Комната Любиного брата сразу свела гостей с ума. Восхищению подростков не было предела, когда они увидели огромный японский музыкальный центр с пятью мощными колонками, а в шкафу и комоде обнаружили полчища DVD-дисков и кассет. Мальчишки принялись изучать содержимое, и в помещении наступила почтительная тишина.

– Твой брат явно меломан! – с придыханием прошептал Сэро, вытаскивая один диск за другим, изучая перечень песен, а затем ставя на место. – Я бы здесь разрешил себя замуровать!

– Шурик действительно очень любит музыку, – ласково улыбнулась Люба. – Его запасы кассет и центр – единственное, что никогда не переезжает к новым сожительницам. Брат бережёт коллекцию как зеницу ока и постоянно пополняет. Он может купить кассету или диск ради одной песни, а затем записать сборник из мелодий, что к душе, и слушать без конца любимый набор в машине. Мне брат разрешает посещать комнату и слушать музыку столько, сколько хочется.

Имир нажал на кнопку. Музыкальный центр замигал разноцветными огнями, пожужжал диском в плеере. Дисплей поздоровался на английском с подростками и выбрал наугад номер записи. Из колонок полился отзвук баса и качественный переливающийся звук. Азиза запела про невезуху, которую гнала прочь из женской судьбы. Отличник усмехнулся, подмигнул приятелям, подёрнул элегантно плечами и начал танцевать, пластично двигаясь в такт. Сэро, расхохотавшись, щёлкнул пальцами и тоже заскользил в небольшом пространстве сквозь поток музыки.

Люба замерла. Она никогда раньше не видела вживую, как танцуют парни. Но даже не в этом было дело. Плавные движения близнецов – лёгкие покачивания бёдер, плеч, волны гибких рук, выверенные шаги – выдавали умелых танцоров. Поспелова любовалась, забывая дышать. Ибрагимовы танцевали, дурачась, минуты от силы три – и в этих минутах танца было столько чувственности и свободы, что школьница ощутила, будто пространство начинает скользить, размываться. Девичье тело обдало жаром, и ей захотелось срочно – здесь и сейчас – почувствовать себя так же легко и непринуждённо. Интуитивно тихоня поняла, что юношеское тело тоже может звать, посылать пикантные сигналы. У Сэро и Имира кайфовать получалось слишком хорошо. Никакой зажатости, никаких комплексов – только любовь к себе, своему телу и музыке.

Денис, прислонившись к шкафу, наблюдал за заворожённой Любой и улыбался. Он не впервой видел, как танцуют братья. Наблюдать девичье восхищение для Коробкина было отнюдь не в диковинку. Близнецы умели быть чувственными, и налипнуть на эту страстность тихой спокойной домашней девочке было проще пареной репы.

Песня закончилась. Имир протянул Любе руку.

– Станцуем?

Девочка хотела было отказать, но вместо этого вдруг прислушалась.

– Цепь гремит! Кто-то пришёл! Раз Туз не лает – значит, свой! Точно, скулит!

Гостям не надо было ни пояснений, ни повторять дважды. Денис секундой упал на пол и, приподняв нижний край кровати, нырнул под неё. Братья мгновенно распахнули шкаф Шурика, залезли вовнутрь и зарылись в ворохе висевшей одежды.

Едва подростки проделали это, дверь в коридор скрипнула. Люба выскочила навстречу, радуясь, что предусмотрительно спрятала обувь мальчишек в бабулин старенький комод подальше от глаз.

– Папа?! Ты вернулся! Что-то забыл?

– Мать отправила за кружевными скатертями, чтобы поминальные столы накрыть, – обречённо вздохнул Василий Михайлович и прошёл в гостиную. – У нас кто-то был?

– Нет! – испугалась она. – С чего ты взял?

– Духами пахнет.

– А это я у брата флакон взяла и надушилась! – нашлась старшеклассница.

– Смотри, чтобы Шурик не поймал! – посмеялся отец. – А то будет тебе!

