Ни один Ибрагимов, ни второй за ночь так уснуть и не смогли. Пока серый от бессонницы Сэро, нервничая, доставал деньги из потайных закромов, Имир собрался, оделся, с горем пополам впихнул в себя чай и уже в семь утра крутил на баранке домашний номер классрука.

– Слушаю! – раздался в потрескивавшей трубке бодрый бас учителя.

– Доброе утро, Валерий Леонидович! Это Имир, – вполголоса, осторожно, косясь по сторонам, чтобы другие домашние не словили суть разговора, произносил он. – Извините за ранний звонок. Я по поводу нашего с Вами вчерашнего телефонного разговора.

– Я так и понял. Говори, сынок.

– Сэро в упор всё отрицает. Я знаю своего брата и верю ему.

– Я тоже верю, Имир, – послышалось с другого конца провода. – Твой брат, безусловно, ещё тот разгильдяй и баламут, но это даже для него – перебор!

– Поэтому и звоню Вам. Больше некому довериться! Валерий Леонидович, Вы же знаете, что мы приезжие цыгане…

– Конечно!

– У Алины Мстиславовны кто-то сидит в удобном кожаном кресле, повыше, чем у директора. Она сможет выкрутиться. Уже выкрутилась, думаю. А Сэро – не сможет. Потому что, как Вы сказали, разгильдяй, а ещё и потому, что цыган. Мне больно думать, что мою семью измарают в помоях ни за что. Одна Валентина Борисовна чего стоит!

– Понимаю, Имир. Что от меня требуется?

– Помощь, Валерий Леонидович! Помогите, пожалуйста, мне и брату! Мама и папа ещё ничего не знают. Это их убьёт. Прошу Вас, побудьте с Сэро у директора, а потом сделайте так, чтобы после «профилактической беседы» в кабинет к Николаю Семёновичу попал я и остался с ним один на один. – Парень выдержал паузу, а затем добавил: – Вы меня знаете, Валерий Леонидович! За мной не постоит.

– Конечно, знаю, золотой! – ответил всё понявший физрук. – Постараюсь сделать всё возможное, и даже больше. До встречи в школе!

– До встречи, – вежливо ответил Ибрагимов, повесил трубку и нервно выдохнул.

Стоя под высокой дверью в приёмную и ожидая приглашения войти, Имир всё думал и думал, но никак не мог взять в толк, как его умный, хитрый, расчётливый, смекалистый брат, запросто уворачивавшийся от цепких приставучих когтей бесцеремонных богатых клиенток Лалы, крутивший ровесницами как только ему вздумается, умудрился так нелепо попасться с учительницей иностранного языка.

«Куда подевались твои мозги, Сэро?.. Хотя, признаю, идея поставить англичанку перед окном со спущенной блузой неплоха. Только события развернулись совсем не так, как ожидалось. Всё, брат, пошло по звезде! Тебя, знаю, никогда не подбрасывало, если кто-нибудь, наивно уверовав в себя, решался тобой попользоваться, покомандовать. Но всё же… Как ты сейчас там, братишка, в директорской? Всё ли получается? Ты выкрутишься, я в тебя верю! Старая перечница, увидев то, что увидела, решила из мелкой интрижки сделать событие века. И всё лишь для того, чтобы получить свою престарелую порцию славы. Кто бы мог подумать, что тщедушное древнее пугало так разойдётся!»

Отличник хмыкнул, вспомнив, как в восьмом классе, дежуря по школе, заглядывал к девочкам во время трудов, чтобы взять список отсутствовавших, и подмечал между партами трясущуюся мельтешащую, шаркавшую тапками сгорбленную старушку: «Что за ветхое создание?!.. Ей уже лет так двадцать как на пенсию пора! Зачем тут бродит?»

Цыган с иронией усмехнулся, поднял взгляд и громко про себя выругался, увидев подошедшую к приёмной белую как мел Поспелову. Имир не представлял, какие ответы ему стоит давать, если старшеклассница заговорит, но она стояла в лихорадочном безмолвии, пока парень, силой воли угомонив свои мысли, подбирал слова.

Тут дверь на удачу наконец открылась, Имира впустили в святая святых – директорский кабинет – и оставили одного. Успев мельком словить взгляд выходившего вон близнеца, он понял, что тот оборонялся изо всех сил, сделал всё возможное, но этого было мало.

