Скрючившись на кровати в позе новорождённого, школьница, не помня себя от обиды, унижения и злости, захлёбывалась от слёз, что щипали лицо. Она устала за последнее время. Очень устала.

После ссоры с Ибрагимовым утекло почти с месяц, за дни которого девчонка, казалось, прошла несколько этажей ада. После размолвки с цыганом все вокруг будто почувствовали запах свежей крови и решили полакомиться.

Жваник и Сысоев словно с цепи сорвались. Свита Тимона под его молчаливое одобрение повадилась вновь выкрикивать гадости, толкаться и настраивать ребят против неё. Такие выступления были редки, но метки: воплощались неожиданно, с апломбом, чем выбивали школьницу из колеи. На днях подпевалы, стоя в коридоре, зная, что Поспелова слышит, сочиняли пошлые оскорбительные анекдоты с её участием. А вчера неразлучные дружбаны пихнули тихоню возле столовой на огромный мусорный бак. Он, упав, покатился боком, рассыпав объедки, обрывки жирных пакетов и другие пищевые отходы.

– Чего насвинячила?! – гавкнула на Любу появившаяся из ниоткуда дородная уборщица. – Подметай давай!

– Я не специально! Меня толкнули! – испуганно оправдывалась десятиклассница, вжавшись в стенку.

Техничка прекрасно об этом знала, но наехать на здоровенных лбов-старшеклассников, ржущих в стороне, не решилась. Себе дороже. Обязать тоненькую нерешительную девчонку куда удобнее.

– Ага, конечно! Лупы закатит и прёт не глядя! Веник в зубы и убирай!

Поспелова хотела было нахамить в ответку, но почему-то не нашла слов. Все её задиристое нутро, когда-то проснувшееся под влиянием Ибрагимова, будто застыло, протухло и стыдливо спряталось. Тихоня, проглотив несправедливую претензию, пошла в подсобку, взяла веник с совком и, мешаясь посреди то заходившей, то выходившей из столовой толпы, принялась убирать сор.

Школьники сновали мимо, распихивая ногами банановые шкурки, огрызки яблок и комки вырванных из тетрадей листков. Люба злилась, заметала объедки, ворча под нос из-за своего унизительного положения. Десятиклассница чуяла, что рано или поздно столкнётся с тем, кому в данный момент попасться на глаза с веником и совком посреди мусора точно не хотела. Тихоня надеялась, что пронесёт, что парень, возможно, не придёт в столовую или просто её не заметит. И всё же, стремясь побыстрее справиться с уборкой да исчезнуть подальше, в запале раздражённой суеты она почувствовала приближение Сэро интуитивно, до того как унюхала запах знакомого парфюма и узнала подошедшие сзади джинсы с кроссовками.

– Некоторых может украсить только метла со шваброй. Весь потенциал налицо, – едко усмехнулся повеса, притормозив возле неё. Рядом громко рассмеялась какая-то девица, оценив подкол по достоинству.

Люба разогнулась, выпрямилась и хмуро посмотрела на бывшего приятеля в упор. Тот насмешливо оглядел её, с показным равнодушием, будто чужого, совсем незнакомого человека, а потом ехидно добавил:

– Сразу видно, на большее не способна. Мусорка тебе идёт, чудо рафинированное!

«А тебе пойдут к лицу небо в клетку да рубашка в полоску! – в ответку подумала Поспелова, проводив Ибрагимова и его компанию угрюмым взглядом. – Кажется, я нажила врага похлеще Степанченко. Как долго ждать, когда Сэро перейдёт к тяжёлой артиллерии?»

Люба поморщилась, избавившись от обидного воспоминания, всхлипнула, вытащила из-под подушки платок и шумно высморкалась. В коридоре послышались тяжёлые шаги. Девочка насторожилась, быстро вытерла слёзы. «Мама ходит! Папу всегда еле слышно».

Скрипнула дверь в веранду. Шарканье калош о деревянный пол, снова скрип входной двери, но уже закрывавшейся снаружи. Женщина ушла во двор. «Фух, мимо! – Девочка облегчённо прикрыла красные от длительного плача глаза, вытянулась на кровати. – Если опять сцеплюсь, то боюсь, она меня раздавит… Впрочем, уже неважно! Юлить больше не для чего, лгать и строить паиньку – тем более. Живём по старой памяти».