– Не будет, выветрится! – махнула облегчённо тихоня, но, взглянув на неубранный после чаепития стол, потеряла дыхание. Было видно по количеству посуды, что за столом сидели четверо. Надо выкручиваться.

– Брат был с новенькой Оксаной. Недавно уехали. Я даже тарелки убрать не успела!

– Это ты напшикался так, что за версту разит! – ворчал шёпотом в шкафу Имир.

– Не нуди, а?! – огрызнулся повеса. – Слышишь же, она выкрутилась!

– Спасибо скажи, что у неё ума палата!

– Да хрен тебе! Было б за что! Когда шкура палёным пахнет, и дурак на ходу изобретёт! Нам-то чего? Сбежали бы в форточку, и дело с концами!

***

Оставшийся вечер Сэро, Имир да Люба, расположившись в зале, болтали обо всём, что только приходило на ум в их юные свежие головы.

Денис уехал почти сразу после того, как ушёл Василий Михайлович. Подростки сидели за столом, решив снова попить чая, как зазвонил сотовый. Раздавшийся из динамика девичий голос сообщил, что соскучился и хочет видеть. Люба была уверена, что узнала Наташу, а, взглянув на близнецов, поняла, что догадалась об интрижке не она одна. Парни, возможно, знали даже больше, чем следовало, но комментарии никто отпускать не собирался. Чужие дела, как говорится, никого не касались.

– Имир, почему ты не командир класса? – поинтересовалась хозяйка, свесив ножки со спинки кресла и болтая ими в воздухе.

– Зачем мне это?

– Ну ты же самый умный и лучший!

– Какие громкие слова, Люба! Я обычный. Предпочитаю не выделяться.

– У тебя это так же плохо получается, как и у твоего брата.

– Ну что поделать! С командира, понимаешь ли, спрос. С рядового ученика – нет. Зачем лишний геморрой? Своих будних дел по горло хватает. Есть чем заняться.

– Уже решил, куда поступать будешь?

– Конкретно не выбрал. Интересуют управление и бухгалтерия. Финансовая аналитика.

– Ого! Ни черта не понимаю в математике!

– Потому что у вас училка слабая.

– А ты откуда знаешь?!

– Вижу постоянно, как она с пацанами из старших классов за сортиром курит. Мне для её характеристики большего и не надо. Уважала бы себя, свою работу и свой предмет, не опускалась бы до уравниловки с теми, кого её прямая задача – обучать.

Поспелова промолчала. На столь откровенную и жёсткую характеристику Екатерины Алексеевны ей нечего было сказать.

– А ты что хочешь, Люба? – поинтересовался умник.

– Уехать отсюда.

– Зачем?

Девочка задумалась, прикусила губу. На этот вопрос она не отвечала даже самой себе. Ей хотелось рассказать, что это желание сбежать подальше от душной родительской опеки, но тихоня посчитала, что такой ответ будет больше походить на нытьё, нежели на серьёзное обдуманное решение.

– Мир посмотреть.

– Вот как! Мы в этом похожи. Я планирую, как встану твёрдо на ноги, переехать за границу.

– Куда? В Лондон?

– Нет. Рассматриваю Францию, Штаты, Италию.

– Чем тебе в России не живётся?

– Нестабильно. Сейчас развал и бардак. Мои деды держали конезавод, разводили племенные породы для богатых, пока не случилась Революция, и всё нажитое не отобрали, а семью по миру не пустили. Кто заграницу уехал, кто остался. Родственники по России-матушке растерялись. Отец, переехав из Сибири, еле на ж/д со своим послужным устроился, и то благодаря Александре Григорьевне. Мама моя, швея со стажем, перебивалась редким заработком, пока торговать не решилась. Мне не хочется трястись, что вновь случится государственный переворот и всё перекрутится с ног на голову. Зачем жить в постоянной тревоге, если можно постараться устроиться там, где стабильнее?

Люба опять не нашла слов для ответа. Она не задумывалась о жизненных моментах, которые продумал дальновидный ровесник. Девочка чувствовала себя рядом с Имиром недозрелым дитём.