Отличник, присев к столу руководителя, не стал церемониться, ходить вокруг да около, а сразу перешёл к делу.

– Николай Семёнович, Вы знаете, зачем я здесь.

– Имир, я прекрасно знаю, что ты гордость школы, победитель олимпиад, идёшь на безусловную золотую медаль, – перебил школьника руководитель, устало сняв с переносицы очки. – Ты пример для подражания. Но не твой брат. Он, к сожалению…

– К сожалению, у него всего четыре тройки за первое полугодие, – перебил уже умник. – Он не сорвал с седьмого класса ни одного урока. Да, бывало, задирался и паясничал. Но есть ли на него с момента нашего появления в школе хоть одна докладная от учителей?

– Нет. Но на него жалуется Валентина Борисовна, и на тебя – тоже.

– Если бы Валентина Борисовна была менее предвзятой, ей бы жаловаться не пришлось. От других учителей докладные на моего брата получали? Устные жалобы?

– Да нет, – почесал переносицу Николай Семёнович.

– Регулярные прогулы уроков у брата есть?

Директор открыл лежавший перед ним классный журнал 10 «Д», нашёл раздел «Посещаемость» и вгляделся.

– Только дни по справкам. Есть единичные прогулы, но их немного. Ушёл с МХК в январе, с истории – в феврале…

– Как видите, Сэро – обычный. Как все. Какие к нему претензии?

– Его поймали…

– Кто поймал?.. Матрёна Кирилловна?.. Я бы поверил любому другому учителю, но только не ей. Матрёна Кирилловна без очков врезается в учащихся, спотыкается о малейшие выступы, а в столовой просит прочитать ей меню да рассказать, что за блюда на выставочном столе. Возможно, она увидела кого-то похожего. Сэро не стал бы связываться с тёткой вдвое старше его.

Николай Семёнович обречённо вздохнул, не желая сдаваться.

– Алина Мстиславовна призналась, что это был именно Сэро, и он к ней приставал.

– Устройте очную ставку в нашем 10 «Д», и Вы обнаружите, что Алина Мстиславовна не раз ставила двойки брату на пустом месте, а то и с урока выгоняла. Она предвзято к нему относится!

– Я это уже слышал от Валерия Леонидовича. Почему не пришли ваши родители, Имир? Вызывали их, а не тебя. Ты такой же несовершеннолетний, как и твой брат.

– Отец в пять утра вышел на смену. Подменить его некому. Зарплату на ж/д месяцами не платят, а если и платят, то гроши, вот люди работать и не хотят. Вы это и сами прекрасно знаете! В школе ведь происходит то же самое. На дополнительных, бывает, с горя поделится то один педагог, то другой… Мама одна тянет семью и работает за троих на рынке. Но на днях заболели младшие сестры, и, даже несмотря на помощь мою и брата, она выдохлась. Я не стал маму будить. У вас тоже есть дети и внуки. Думаю, моих родителей Вы поймёте.

– Понимаю конечно, – согласился руководитель. – Тем не менее Сэро отчисляется за…

– Но ещё не отчислен, верно? Документы не подготовлены. Да и на основании чего? Показаний престарелой полуслепой учительницы да педагога по английскому, взрослой женщины, пойманной с поличным на непристойном поведении? Правильная ли это стратегия, Николай Семёнович? – Имир хоть и волновался, но держался так, что выглядел в глазах директора хладнокровным человеком с каменным сердцем и стальной волей. – Наши родители, конечно, рано или поздно всё узнают. Новость разобьёт им сердце. Но потом мама и папа выслушают меня да Сэро и, для начала, напишут заявление в полицию, затем с жалобой сходят в районо, наткнутся там на родню Алины Мстиславовны, сделают выводы и стартанут в край. Тогда понесётся! К такому повороту событий Вы, Николай Семёнович, готовы?.. Вижу, что нет. А так и будет! Моя семья позора не примет и сдаваться не станет. Оно Вам надо?.. Уверен, Вы давно уже не видели в глаза хоть какой-то премии, да и зарплата вызывает желание плакать.

– Давай оставим мою зарплату в покое, – хмыкнул директор, решив, что разговор с наглым десятиклассником пора заканчивать.

