквально выворачивался наизнанку, изгаляясь над жертвой, чтобы заслужить доверие и горстку поощрения от шатена и его свиты.

Компания Степанченко благосклонно принимала Игнатовны выкрутасы в адрес Любы и подобных ей терпил, но от своего круга держала прислужку на расстоянии, никогда не подпуская близко, – так повелитель держит подальше от себя удобного, но неугодного вассала.

Для подобного обращения были свои причины: Картавцев являл собой создание весьма чудаковатое. Он мог поднять и стрескать при всех упавший на затоптанный пол столовский пирожок, доесть остатки еды в чужой тарелке. Неразборчивая прожорливость Игната вызывала в ровесниках не жалость, а злую брезгливость. Бывало даже, ему предлагали доесть еду, в которую плюнули – и это школьника тоже не останавливало, несмотря на глумливый гогот со всех сторон. Валентина Борисовна звонила бабушке – и выясняла, что мальчик не голодает и кушает много больше, чем следовало бы. Тем не менее Игнат постоянно топтался у раздаточного окошка и просил вторую, а то и третью порции, клянчил у ребят остатки котлет и сосисок, а во время дежурства «А» класса по школе рвался выносить со столовой помои. В ученической среде показывать прожорливость, а уж тем более доедать за остальными было из рук вон неприемлемо. Школота такое не прощала.

На своё горе, кроме ненасытности, в среднем и младшем звене Игнат славился обильной плаксивостью. Слёзы мальчику сверстники тем более не прощали. Рыдаешь от досады, боли или оценки – значит, слабак. Место слабаков – на дне школьной иерархии.

Люба считала Картавцева придурошным. От Игната можно было ожидать всё и сразу: слёзы мгновенно сменялись приступом бешенства, глубокая грусть спонтанно перетекала в первобытное гиканье. В старших классах до мальчишки допетрило, что он белая ворона, только на сочувствие к другим отщепенцам это открытие его не сподвигло. В издёвках над безответными Игнат перещеголял заядлых хулиганов, пробивая дно хамством и гадким поведением (доставалось даже учителям, хоть раз показывавшим слабину). Исполнял он гнилые выходки с феноменальной энергичностью и звериной жестокостью. Правда, лидеры школы ни бить, ни козлить его от этого меньше не стали.

– Прусь я, значит, в шарагу физ-ру отрабатывать, а боров усатый вываливает, мол, он занят! Чем занят может быть недотырок тупой? Я ему так и сказал, что он мразота! – бурно делился фантазиями сутулый парнишка, широко вышагивая паукообразными конечностями по щербатой обочине.

Поспелова, недовольная его компанией, слушала бахвальство да брехни вполуха. Наобщавшись вволю с такими крутыми собеседниками, как умные, сметливые Ибрагимовы, бывалый Денис да интересный Овчинников, она не могла воспринимать с серьёзным, или хотя бы с нейтральным лицом болтовню пыжившегося Игната, который в её глазах выглядел непроходимым болваном.

От нёсшего пургу ровесника, пендрившегося изо всех сил, не укрылось её пренебрежительное равнодушие. Картавцев считал Любу существом ничтожным, ниже себя, поэтому, будучи товарищем заурядным, но амбициозным, нрава трусливого да мелочного, обиделся и решил отыграться.

– Кто та уродливая старуха, что на прошлой неделе беседку в твоём дворе красила?

Школьница, поморщившись, сначала не поняла, о ком речь, а потом обалдела:

– Это моя мама. Не называй её так!

– Как?! Старпёрша, да? Гы-гы! Чего твоя мамашка такая бабка, а? – вращая выпученными злыми глазами, Игнат скалился во весь свой нелепо широкий рот.

Шокированная его дурным поведением и хамством, Поспелова недоумевала. Игнат скрючился и передразнил состояние одноклассницы.

– Чего таращишься, кривобокая?! Фу, косорылая! Кому ты нужна, макака облезлая?

«Вот идиот!» – удручённо вздохнула сверстница, решив, что отвечать в подобном духе и опускаться до его уровня чести много.

Зашуршали шины от торможения об асфальт. Ибрагимов развернул руль велосипеда ей навстречу и улыбнулся:

– Привет, Люба!

– Привет, Имир! – мило ответила она.