Старшекласснице хотелось, чтобы после ссоры с Ибрагимовым сгорели все мосты, связывавшие их вместе. Ещё хотелось стать сильной и самодостаточной без его помощи. Но когда первые приступы лютой злости к Сэро стали тише и мягче, девочка признала, что чувствует себя крайне одинокой и уязвимой. Решив, что без черноглазого красавца ни на что не способна, Поспелова рвала и метала, не подозревая, что, в конечном итоге, уничтожает то, что создала сама же из собственной смекалки и наития.

Искалеченная, уязвлённая, разочарованная в себе и в окружающем мире – во всём, во что решилась вдруг поверить, разбитая, потерянная и беспомощная, девочка, защищаясь, притворялась в школе каменной статуей. А дома, забыв об осторожности, потратив последние силы на школьный образ непробиваемой девы, оголяла душу, надеясь в родных стенах залечить полученные раны. Десятиклассница, тратя внутреннюю энергию на подпитывание ненависти к Сэро да к его прошлому влиянию на себя, будто вдруг поглупела, напрочь позабыв, что на Солнечном 27 расслабляться ещё более опасно, чем в старшей школе № 7. Потому что о таких важных вещах, как чуткость и искренняя поддержка близких, никто в семействе Поспеловых толком не задумывался.

Тихоня опять скрутилась улиткой, поджала ноги и горестно шмыгнула носом, не желая воскрешать в голове причину ссоры с Александрой Григорьевной. Но причина слишком долго копила яд, собирала обидные слова и действия в один огромный запутанный клубок, чтобы позволить девочке игнорировать себя.

Клубок показался в израненной душе с неделю назад, когда мать и дочь пошли в гости.

– Дочура, зови давай!

– Тётя Поля! – закричала старшеклассница, чтобы их услышали и вышли встретить, хоть и категорически не любила горланить. «Не могли звонок в калитке сделать, блин!»

– Ой, кошмар! Фу ты Господи! – поморщилась товарный кассир. – Какой у тебя грубый голос! Батюшки мои! Разве может быть у девочки такой басище?!

Люба смутилась, покраснела, чувствуя себя под неприязненным косым взглядом матери убогой пародией на человека, и позвала тётку ещё раз.

– Боже-боже! – опять запричитала Григорьевна. – Позор какой! Перед людьми стыдно! Ни грамма нежности в тебе нет! Как мужичка на пастбище горло дерёшь!

Растерявшись от «комплиментов», униженная девочка стыдливо отвернулась. Высокая калитка грохнула, засов отперли, и в щель выглянула Полина, троюродная сестра Шуры.

Старшая Поспелова приволокла к родственнице припасённый рулон хлопковой ткани, чтобы та пошила ей несколько комплектов постельного белья. Женщины, пока школьница разворачивала полотно, обильно судачили. Обе давно друг друга не видели, но любовью взаимной не страдали. Сколько Люба помнила, и мать, и Полина неявно соперничали и при встрече стремились одержать победу друг над другом в любой неважной фигне. Каждая сестра желала поумничать, показать другой, что больше осведомлена в тайнах городка, что чаще вхожа в чужие дома по знакомствам, что обеспечена лучшими связями, нежели кто-либо вообще может мечтать.

– Какая у тебя Люба тощая, посмотри-ка! – отвлеклась от сплетен тётя Поля и пихнула сестру локтем в бок. – Костлявая, как Кощей! Будто из концлагеря сбежала! Что, Шура, на хлебе и воде дочь держишь?

– Глупости не пори! – огрызнулась мама. – Она просто худая! Для её возраста самое то!

– Да уж, вижу, – скривилась тётка. – Ты-то в её годы была кровь с молоком, пышная что спереди, что сзади… Все парни заглядывались!

– Да, было дело! – гордо подбоченилась старшая Поспелова. – Женихов много увивалось! Толпами по-над забором стояли! Жаль, на Любу никто не смотрит. Букетик бы кто подбросил!

Десятиклассница растерялась, не в силах пошевелиться. Показная жалость матери ранила больнее, чем попрёки и оскорбления. Стареющие родственницы в упор не заметили, как вытянулось лицо подростка, и продолжили рассусоливать.

– Так откорми девчонку, чтобы парни заинтересовались! – засмеялась Полина и принялась разглядывать школьницу: – Люба, а ну-ка, убери ткань! Встань ровно! Вот! Смотри, Шура! Коленки острые, торчат: за такие мальчику и взяться страшно. Белая она у тебя, как стена, хоть бы румянец где на щеках проступил… И ноги кривые, что ли!

– Есть немного! – пригляделась Григорьевна.