– Вы копите на машину уже несколько лет, знаю, – быстро произнес юноша, видя, что почва поспела, и открыл рюкзак. – Сделайте так, чтобы мой брат в этой заварухе оказался не у дел и продолжил учиться.

Перед мужчиной на столе очутился разом его годовой заработок. Пожилой человек от неожиданности растерялся:

– Имир, это лишнее…

– Николай Семёнович, это нужное! – вполголоса парировал Ибрагимов. – Организуйте, чтобы Сэро оставили в покое. Как – не мне Вас учить.

Брюнет удвоил стопку, сверху положив ещё несколько пачек.

– Всё в Ваших руках. Вы можете отказаться сейчас из гордости. Первый вариант развития событий тоже в силе, и я Вам его уже расписал.

Директор посмотрел на внушительную пачку, а затем осторожно убрал её в ящик стола. Старшеклассник, поблагодарив про себя Бога, чуть улыбнулся.

– Хорошо, Имир. Будет по-твоему. Ты очень умный мальчик. Не по годам, так сказать!

– Какой есть! – пожал плечами школьник. – Рад, что мы поняли друг друга. Не смею Вас задерживать. Всего хорошего!

Едва Николай Семёнович успел моргнуть, как подросток уже испарился из кабинета.

Диалог тет-а-тет с Матрёной Кирилловной в мрачном холодном кабинете труда, пропахшем плесенью да затхлой старостью, дался Имиру куда проще.

«Бедные девочки! Сидят тут два урока подряд и нюхают бзду!» – с сочувствием подумал Ибрагимов и решил, что дышать носом в помещении не будет ни в коем случае.

Парень быстро пресёк визги пожилой учительницы, возомнившей о себе Бог весть что, почувствовавшей себя на гребне новостной волны, выложив перед ней четырёхмесячную зарплату вкупе с пенсией. Женщина было отвернула нос, но школьник легко сдаваться не собирался.

– Ваше право, Матрёна Кирилловна! Вижу, что Вы педагог, который уважает себя и свою репутацию. Можете взять деньги и потратить их так, как вздумается, забрав все свои слова про Сэро назад. А можете отказаться. Вы дама в возрасте, пожили на свете немало, себя оскорбить не позволите, понимаю! Но надо бы себя поберечь. Не ровен час – в люк открытый, идя по тёмной улочке, провалитесь, или вдруг ветка обломится на голову, или, не дай Боже, пьяный кто прицепится, не даст спокойно до родных хором дойти.

Трудовичка, встрепенувшись от услышанного, приподнялась на заскрипевшем стуле.

– Угрожаешь, что ли?!

– Никак нет! – буднично отозвался юноша, а затем продолжил тем же вкрадчивым тоном, коим перечислял дюжину возможных несчастий для одинокой бабушки, достав ещё одну пачку и положив поверх предыдущей: – Решайте сами. Я всего лишь за Вас волнуюсь! Жизнь – штука непредсказуемая. Ещё в пятницу Алина Мстиславовна гордо ходила по школе, а сегодня уволена. Неизвестно, что с Вами через пять минут случится, понимаете?.. Так как поступим?

Старушка нелепо моргнула пару раз, а затем открыла свою видавшую виды сумку да припрятала предложенные барыши на самое дно.

– Люблю понятливых людей! – усмехнулся старшеклассник, встал и пошёл к выходу. – Не болейте и берегите себя, Матрёна Кирилловна! И да, результат нашего договора не должен заставить меня ждать.

«Осталось самое неприятное, хоть и не трудное: отвечать на бесцеремонные вопросы всем любопытным ротозеям насчёт этой свары, пока Сэро в школе нет», – вздохнув, подумал Имир, закрыв дверь в кабинет труда и оказавшись в пустом полутёмном сыром коридоре восточного крыла. Парень прикрыл глаза, понимая, что после двух дней ухода за младшими, бессонной ночи да решения семейных проблем смертельно устал.

После окончания учебного дня Ибрагимов пошёл к ближайшей телефонной будке, набрал Москву и попросил старшего брата Арона найти антикварную коллекцию дагестанских ножей ручной работы, пару килограммов кускового бельгийского шоколада и отправить всё это посылкой на имя Валерия Леонидовича.

***

– Что-то Лена к нам давно не приходила! – тревожилась Александра Григорьевна, укутавшись потеплее в пушистую тёмно-серую шаль.