– А ты, Сэро?

– Чего? – нехотя откликнулся повеса, разлёгшийся в полный рост на диване у противоположной стены и глубоко задумавшийся.

– Какие планы после школы?

– Пить, курить, бездельничать и трахаться.

– Что за?.. Серьёзно?!

– Серьёзнее некуда, вишенка! Молодость одна. Хочу о ней достойно вспоминать в старости, когда буду бросать вставную челюсть на ночь в стакан да вонюче пердеть под засаленным одеялом.

– А как же стабильное положение, жильё, зарплата? – недоумевала она.

– А-а-а-а, это скучная хрень для млекопитающих! О благах порядочного бюргера пусть братик думает. Как он усядется, заматереет, я к нему на халяву жить приду и своих шлюх заодно прихвачу. – Сэро повернулся к ней, улыбнулся и, игриво цокнув яыком, подмигнул.

Поспелова, не понимая, шутит он или нет, перевела взгляд на отличника. Близнец сдержанно усмехался, и она смекнула, что повеса не договаривает либо не хочет делиться планами на жизнь. А может, не считает этот вечер подходящим, чтобы раскрыть душу.

Декоративная подушка, сшитая швеёй по заказу Александры Григорьевны, пролетела между креслами, где сидели Люба и Имир, да врезалась в стену, разрушив философскую суть разговоров. Отличник посмотрел на обалдевшую хозяйку, поднял подушку с пола и швырнул обратно.

Сэро успел прикрыться рукой, потянулся было за отскочившей вещью, как ему по голове прилетела вторая.

– Ах ты ж! – не успел договорить он, как умник запустил в него третью и четвёртую, пятую и шестую.

– Что такое? Снаряды кончились? – ехидно поинтересовался Сэро у брата, крутившегося в кресле в поисках ещё одной подушки. – Это ты как-то, родственничек, не сообразил! Теперь моя очередь. Поехали!

– Вот чёрт! Люба, осторожнее!

Снаряды полетели в разные стороны. Школьники носились по залу, перепрыгивали через цветочные горшки, диваны и кресла, красные, разгорячённые, шумно сопящие, хохоча и уворачиваясь от атак противника.

– Спряталась, да?! – прицеливаясь, высказывал Сэро забившейся в угол Любе, что задыхалась от беготни. – Пощады не будет!

Подушка закрутилась в воздухе, шов, державшийся на честном слове, разошёлся, и старшеклассницу обдало комком перьев. Пух закружился в воздухе, распластавшись по всему залу. Возня прекратилась.

– Вот ёкарный мамай! – выругался Имир. – Нужно убрать! Люба, неси пылесос. Щас всё в мусорный мешок соберём, а потом набьём подушку заново и зашьём.

– У нас нет пылесоса.

– Чем же вы такое количество ковров чистите?

– Веником. Мама считает, что пылесос из ковров шерсть высасывает и тем самым делает их тряпками, портит…

– Охренеть! – огорошился повеса. – А веник, поднимающий кучу пыли, маман твою, смотрю, не смущает! Да-а-а-а!.. Вы, Поспеловы, реально мазохисты.

Когда все перья немалыми трудами были сметены, собраны вручную, запихнуты и зашиты в мешок, школьники, измучившись, плюхнулись без сил в комнате Любиного брата на кровать.

Имир, немного отдохнув, выбрал в комоде диск и нажал на пульт. Тоскливо поя, просила не разбивать сердце Тони Брекстон. Отличник потянулся, размял своё стройное спортивное тело и протянул руку лежавшей на кровати ровеснице.

– Потанцуем?

– Ты что, Имир! Я не умею, – испугалась Люба, но с кровати всё же встала.

– Это не проблема. Я научу.

– Ты не понял! Реально не умею. Никогда не танцевала. Все ноги тебе оттопчу! Болеть будут. Сам пожалеешь, что позвал.

– Оттоптать мне ноги у тебя не получится, моя хорошая, даже при всём твоём желании. Весовая категория не та. Давай же! Я настаиваю.