– Юбку подлиньше купи, чтоб спрятать! – тётя Поля продолжала бесцеремонно сверлить племянницу взглядом. – Губы ещё бесформенные, чересчур толстые!

– Губошлёпа. Вся в отца, – вздохнула товарный кассир. – Ничего! Что есть – то есть. Можно и такую выдать как-нибудь замуж!

– Откорми хотя бы! – фыркнула надменно хозяйка. – Вдруг кому и приглянётся. Не красавица, конечно, да и недостаток этот… Голову ты, Люба, всё же на боку держишь!

– Да устала я ругаться! – виновато оправдывалась Шура. – Хоть в лоб, хоть по лбу – всё едино! Не слышит, настырная!

– Тётя Поля! – резко перебила женщин школьница. – Где туалет?!

– Вон туда иди! – махнула рукой тётка. – Потом направо…

Девочка бросила на пол ткань и, едва сдерживаясь, вылетела вон из помещения.

– Обиделась что ли? – донеслось ей в спину удивление родни. – Так кто ж на правду обижается? Дурной ребёнок! Ей дело советуют, а она…

Едва дверь в туалет закрылась, старшеклассница, огорчённо взглянув в зеркало, беззвучно разрыдалась. Всхлипы душили, рот разевался в немом крике, слёзы градом стучали по краю фаянсовой раковины. Успокоившись, тихоня долго, не моргая, пялилась на отражение, а затем столько же руками трогала своё лицо, раздвигала пальцами веки, поднимала брови, тянула за щёки, поджимала губы, стараясь превратить их в тоненькую ниточку.

Вышла из туалета Люба совершенно спокойная, не сказав ни слова ни матери, ни родственнице, которые, к счастью, сделали вид, будто и не заметили её отсутствия. Предъявить Александре, что её комментарии насчёт внешности уже давно больно ранят, девочка не захотела, решив оставить всё, как есть. Но всё оставаться, как раньше, совсем не хотело, и клубок продолжал расти.

Всю неделю после похода к тётке товарного кассира тянуло на словоблудие. Видимо, разбередились старые раны, и женщина, желая выговориться, находила дочку во всяком уголке № 27, подсаживалась и под любым предлогом начинала монолог. Люба, скрепя сердце, молчала, а мама, не замечая, как всегда, настроений родной кровинки, вдохновенно, захлёбываясь от воспоминаний, рассказывала. Как в начале карьеры высокопоставленные начальники забрасывали Шуру вниманием и дорогими подарками, как один влюблённый чиновник пришёл к Василию и потребовал отдать ему красивую жену, как все соседи в маминой юности наперебой мечтали о хорошенькой невестке для своих сыновей, а соперницы пытались безуспешно пакостить. Десятиклассница в мыслях сопоставляла свою юность и мамину, ощущая, как желчная горечь ядовито разъедает последние остатки того сознания, что ещё позволяло тихоне быть нежным, верящим в прекрасное далёко существом, чистым от злобы.

Спустя неделю восторженно-умопомрачительных изливаний Александры об ушедшем безвозвратно счастливом прошлом с горой поклонников, цветов и дорогих подарков Любу всё же прорвало. Тихоня как раз убиралась в зале: стирала пыль с подоконников, пока мать, подперев постаревшее лицо рукой, сидя на диване, вовсю разглагольствовала:

– … и он прикатил на велосипеде с огромной охапкой пионов! Представляешь?!.. Всю клумбу Костомаровых ободрал ради меня (Костомариха старая тогда та-а-а-ак ругалась!). Мы поехали к опушке леса, спрятались под деревьями и долго-долго целовались! Ах! – Товарный кассир мечтательно прикрыла глаза и от удовольствия причмокнула губами.

– Мама! – грубо оборвала девушка развоспоминавшуюся женщину, закатившую блаженные очи. – А на кой ляд ты мне постоянно всю эту херню в уши льёшь?!

Родительница огорошилась, не успев отойти от сладких грёз о прошлом.

– Как зачем?!.. Делюсь просто с тобой… С кем мне ещё делиться?

Школьница бросила тряпку в таз.

– И нафиг мне оно надо – слушать твои похождения, а?

– Ты же моя дочь! Ближе у меня никого нет. Вот и рассказываю. Если неприятно, так бы и сказала!

– Неприятно. Теперь говорю. – Люба отжала тряпку, повесила на край таза и взялась за веник.

Старшая Поспелова обиделась, что единственный на протяжении пятнадцати лет слушатель вдруг отказался выполнять обозначенную ему роль.

