Крутясь перед зеркалом, Люба критически осматривала свой внешний вид, придираясь к каждой детали.

На кровати и столе были разложены вещи из школьного и повседневного гардеробов. Водолазки, шерстяные бесформенные свитера, юбки разных фасонов, в основном, ниже колена. Кофты на пуговицах, платки и шарфы. Всё это подходило больше взрослой женщине, а никак не пятнадцатилетней юной особе. Но десятиклассница, к сожалению, другой манеры одеваться толком не знала. Люба достала из дальних закромов даже куртки, плащи и пальто, десятилетиями пылившиеся в глубинах шкафов Солнечного 27.

«Вещи должны висеть на тебе мешком, чтобы сложнее было определить возраст и вспомнить приметы, – читал наставления неделю назад Ибрагимов, когда они вдвоём шли в школу тёмным дождливым утром. – Гляди, не переусердствуй! Ты должна стать неинтересной, стрёмной. Даже брезгливую жалость вызывать, но при этом не смотреться фриком. Нельзя бросаться в глаза. Кстати, что с первого взгляда бесишь, тоже можно использовать на руку».

Ко всему, что говорил Сэро, девочка относилась крайне серьёзно. Прошло две недели после разговора о Любиных проблемах, но юноша на дело пока не звал, давая возможность хорошенько всё обдумать и подготовиться. Школьница зря времени не теряла.

«Болотно-зелёная юбка неплохо прячет ноги и хорошо сочетается с тремя кофтами. Задница и сиськи теряются. Не понятно, то ли я толстая, то ли худая. В таком прикиде я похожу либо на бедноту, либо на приверженку секты. – Тихоня повязала на голову шерстяной чёрный платок с бахромой и улыбнулась отражению в зеркале: – Если что, можно взять с собой уродливые шапки и сменить платок на них, чтобы спрятать волосы».

– Что делаешь, дочь? – поинтересовалась Александра Григорьевна, войдя как всегда без стука в комнату девочки. Она оглядела копны одежды и распахнутый настежь шкаф.

– Примерку устроила, мамуля! – Подросток грациозно подпрыгнула, обвила руками шею женщины и чмокнула в щёку. – У меня столько клёвых вещей лежит без дела, а я их совсем не ношу. Качество потрясающее! Ни у кого в классе таких шмоток нет, все сплошь в синтетике ходят, здоровье губят. Спасибо, что заботишься и бережёшь!

– Ну так на то я и мать родная! – зарделась старшая Поспелова. – Чуяла, когда советские вещи скупала, что всё пригодится! Травят, душат простой народ продажные политики заграничной дрянью, чтобы мы болели и не плодились! Всё народное приватизировали, украли! Наконец-то время пришло, дочка, всё сделанное мною оценить. Умнеешь, и это не может не радовать! Эту кофту, помню, я носила, когда Леночкой, мученицей, беременная была. Ой, а плащ (представляешь, Люба?) твоя тётка подарила, я его лет в двадцать пару раз надела, и всё! Мода повторяется: теперь мои запасы тебе пригодились.

– Ещё как, мамулечка! – улыбнулась дочка, ещё раз поцеловав в щёку погрузившуюся в воспоминания женщину.

Александра присела на стул, решив остаться в комнате, но Любу это ни капли не смутило. Наоборот, она продолжила создавать нелепые образы при матери, прилежно кивая и выслушивая назойливые советы.

«Постарайся с мамой ругаться поменьше. А лучше – совсем не ругаться. Споря и огрызаясь, ты привлекаешь её внимание. Слушай, улыбайся, кивай, но делай своё. Пусть предки и дальше пребывают в приятном неведении насчёт твоей жизни», – вспомнила школьница слова повесы и тут же мило улыбнулась маман, клявшей бесстыжую невоспитанную молодёжь.

«Но если мама начнёт подозревать?» – спросила она у не по годам взрослого приятеля.

«Хочешь обезоружить человека до того, как он загонит тебя в угол и заставит оправдываться или каяться? Задай прямой вопрос и поставь в неудобное положение. Поняла?»

– Раньше ты у зеркала столько времени не крутилась! – заметила товарный кассир, подперев рукой хмурое, тревожное лицо. – Мальчиками увлеклась? Смотри, если школу забросишь…

– Подозреваешь, что я по рукам пошла? Так своди меня к гинекологу. Пусть при тебе посмотрит и всё скажет. Там же сейчас мужик принимает? – невинно предложила девушка.

– Ну что ты, лишнее! – стушевалась мать.

Люба, не дав ей оправдаться, продолжила:

– Думаю, потом вся станица сплетничать будет, что ты дочку подозреваешь, по врачам таскаешь и между ног заглядываешь! Чесать языками будут, мусолить…

– Так тебя ж и будут обсуждать! – нашлась хозяйка чем упрекнуть.