– Люба, не выпендривайся, как барышня в гусарском полку! – отозвался Сэро, разлёгшийся на всю ширину, едва остальные встали. – Если брат зовёт, то будет так, как он хочет. Он своё получит, поверь! Лучше не сопротивляйся. Просто расслабься и получи удовольствие!

Краснея и робея, Поспелова сделала шаг навстречу.

Отличник обхватил её за тонкую талию. Оба оказались друг к другу непривычно близко. Девичьи неловкость и смущение зашкалили за все допустимые пределы. Прислонившись к Ибрагимову, Люба чувствовала его мускулы сквозь толстовку, вдыхала запах кожи – всё это тревожило неопытный разум, волновало, заставляя тело биться мелкой дрожью.

Имир же, напротив, был спокоен, двигался в медленном танце легко, плавно, чуть покачиваясь при повороте. Люба нервничала, понимая, что парень тоже невольно её нюхает. Рука юноши нежно прикасалась к её спине. Растерявшись из-за беспорядочных мыслей о своём несовершенстве, Люба забыла контролировать движения и крепко протопталась по ногам брюнета.

– Ой, извини! Так и знала! Лучше бы не танцевала! Неумеха и в Африке неумеха!

– Всё хорошо, – улыбнулся он. – Я ничего не почувствовал. Зря паникуешь. Потанцуем ещё?

– Нет, пожалуй, – стыдливо пискнула десятиклассница и отвернулась от умного пытливого взгляда чёрных глаз.

– Почему?

– Плохо танцую.

– Если будешь отказывать только потому, что сейчас не умеешь, то никогда не позволишь себе научиться. Всему своё время, Люба. Каждый талантливый человек, будь то танцор, художник или спортсмен, когда-то был неумехой. Не боги горшки обжигают.

– А ты учился танцевать?

– Я, Сэро и Руслана на бальные танцы ходили в Новосибирске. В соревнованиях участвовали.

– Вот оно что! – восхитилась тихоня. – Поэтому так круто двигаетесь!

Ибрагимов рассмеялся.

– Возможно. Тренировки наложили свой отпечаток.

Люба вдруг оживилась, вспомнив что-то важное. Подростки так и стояли в объятиях друг друга, а Тони Брекстон уступила место меланхолическому пению Стинга.

– Денис сказал, что у тебя и Сэро дни рождения в разные дни.

– Это правда. Брат родился первым, 22 августа, после обеда. А я вылез на свет Божий на следующий день, рано утром, 23 августа.

– То есть ты младший?

– Да. Маме хотели живот резать или меня по частям вытаскивать. Думали, что схваток больше не будет, а я задохнулся и умер. Мама отказалась. Ну тут и я сповадился!

– Ты просто очень хотел жить – и правильно сделал, – отозвался с кровати сонный Сэро. – Скучно без тебя в этом мире было бы, братишка! Кто бы сутками напролёт у моего уха нудел?

– Согласен, круче меня выедать тебе, халявщику, мозг никто не способен! – рассмеялся отличник. – Правда, я бы всё-таки предпочёл проживать с тобой в разных комнатах.

– Коридор к твоим услугам, младший брат.

– Губу закатай! А то хотелка пополам треснет!

Подростки, переглянувшись, громко рассмеялись.

***

Тихоня приоткрыла глаза, ещё не до конца проснувшись. В комнате было светло – за окном наступило раннее утро. Правый бок ныл. Всю ночь девочка проспала в одном положении.

Ибрагимовы и Поспелова, уставшие от хорошо проведённого вечера и впечатлений, уснули вместе, втроём, в обнимку, на Любиной железной кровати с прогибавшейся посередине панцирной сеткой. Сэро умудрился во сне отжать добрую половину спального места да ещё и утянуть на себя одеяло, оставив других без возможности согреться.

В доме было, как всегда, холодно, но тихоня спала намертво и ни разу за ночь не озябла благодаря Имиру. Он крепко обнял её и накрыл всем своим телом, прижав руки и ноги к девичьим конечностям, не давая им замёрзнуть.