– Ну, знаешь ли, не мои трудности, что ты завидуешь! Не моя вина, что к тебе, дочь, никто не ходит и не заглядывается! Что я под окнами толпу твоих поклонников не вижу… Нечего кривиться! Посмотри-ка, в лице поменялась! Училась бы у меня, так нет! Слушать не хочешь, корчишься от зависти! Не раз говорила тебе, что…

– … я кривошея, некрасивая, губошлёпа тощая, коленки острые, ноги кривые! – рявкнула отпрыск. – И много ещё чего! Я всё помню. Но зачем ты, если считаешь меня таким уродцем, постоянно балаболишь со счастливой ряхой обо всех своих похождениях? Чтобы я порадовалась, да? Не хочу. Тошнит! Ты ненавидишь отца, а ещё не можешь оставить в покое всё, что было до замужества. Пенсия подпирает, а никак не угомонишься! Хватит меня грузить! Неинтересно! У меня есть своя жизнь!

– Жизнь! – фыркнула Шура и отвернулась. – Жизнью это и не назовёшь…

Мама ударила в самое больное место. Люба зло скривилась. Плечи ссутулились, спина сгорбилась, колени согнулись. Красивая тоненькая девушка в порыве ненависти и гнева моментом превратилась в скрюченного карлика.

– Не потому ли, что с тобой живу?! – ядовито выплюнула школьница. – Да лучше бы мне не родиться, чем существовать под одной крышей с такой плохой матерью, как ты!.. Лучше бы ты меня в детдом сдала! Может быть, и жизнь никчёмная без твоего присутствия поприятнее оказалась!

Александра побелела, подскочила от возмущения с дивана и заорала:

– Ах ты ж дрянь неблагодарная! Кормлю-пою, одеваю, уму-разуму учу, а ты на добро жестокостью отвечаешь?!.. В конец зажралась на родительских харчах, стерва подзаборная! Ссыкуха бесхребетная, как поганый язык вообще повернулся?!.. Поломойки кусок! Мразота паскудная! Шваль портовская!.. Весь дом сыну оставлю, а тебя по миру пущу, свинья бессердечная! Бесполезное отродье! Да кому ты нужна, скотинушка с бараньими глазами?!.. Ни рожи, ни кожи!.. Я из шкуры вон лезу, чтоб дуру пристроить! Думаешь, легко, когда вокруг столько красивых дивчат?!.. Ум бы был – так и его нет!.. Не отличница, не красавица, ни воспитания, ни талантов! Ещё и ерепенится, мать слушать не хочет! Кишка тонка, дубина ты стоеросовая!!!

На крик жены из своей спальни пришёл Василий Михайлович и встал на пороге. Девочка не обратила никакого внимания на отца. Она ещё больше скрючилась, будто приготовилась для рывка. Личико исказилось уродливой гримасой – от юной девичьей красоты в нём не осталось и намёка.

– Да пошла ты нахер, ведьма старая! Вместе со своим поганым домом, который у меня уже в печёнках сидит! Задолбала угрожать этой халупой! Сколько помню, всё взорвать обещаешь! Подорви уже всем соседям на радость! Хватит! Тоже мне, королева английская! Передаёт говно-трон по наследству! Срать я хотела! Из-за этой хаты у меня одни проблемы в школе! Мне оно только на руку: с тобой жить под одной крышей давно не хочу и не буду! Мымра ты грёбаная! Подыхай под старость лет одна! Затрахала своими баснями про слюнявых поклонников и озабоченных начальников, что лезли к тебе, как мухи на гавно! Я эту дребедень, слушая из года в год, наизусть выучила!.. Тебе чхать на всех: на меня, на папу, на брата, на Лену! Постоянно врёшь, преследуешь свои цели и делаешь всё только для себя! Если знаешь, что я – стрёмный выродок и нафиг никому не впёрлась – зачем пускаешь возле меня свои маразматические слюни о былых популярности и успехе?!.. Зачем?!!!.. Молчишь, да? Грымза! Зато я знаю ответ: тебе нравится использовать меня как помойную яму, лить в меня всё своё дерьмо и лить! Только знаешь что?!.. Помойная яма не бездонная, а вот твоё дерьмо бесконечное! Я устала! И быть твоей дочерью не желаю! Избавь меня от такого «удовольствия»!

Григорьевна, прерывисто дыша, растеряла все слова. Такой свою Любу она видела впервые и оказалась совершенно неподготовленной.

– Что ты несёшь, полудурошная?!.. Какая муха тебя укусила?.. Василь, скажи ей!