Выпав в осадок, Картавцев ещё больше скрючился и застыл с корявой улыбкой на лице, не успевшей исчезнуть при появлении школьной звезды. Он опасливо переводил вопрошающий взгляд с тихони на цыгана – и обратно.

Повисло давящее, но весьма красноречивое молчание. Отличник свысока смерил Игната холодным небрежным взором, в котором отчётливо читалась короткая, не допускающая возражений фраза: «Пошёл вон!»

Чудак из 10 «А» трусливо улыбнулся, услужливо согнулся в коленях и, пятясь задом, обошёл парочку кругом. Девушка только и видела, как неказистое тело одноклассника, покачиваясь из стороны в сторону, спешно удаляется, уменьшаясь в размерах.

– Ты меня спас уже дважды! – заметила довольная Люба.

Имир усмехнулся, кивнул в сторону Игната, растворившегося вдалеке:

– Напрягал?

– Мягко сказано!

Подростки продолжили путь вместе. Юноша медленно катился рядом, виртуозно держа равновесие. Поспелова восхищалась его грацией и мастерством: она бы уже точно успела грохнуться с велика, если б так же отпустила руль.

– Ну что ж, мне приятно быть полезным! Ехал по своим делам, а встретил тебя. Вот, остановился, решил поболтать… Давно не виделись!

Люба смутилась, вспомнив некстати Натальины слова о его чувствах.

– А первый раз когда я тебя успел спасти? – поинтересовался отличник.

– В воскресенье. – Попутчица собралась с духом, выбросив неудобное смущение за борт. – Меня чуть Сэро маме с потрохами не выдал! Думала, ещё чуть-чуть, и он вывалит ей про все наши прогулки…

– Ах-ха-ха! Брат любит провокации, а ты ему поверила. На что Сэро и рассчитывал. Не парься, Люба! Он бы тебя не выдал!

– Очень сомневаюсь!

– Ваша ссора значения не имеет. Сэро секреты хорошо хранит, – заверил её брюнет. – Хочешь, за тобой на днях зайду: прогуляемся в общей компании? Там все будут: Илья, Ден, Ната, Лена, Паша…

– А брат твой? – перебила девушка, напряжённо поглядывая на него.

– Будет. Люба, нет смысла избегать общения со мной и другими ребятами только потому, что не общаешься с Сэро. Тебе никто ничего плохого не сделал, в том числе, и он.

– А я и не избегаю!

– Само собой, – с иронией согласился отличник.

– Хочешь сказать, мне помириться с ним пора? – нахмурилась школьница и резко остановилась.

Ибрагимов затормозил следом.

– А что мешает?

– То, что Сэро у реки мне наговорил! Ты же не просто так разговор завёл, правда? Что тебе будет с того, если мы помиримся? Не хочешь ли ты, Имир, узнать, надо ли мне это? Зачем оно мне?

Имир спокойно посмотрел на ровесницу.

– Ну так расскажи, надо тебе это или нет, Люба.

– Вроде, надо, из чистой выгоды: Сэро во врагах мне не нужен, и я уже за месяц нашей ссоры поняла, что он вредный и мстительный. Но примирение для меня унизительно! Получается, я докажу Сэро, что ему может сойти с рук любая выходка и все те слова, что он мне наговорил! Считаешь, что твой братик ничего плохого не сделал? Ещё на мою голову его действий не хватало! Почему он со мной общался? Сам же выдал на Набережной, что я нафиг никому не сдалась, в отличие от Алины Мстиславовны и её лифчиков!

– У него с англичанкой ничего не было. Это просто чьи-то пошлые фантазии, – попробовал заступиться за брата школьник.

– Да что ты?! – не на шутку разошлась тихоня. – Сэро заявил, что очень даже было, и опозорил он её чисто смеха ради! Расписывал в красках, не переживая о моих чувствах! Мол, Поспелова, твоё место с краю, заткнись и знай свой шесток, потому что ни один вменяемый пацан на тебя не западёт!

«Чёрт, Сэро, нафига?!» – оторопело вздохнул близнец, закатив глаза.

– Люба, я не в силах объяснить поступки брата. Пусть Сэро сам тебе рассказывает, с какой целью наврал и зачем обидел. Извиняться за него я тоже не буду. Но нам всем тебя не хватает, в том числе, и ему.

– Пусть подходит тогда первый!.. Не юли, Имир! Ты же подъехал не просто так: помирить нас хочешь?

– Если и так, то что?