Отёкшее тело болело. Люба чуть пошевелилась. Чутко спавший Имир, тоже пролежавший всю ночь на правом боку, приоткрыл сонные глаза.

– Привет, – невнятно прошептал он ей.

– Как мы умудрились втроём уснуть?

– Не помню. Вроде, не пили. Что мы делали?

– Танцевали и бесились.

Сэро, проспавший в постели комфортнее, чем остальные двое, коротко всхрапнул.

– Всю кровать занял! – шёпотом посетовала Люба. – Ещё и одеяло спёр!

Имир чуть слышно рассмеялся. Сверстница в подробностях могла разглядеть густые завитки длинных ресниц да смышлёные искорки в глубокой бездне проницательных чёрных глаз. Отличник правой рукой бережно взял её за подбородок.

– Я знаю, что вы ходили на консервный. Втихую, никого не предупредив. И знаю, чем для обоих это кончилось.

Поспелова, не ожидав такого разговора, перепугалась.

– Тебе кажется! – нервным шёпотом попыталась выкрутиться она, выгораживая и себя, и второго близнеца. – Никуда мы не ходили!

Заметавшийся взгляд выдал враньё с головой. Имир снисходительно усмехнулся.

– Брат потащил тебя без моего ведома и согласия в глухое заброшенное логово на окраине. Мне жаль, что тебя побили, но это будет тебе, Люба, уроком. Не все идеи и поступки Сэро благородны и безопасны. Я сделаю всё возможное, чтобы вы больше ничего подобного за моей спиной не выкинули. В следующий раз попадалово может кончиться для тебя плачевно, если не фатально.

– Следующего раза не будет! – поспешно пролепетала школьница. – Мы решили, что заброшек с нас достаточно.

Отличник одобрительно хмыкнул и дотронулся до её нижней губы, где едва виднелся след от шишки, вздувшейся после удара Сопли.

– Это хорошо! – тихо проговорил брюнет. – Ты девочка, и в потасовках тебе не место. Другие удары при драке могут оставить неисправимый след для твоего лица. Помни об этом.

Поспелова встревоженно задышала. Имир в ответ грустно улыбнулся да хотел было ещё что-то сказать, как вдруг Сэро во сне громко засопел, отбросив в сторону руку. Рука шмякнулась об шептавшихся, неприятно треснув обоих по щекам. Отличник, разозлившись, отбросил конечность повесы и, хорошенько прицелившись, пнул ногой близнеца в бок с такой силой, что тот кубарем покатился с кровати.

Пока Сэро, вырванный грубо из объятий сладких снов, отряхиваясь, вставал с пола, не понимая, что произошло, какая непреодолимая сила сбросила его вместе с одеялом с уютного согретого места, Имир да Люба шустро разлеглись на освободившемся ложе, сделав вид, что крепко дремлют.

Сэро, окончательно очнувшись, прищурился, почёсываясь, попереводил недоверчиво-пристальный взгляд с одного сопевшего лица на другое, пока Люба из любопытства не приоткрыла немного глаза и, не удержавшись, не захихикала.

– Ах вы ж паразиты! А ну-ка двигайте свои тушки! Господин вернулся! – взревел мальчишка и, скрутившись пружиной в прыжке, сиганул прямо в середину кровати, подмяв под себя и девочку, и близнеца.

Подростки завыли и, устроив новую игру, беснуясь, перевернули с ног на голову и постельное бельё, и перину, и подушки, и одеяло.

Люба долго вспоминала тот мартовский вечер и последовавшее за ним утро как одни из лучших в своей жизни. Вспоминала с нежным теплом и с острым, приятным, щемящим чувством ностальгии уже будучи совсем взрослой женщиной. Эти воспоминания отложили неизгладимый отпечаток на всю её жизнь, повлияв на выборы и решения, оставляя лёгкий флёр тоски по тому, что ушло и возврату не подлежало.