Девочка прекратила мести двор от застоявшегося зимнего сора, выровнялась и внимательно посмотрела на хозяйку.

– С Нового года нет и нет.

– Недавно ты же видела её, мам! Забыла, как просила сестру приютить приезжую с двумя детьми, работавшую у брата? Ту, что ни кола ни двора!

– Да там как-то некрасиво получилось, – замялась товарный кассир.

– То есть? – насторожилась Люба.

Женщина присела на высокую деревянную скамью под сенью грецкого ореха, что покрывал двор тенью даже в холодное время года, и, стыдясь быть откровенной, всё же поделилась:

– Да тётка ещё той лярвой оказалась! У Шурика кассу спёрла и часть товара, у Лены прожила с месяц, а заплатить не заплатила. Ни коммуналку, ни аренду. Там сумма-то была копеечная, грех не заплатить! Из шкафов покойной матери вещи да обрезы ткани покрала, хламу всякого по дому оставила! По станице молвят, что она много у кого вещей набрала да денег назанимала. Сбежала, в общем, непонятно куда, ищи теперь её, свищи…

Школьница, впечатлённая, охнула:

– Какая пакость! Как ужасно вышло, мама! Ты же сама «бедняжку» всем знакомым рекомендовала, просила, заступалась! Перед людьми неудобно!

– Ой, не то слово! – виновато промямлила Григорьевна, несмело взглянув на дочь. – Сходишь к Лене? Спросишь, чего к нам не ходит?

– Хорошо, схожу, – согласилась подросток. – Домету только двор. Надо бы извиниться за опус перед знакомыми, мам. Тётка-то сбежала, а подставилась ты!

Александра Григорьевна отвернулась, ничего не ответив.

К началу апреля стало неплохо пригревать. Люди из демисезонных курток да пальто переоделись в плащи и ветровки. Люба, шагая к сестре, щурясь от солнца, примечала на деревьях взбухшие почки, а на земле – клочки ярко-зелёной сочной молодой травы.

Двоюродная сестра жила на другом краю станицы, в районе автовокзала, и топать к ней надо было с добрый час. Та улица, где стоял дом Елены, была донельзя непроходимой: с глубокими колеями и огромными лужами со стоялой грязью, по плотности похожей на густую манную кашу. Когда-то эти места сильно затапливало, и жители за свои деньги вдоль дороги вырыли канал метров пять в глубину и ширину. Канал в любое время года был наполнен вонючей зелёной жижей, покрытой сверху пупырчатой склизлой гадостью, в которой радостно плодились тучи комаров, росли камыши да квакали лягухи. Тротуара не было. На весь квартал сообразили для себя мосты через канал только пара хозяев. Любе приходилось, проваливаясь в дорожные колеи, застревая в густом месиве луж, пачкаться по колено в грязи и её брызгах, портить обувь, добираться до ближайшего мостка, чтобы, перейдя, ещё больше извазюкаться в останках гнилой травы, не убранной родственницей-сиротой прошлой осенью по-над забором собственного дома.

– Чайник поставлю, – сказала сестра, пока девочка старалась отмыть полусапожки, да скрылась за дверью пристройки.

Люба огляделась: «Сразу видно, что наши семьи – родственные». В жилье Лены, как и на Солнечном № 27, не было ни ванны, ни кухни, ни туалета. Отхожее место стояло на отдалении, посередине огромного огорода, а кухня (точнее, стол для готовки и газовая плита) – в отдельной неотапливаемой пристройке. В ней же располагалась мрачная сырая каморка с краном, торчавшим из стены, да табуретом для тазика (здесь Лена мылась, предварительно грея холодное помещение по несколько часов теплом зажженных конфорок газовой печи).

Люба бы могла считать, что лет тридцать назад так было принято обустраивать на Кубани жильё, если бы не видела у других (у Чумака, например) грамотно оформленные зоны готовки и гигиены.

«Мама и дядя Толя, папа Лены, судя по обустройке хат, думали одной головой на двоих. Не зря же родные братец с сестрицей», – подвела итог тихоня и прошла вслед за родственницей, нёсшей закипевший чайник из пристройки в дом.