– Да ничего! Сэро то, Сэро сё… Слишком много возни вокруг него! Как будто мне есть до него дело! С чего ты решил, что я с ним вообще когда-либо дружить хотела?! А если нет?!

– Люба, остынь! Я не навязываю тебе брата, просто предложил прогуляться вместе с компанией.

Разгорячённая всплывшей обидой, старшеклассница задумалась. А потом выдала такое, о чём потом долгие годы вспоминала с тоскливой улыбкой, удивляясь своей спонтанной храбрости.

– Мои родители сегодня в Краснодар уехали…

– Вот как? По какому поводу? – с любопытством прищурился юноша.

– Тётка неожиданно померла. Жена маминого старшего брата. Мы с ними не общались толком, но родители, узнав, сразу решили поехать, чтобы поддержать дядьку, отдать память.

– Ясно. Всё кто-то у вас мрёт и мрёт, – заметил парень.

– Ну, я тут не при чём! Не ко мне вопрос! – чопорно фыркнула школьница.

– Это понятно, – улыбнулся собеседник. – Тем более с нами погулять сегодня тебе надо!

– Не хочу! – с вызовом ответила девушка. – Лучше ты ко мне приходи.

Ибрагимов задумался.

– Хорошо, позвоню Дену и передам Сэро, если разрешишь.

– Не разрешаю! Не хочу видеть ни твоего брата, ни Дениса, – глядя, как отличник внимательно слушает её, тихоня вдруг выпалила, сама от себя не ожидав: – Я жду в гости тебя одного.

От удивления брови Имира резко подпрыгнули вверх. Он заморгал, поморщился, видимо, думая, что ослышался, а затем вперился испытывающе ей в лицо.

«Что ты мелешь, Люба?! Как ты до такого вообще додумалась?! Наташа наврала, как пить дать, а ты уши развесила! Он тебя сейчас прибьёт, курам на смех пустит! Мамочки-и-и-и!» – покраснев от стыда до корней волос, старшеклассница боялась не то что отвести взгляд от чёрных глаз ровесника, но даже моргнуть, пошевелиться, кляня вдоль и поперёк свой неумный язык за бесконтрольную болтливость.

Неосознанно подавшись вперёд, Имир навис над испуганной приятельницей, накренившись вместе с велосипедом. Гляделки продолжались. Многозначительное молчание повисло в воздухе, потрескивая крошечными зарядами между неловкостью одного и напряжением другой.

– Меня одного ждёшь? – вдруг медленно повторил смутившийся юноша последнюю фразу тихони, решив удостовериться в твёрдости её намерений.

– Только тебя, – заверила она, широко распахнув с перепугу серые глаза.

«Заткнись, дура! Извинись и забери слова обратно!» – истерил внутренний голос, но язык продолжал исполнять своё.

– Почему бы не поболтать один на один о всяком разном за кружкой чая с малиновым вареньем? Нам же есть что друг другу рассказать, верно? – смело произнесла пунцовая Люба, так и не понимая от ужаса, что ею сейчас движет.

– Верно. – Брюнет улыбнулся, взяв себя в руки. Старшеклассница услышала в его голосе грустные нотки. – Хорошо, Люба! Приглашение принимается. Я приду. Один. Что принести к столу?

– К столу? – не поняла Поспелова, убитая наповал его согласием.

– С пустыми руками в гости не ходят, – пояснил парень, всё ещё нависая над ней. На его красивом лице заиграла интрига, смешанная с азартом. – Что вкусного купить? Может быть, торт?

– Торт? – как попугай, глупо переспросила тихоня и нервно облизала губы.

– Торт, – констатировал Имир, загадочно улыбнувшись. Любу затрясло. – Белый крем, розочки…

– Что?

– Ты в детстве на днюхах такой хотела?.. Мне Ден рассказал. Найти тебе похожий торт?

– Найди, – еле выдавила она, чувствуя, что рот немеет, а по телу начинает гулять мелкая дрожь.

– Договорились! К восьми подойду, – подвёл итог отличник, поднял запястье и взглянул на часы: – Пять вечера уже. У меня осталось не так много времени, да и мы почти подошли к переулку. Здесь и расстанемся. До встречи, Люба!

«Тебе хана». Поспелова, застыв столбом, глазела, как Имир ловко сел на велосипед, разогнался и мигом исчез за видневшимся вдалеке поворотом.