***

Угрюмые тучи скользили по мрачному небу, немного прикрытому голыми ветвями тёмных деревьев. День с самого утра обещал быть тоскливо-дождливым, но будто ещё выжидал, пока тело бабы Таси отпоют, заколотят гроб, опустят в яму да закопают, поставив деревянный крест в холмике, что образовался поверх свежей могилы.

– Впервые вижу на похоронах батюшку с кадилом, – заметила Люба, повернувшись к Денису.

– Старушка воцерковлённая, вот её и отпевают. Батюшки ко всем покойникам подряд отпевать не ходят. За это родственники деньги платят, – объяснил, наклонившись, чтобы не услышали посторонние, Коробкин. – Церковь одним святым духом питаться не будет.

Подростки встали позади всех, кто пришёл проститься с почившей, особенно подальше от Любиных родителей, что держались возле могильной ямы. Девочка натянула посильнее капюшон чёрной Денисовой куртки да следила, чтобы возле не оказался кто-либо, хорошо знавший её в лицо.

Коробкин, перехватив её после уроков на двухколёсном железном друге, надоумил ровесницу проводить Таисию Фёдоровну в последний путь. Люба не думая согласилась. Они проследили на безопасном расстоянии за похоронной процессией, припарковались на другой стороне кладбища, а затем незаметно затесались в скорбящей толпе, держась подле густых елей, что росли меж старых надгробий.

Когда яму с бабой Тасей забросали, а все желающие кинули горсть землицы на крышку гроба, толпа плачущих, стонущих да горюющих заметно поредела. Люди уходили прочь, спеша к поминальным столам со вкусной горячей едой. Александра Григорьевна и Василий Михайлович ещё держались у свежего захоронения, поправляли траурные венки да обменивались воспоминаниями о дорогом им человеке с близким кругом усопшей.

Люба и Денис, спрятавшись за елями, наблюдали и ждали. Когда последние из прощавшихся жидкой вереницей, перекрестившись напоследок, пошли прочь, тихоня проводила взглядом удаляющуюся сгорбленную маму, взявшую под руку отца, откинула капюшон да подошла к могиле.

– Хочешь что-нибудь сказать? – решил нарушить молчание Денис, чтобы вернуть понурую приятельницу в реальность. Парень задрал голову вверх, чтобы посмотреть на вороньё, оглушительно каркавшее с верхушек деревьев.

– Мне и сказать нечего, – уныло произнесла школьница, печально посмотрев на него. – Баба Тася была для меня не просто бабушкой, а самой лучшей старушкой на свете. Я обожала бегать к ней в гости, слушать её рассказы, пить чай, лепить пирожки. Её дом – единственный, в который я приходила с удовольствием. Она всегда была мне рада, даже если хлопотала по хозяйству. Никогда не упрекала, не ругала, не осуждала. Да вообще за всю свою жизнь я не слышала от неё ни одного худого слова ни в чей адрес! Откуда в ней было столько тепла и любви, не пойму. А теперь… Теперь в моём окружении таких людей, как она, нет.

– Сожалею, Люба. Но у тебя есть я, близнецы, Паша…

– Вы – это вы. Мои ровесники. Я рада дружить. Но дело не в этом, понимаешь? Каждый раз, когда в мой дом тащатся какие-нибудь старушенции, то преследуют одну цель: побить баклуши, пожрать нахаляву да позлословить. А Таисия Фёдоровна была среди них как луч света в тёмном царстве! Одна она не несла херни про загнившую пропащую молодёжь, ворюг-чиновников и не охала-ахала про прошедшее далёко! Я – при живых родителях, в родном доме – рядом с ней чувствовала себя защищённой, веришь?! А теперь будто сирота.

– Понимаю. Когда умерли дед с бабулей, мне казалось, что я на всём белом свете нахер никому не нужный. Хотелось, чтобы они забрали меня с собой, – но фигушки! Я вырос и сделал выводы.

– Хочешь сказать, что пора выводы сделать и мне?

– А ты готова?

– Да, пожалуй. Пора бы научиться не принимать всё, что болтают старики, за чистую монету. Не каждый старший стоит того, чтобы его слушать. А теперь, когда ушла от нас лучшая из них – и подавно! Пойдём уже?