– Спёрла всё, что могла! – возмущалась сестра, делясь историей проживания «бедняжки с двумя детьми». – Представляешь, в мамином комоде и шкафу замки отвёрткой взломала и стащила всё ценное! Соболью шубку, кашемировые свитера, золото, костюмы из ангорской шерсти! Комнаты загадила до невозможности! Пол местами взбух, мочой воняет! Вот что это за пятно? Будто жопу вместо туалетной бумаги стеной вытерли!

Поспелова поморщилась.

– Лена, мне жаль. Думаю, мама не хотела…

Та, повернувшись, странно посмотрела на школьницу:

– Хочешь, скажу честно, как есть? Я задолбалась отбиваться от благотворительных идей тётушки! Вот стукнет ей моча в голову, что человек жизнью обиженный, что спасать надо, – и всё, баста! Не объяснишь, не пробьёшь! Я не хотела селить эту прошмандовку. А знаешь, почему? – Родственница гневно подбоченилась. – Потому что Григорьевна верит прохиндеям-шарлатанам, а потом ходит прячет глаза, что повелась на враньё! Комнаты разгребать после свиньи приходится мне, а не тёте Шуре! Видеть её не хочу!

– Я как раз по этому поводу и пришла, – вставила десятиклассница.

– Не пришла, а пинком отправили!

– Не преувеличивай. Мама просто попросила. Она переживает. Хочет тебя увидеть.

– Что ей надо?.. Огород засадить лишних рук не хватает?

Люба неопределённо пожала плечами, ничего не ответив.

– Ладно, зайду на неделе. Так и передай. Пей чай, ешь бутерброды. Зря я что ли колбасу резала?

«Что ей надо?» – повторила Поспелова, возвращаясь поздним вечером через тёмную станицу.

Сколько помнила Люба, сестра, приходя на Солнечный, затаривалась нехилыми баулами, а в карманах её непременно шелестело. Тихоню такое потребительство злило, и она не понимала, зачем мама привечает сиротку-переростка, хамившую направо да налево. А теперь перед подростком нежданно всплыли картины раннего детства, где родственница (до смерти родной матери) такой фамильярной не была. Иногда сестра забирала Любу из школы, игралась с ней, провожала домой, баловала сладостями и подарками. Поспеловой резко дошло, что грубость Лены имеет основания.

«Если мама так печётся о родной племяннице, то почему не настояла на дальнейшем обучении?.. Почему не гонит её на работу?»

«Потому что некого тогда будет эксплуатировать вдоль и поперёк, – вкрадчиво подсказал отрезвляющий внутренний голос. – Выполнять поручения, крутить сотни банок жаркими летними днями, тянуть генеральную уборку, белить курятник и вычищать свинарник… Думаешь, что одна пашешь, как папа Карло?.. Не-а. Не угадала! Матери выгодно привечать племянницу, подкармливать и подсовывать халявные бабки. Но бесплатный сыр в мышеловке, верно? Лена попадается на крючок и, скрипя зубами, не может отказать тётке в тяжёлой работе. Она променяла себя на подачки, а обиду выражает через грубость да разнос сплетен. Догадываешься, почему к вам родня не ходит? Потому что маман высасывает из гостей все соки: то достань, то выполни, сходи, договорись. И попробуй откажи! Проще к Поспеловым дорожку забыть, чем каждый раз влипать. Александра Григорьевна тоже платит сполна. За слепоту и глухоту к чужим чувствам всё же отвечать приходится».

Старшеклассница, остановившись в изумлении от прозрачности ответа, несколько раз сжала веки и потрясла головой. «Но мама делает всё это не со зла! Она переживает за Лену! Я же вижу!»

«Конечно, не со зла. Конечно, переживает. По-настоящему, – повторил собеседник у неё в голове и тут же добавил: – И всё равно продолжает делать то, что делает. Говорит одно, а поступает по-другому. Понимаешь?»

«Действительно, так и есть!» – ошарашенно согласилась подросток.

«А то! Зачем мне тебе врать?» – усмехнулся внутренний голос.

Люба узнала в тоне тайного собеседника знакомые глумливые ноты. Перед глазами всплыла белозубая нахальная улыбка и лукавые чёрные глаза. «Тьфу! Сэро, блин! Даже в голову прокрался и исподтишка со мной разговариваешь!» – вспыхнув от гнева, Поспелова встряхнулась и на запале прибавила скорость до родного дома.