– Да мне и сказать-то нечего, – чуть помедлив, ответил Поспелов. – Я тебя предупреждал не раз, Шура, что всё когда-то возвращается. Что все замахи, оскорбления, ремни и крапива рано или поздно обернутся против тебя. Ты мне в ответ говорила, что я дурак, а ты воспитываешь. Вот и поспели плоды твоего воспитания! Дочь выучила манеру назубок и вернула её сторицей.

– Да вы сговорились! – взвизгнув, подпрыгнула мать.

Люба вдруг почувствовала, что силы её покинули. Гнев отхлынул, уступив место желанию расплакаться. Ноги расхотели держать тело. Девочка отбросила веник, сгорбленная, с опущенной головой, медленно переступая, дошла до двери в коридор и молча вышла. Не успев зайти в комнату, подросток услышала, как Василий добавил:

– Это только начало, Саша. Люба слишком долго молчала. Шурик в её годы уже из дома сбегал! Дальше будет ещё хуже. Прекрати кидаться на неё и оскорблять.

– Как воспитывать начнёшь, тогда и умничай! – огрызнулась товарный кассир.

Люба шустро нырнула за дверь, залезла на кровать, накрылась одеялом и разрыдалась.

Мать решилась зайти к дочери поздно вечером. Девочка отвлеклась от уроков и посмотрела на неё.

– Я не хотела тебя обидеть, – заговорила Александра, опёршись на изножье. – Конечно, ты очень красивая девочка…

– Чё надо?! – прервала её школьница, не поворачиваясь, поджав губы.

– Хотела сказать, что желаю тебе добра и стараюсь научить всему, что знаю…

– Всё, что ты знаешь, это рассказывать, что я не получилась, да ещё и обсуждаешь это со всеми подряд.

– Не обсуждала я никогда!

– Серьёзно?!.. Ни с бабками, что шляются к нам от безделья, языками почесать, ни с жирной тёткой Полиной, которую сама же ненавидишь!

– Ой, нашла на кого обращать внимание! На Полину! Я просто поддакнула, иначе она бы пошить постельное отказалась!

– То есть ты продалась за комплект, разрешив тётке облить дочь грязью?!

Товарный кассир стушевалась. Люба, поняв всё, отвернулась.

– Закончу этот год, заберу документы из школы и уеду отсюда. С меня хватит. Устала от оскорблений и попрёков. Под забором ли спать буду или с бомжами в обнимку – тебя не касается. Жить в этом доме я не хочу. Даром не нужен, потому что поперёк горла стоит. В наш город тоже никогда не вернусь. Нет здесь для меня ничего ни приятного, ни доброго. Больше ко мне не подходи. Если, конечно, поругаться не хочешь.

– И на кого ж ты меня оставишь?! – громко всхлипнула мать.

– На тебя саму.

– Доченька! Милая!!! – заголосила женщина, сделав два страдальческих шага в сторону учебного стола. – И не жалко тебе меня?! Разве можно так?! Ну глупая я, неграмотная! Грешно злиться на мать неразумную! Хотелось, чтобы ты знала свои недостатки и умело прятала их! Желала я тебя на своих ошибках научить! Веришь, меня столько раз подружки да тётки с сёстрами подставляли: лапши на уши навешают, правду не скажут, я куплю одёжку, а потом курой ощипанной на смех людям по станице хожу! Мать – на то и мать, чтобы защищать и любить, родненькая моя!

Григорьевна опустилась на колени возле стула, обняла ноги девочки и, расплакавшись, заголосила.

Люба растерялась, не зная, как поступить. Мать горестно рыдала, вытирая лицо об юбку подростка, и тихоня не выдержала. Погладила родительницу по голове, приговаривая:

– Ну что ты, мамулечка, успокойся! Всё будет хорошо! Знаю, что желаешь мне только добра! Извини за всё, что я наговорила в зале. Мне так жаль… Я тебя очень сильно люблю!

Женщина приподняла мокрое от слёз, раскрасневшееся лицо:

– Ты же меня не бросишь, верно?

Старшеклассница задумалась, прикусив губу, потом всё же ответила:

– Не брошу.

– Ну и Слава Богу! Все, милая, в семьях ругаются! Бывает. Прощать надо уметь, и всё образуется! Семья нужна, чтобы было куда вернуться, понимаешь?

Уже позже, когда наплакавшаяся и наговорившаяся вволю Александра ушла из комнаты, Люба ненароком сообразила, что извинений от матери в свой адрес она так и не услышала.