Подростки развернулись да вышли вон с территории кладбища. Едва Коробкин подвёз Любу к ближайшему перекрёстку возле Солнечного, пошёл мелкий косой дождь.

***

Родители, отдав дань памяти Таисии Фёдоровне, помогли организовать поминки, убраться в доме старушки и только тогда вернулись на Солнечный 27, где их ждала улыбавшаяся, как следует отдохнувшая от их присутствия Люба.

– Не страшно было оставаться одной эти три дня, что нас не было, дочурушка? – вопрошала товарный кассир, ранним утром попивая горячий чай перед уходом на работу.

– Немного, мама. Мне вас так не хватало! – слукавила школьница, сладко улыбнувшись. Кто бы мог подумать, что на том месте, где сейчас сидела женщина, несколькими днями ранее Сэро хомячил за обе щёки клубничное варенье да критиковал Любины котлеты.

– Постараемся так больше тебя одну не бросать! Но, сама понимаешь, Таисию Фёдоровну важно было проводить в последний путь…

– Всё понимаю, мамулечка! – елейно улыбнулась подросток. – Если будет надо, готова оставаться одна ради общего блага столько, сколько потребуется! Что поделать!

– Какая ты у меня умница! Ладно, пора собираться! Понедельник – день тяжёлый.

«Ещё какая! Умница-разумница! Спала с двумя цыганами в обнимку и буду очень рада делать так почаще!» – усмехнулась старшеклассница, поцеловала мать в щеку и побежала на учёбу.

Люба наизусть знала звучание школьного многоголосья во время перемен, но сегодня явно было что-то не так.

Старшеклассники взбудораженно перебегали с одной стороны на другую, волнительно шептались. Странно хихикали девочки, зажимая рты руками. Атмосфера внутри учебного заведения с самого утра, казалось, гудела и жужжала, как электричество, бегущее по высоковольтным проводам. В воздухе витала провокация, сенсация, новость, которую никому из случайно посвящённых не хотелось держать в себе, и интрига рвалась наружу, дабы посвятить во внутрянку как можно больше ничего не ведавших блаженных новичков.

«Показалось», – отмахнулась насторожившаяся Поспелова, вошла в кабинет физики и окончательно поняла, что в старшем звене что-то из ряда вон выходящее всё же произошло.

10 «А» сбился на неравные кучки. Одноклассники скакали из одной компании в другую, забыв о былых недоразумениях и вражде. Парни суетились, девчонки вертелись, всплёскивая театрально руками.

– Да ты что?!..

– Не может быть!!!

– Вот это чувак отжёг!..

– Она-то хороша, слов нет!

– А я думал…

– Горячая штучка оказалась!

Картавцев стоял посреди кабинета, размахивал своими паучьими конечностями, пытаясь выдумать для остроты какую-то смешную белиберду, но на него никто не обращал внимания.

Люба уселась на место, не понимая, что происходит, приготовилась к первому уроку и теперь нервно озиралась, надеясь уловить хоть малейший обрывок информации.

– Ты в курсе?! – подлетела Катя Лыткина, взъерошенная, с горящими от возбуждения глазами, и, не дожидаясь приглашения, пулей присела рядом.

– Насчёт чего? – осторожно поинтересовалась тихоня, на всякий случай отстранившись от собеседницы, крутившейся в нетерпении на стуле.

Катерина пытливо вперила в её лицо свои светло-зелёные глаза да придвинулась поближе.

– Училка водила шуры-муры со старшаком! Их вчера поймали, когда они в её кабинете кувыркались! Сейчас у директора разборка идёт!

– Ох, ничего ж себе! – зажала рот от изумления Люба, попутно оглядывая всех присутствовавших. Тимона не было.

«Так тебе и надо! – обрадовалась она. – Хоть бы выгнали из школы и тебя, и эту мямлю! Надоели уже со своими заигрываниями, интрижками да распитиями чая один на один в закрытом кабинете! Будто никто не догадывается, чем вы вдвоём там занимаетесь! Сколько можно?!.. И не стыдно было ни тебе, ни ей! Не всё с рук сходить вам должно! Есть на свете возмездие Божье!»

– Имя-то назови! Чего тянешь?!.. Это Степанченко и Екатерина Алексеевна? – Поспелова, стараясь скрыть ликующее злорадство, выпрямилась на стуле, как струна.

Лыткина огорошилась и уставилась на бывшую подругу как на прокажённую.

– Пялили англичанку! Её голую, мама сказала, трудовичка в окне спалила, когда по коридору на урок чесала! Там, в том коридоре, возле английского, много окон, знаешь же?.. Вот! Оттуда видно, что в других классах творится! Старуха болтает, что Ибрагимов её прямо на подоконнике жарил…

– Кто?!!!.. – Поспелова задохнулась, побелела от услышанного, как будто её обухом по голове ударили. – Что ты мелешь?!!!..

Рыжая, видя, какой эффект произвело сказанное на Любу, попыталась изобразить сочувствие, но вышло гнило, жалко и коряво.

– Сэро…

Тихоня, согнувшись от шока, неверяще замотала головой.

– Это ложь!!! Чушь полная! Он бы так не поступил!

– Почему же? Алина Мстиславовна – женщина молодая, красивая, яркая! Всегда при полном параде, на каблучках цокала! Он и влюбился, бывает… Теперь его из школы, наверно, выгонят, а её уволят. Соблазнила училка красавчика…

– Или он совратил её! – рассмеявшись, вставил Сысоев Матвей, сев позади. – Сколько дур за ним волочится! На его месте любой бы Алинку отканифолил! Круто как получилось! Вот это денёк! Теперь все поцыки будут…

Люба, не став дослушивать фантазии Матвея, вскочила и выбежала в коридор. В голове шумело, рот пересох, сердце громко бухало в груди. Она не понимала, как нашла 10 «Д». Забыв про стеснение, залезла в самую гущу ребят, схватила за руку Савелия, вытащила вон из толпы.

– Где Сэро?!..

– Он у директора. Там разбираются насчёт англичанки…

– Значит, не врут! – расстроилась девочка и в панике обхватила голову руками.

– Да пёс его знает! – равнодушно пожал плечами Савва. – Поживём – увидим.

– А Имир где? – сообразила Люба.

– Там же, вроде. У директора. И наш классрук…

Отличник не успел договорить, как Поспелова развернулась и стремглав побежала по коридору, перепрыгивая на ходу через ступеньки лестницы, на первый этаж, к приёмной. Грудь разрывал на части гремучий клубок из самых разных чувств, и школьница не понимала, не отдавала себе совершенно никакого отчёта, что она делает и что происходит здесь и сейчас с её девичьей душой.

Увидев у высокой массивной двери приёмной одиноко стоявшего Имира, она притормозила, и не дойдя шагов пять, нерешительно остановилась, чувствуя, как мелкая дрожь в теле усиливается, превращаясь в озноб.

Брюнет посмотрел на неё как всегда спокойно, даже равнодушно, глаза в глаза. Не произнес ни слова, не кивнул в знак приветствия.

Прозвенел звонок. Гнетущее молчание между ребятами, стоявшими у директорского кабинета в пустом коридоре, затянулось. Казалось, ни брюнет, ни тихоня не в силах были нарушить его.

Едва Люба решилась сделать оставшиеся пару шагов вперёд, дверь в приёмную распахнулась. Из-за неё выглянул Валерий Леонидович.

– Заходи! – коротко бросил мужчина, оглядев мельком коридор и лишь слегка задержав взгляд на потерянной девочке, белой как полотно.

Имир искоса глянул на Любу как на чужую, словно они и знакомы никогда не были, поправил на плече рюкзак да зашёл вовнутрь. Тяжёлая дверь с чавкающим звуком закрылась. Разбитая Поспелова, пытаясь вернуть самообладание, ничего не понимая и из последних сил стараясь не верить в произошедшее, осталась в одиночестве посреди коридорной тишины.