– Будут, конечно! Всю семью. Еще и придумают много чего! А какое нам дело до чужих грязных сплетен, мам? Пойдём к гинекологу на днях, а? Хочу, чтобы ты мне доверяла. – Люба, честно заглядывая Григорьевне в глаза, натянула наивно-глуповатую улыбку, скопированную у брюнета.

– И так тебе на слово доверяю, доченька. – Мать, кряхтя, встала и вышла из комнаты.

Тихоня язвительно усмехнулась ей вслед и, едва закрылась дверь, снова повернулась к зеркалу.

«Будем обчищать наш местный рынок?» – продолжала расспрашивать она Ибрагимова, когда подростки возвращались домой в прошлый вторник.

«Местный? Ни в коем случае! Нельзя хулиганить там, где живёшь. Нашей кормушкой будут вокзалы, рынки и таксопарки Краснодара. Камер нигде у них нет, а если и есть, то низкого качества. Нужные люди проверили. Отстёг ментам и местной крыше – наши с Ильёй трудности».

– Нельзя хулиганить там, где живёшь, – тихо повторила Люба, глядя на отражение. – Нет, бусы лишние. Привлекают. А, может, и хорошо! Чтобы глаз зацепился. Спрошу при встрече у Сэро.

Старшеклассница ещё раз посмотрела на себя, удивившись своему хладнокровию и циничному отношению к тому, чем она собиралась заняться. Отражение её перекосилось от ненависти. Злости и обиды на мир было настолько много, что становилось всё труднее прятать и сдерживать. Раньше Люба так никогда не злилась. В прежние времена она переживала, боялась и надеялась, что отношение к ней – одноклассников, ровесников, посторонних и, главное, в родном доме – изменится. А сейчас яд ненависти переполнял её в один момент, выплескиваясь через край.

Родители с начала года вконец погрузились в гремучие мутные думы. Они общались практически только между собой. Много гневались, злились, ворчали, с тревогой смотрели новости по телевизору, жадно хватая каждое слово ведущего, а потом изливались за обеденным столом потоками ненависти и обиды на правительство и новую реальность. Любу отец да мать вконец перестали замечать, что было ей на руку. Если раньше она пыталась как-то обратить на себя внимание, выслужить хоть каплю ласки, заботы и любви, то теперь, наоборот, не встревала в обсуждения и не поддерживала разговор, молча ела и пила, поглядывая на искорёженные болью и яростью лица взрослых, проклинавших на чём свет стоял всех, кто им чем-то не угодил или просто попался под руку. Завтрак, обед, ужин – даже простое чаепитие – стали на Солнечном 27 полем битвы между прекрасным советским прошлым и грязным бандитским настоящим.

Последний раз на рынок за продуктами Василий Михайлович пошёл с женой вместо Любы. Вернулись оба старика мрачными и разбитыми, хуля предприимчивых спекулянтов, укравших у честного народа ГОСТ и низкие цены.

Разговаривая тихо сама с собой перед зеркалом, школьница репетировала мимику и жесты, убеждаясь опять, как Сэро прав: если б не отражение, она никогда бы не додумалась о многих нюансах, выдававших на деле её с головой.

«Когда вру, глаза увеличиваются и поджимается челюсть… Блин, как тяжело! Надо расслабиться! – выдохнула недовольная результатом девочка и причесала руками прямые русые волосы. – Расслабишься, когда что ни день – то приключение мне на голову!»

На днях мать отправила Любу в ларёк на перекрёстке за хлебом и молоком. Купив продукты, Люба получила сдачу от пухлой низенькой улыбчивой хозяйки-армянки и вернулась домой.

– Двадцать копеек не хватает! – почернела Александра Григорьевна, пересчитав деньги. – Чёртова спекулянтка тебя обокрала!

– Она, может, просто ошиблась! – испугалась школьница. – Давай вернусь и объясню ситуацию! Они раньше ни разу не обсчитывали…

– Нет, моя хорошая! – взбеленилась женщина. – Это намеренное воровство! В крови! Не обманут простого нашего дурака – жить спокойно не будут! Для них что облапошить, что зарезать нас – дело правое! Пойду прижучу воровливую стерву! А ты со мной давай одевайся!

Подросток, перепугавшись не на шутку, попыталась остановить, успокоить взвинтившую себя на пустом месте мать, но без толку. Шура впопыхах, не помня себя от гнева, накинула рваное домашнее пальто, засунула ноги в грязные калоши и как пушечное ядро понеслась к перекрёстку.

– Что, скотина воровливая, сидишь лыбишься?! – налетела кассир на ничего не подозревавшую армянку, мило беседовавшую через крошечное окошко с пришедшим за сигаретами соседом.

– Чего обзываетесь?! – опешила хозяйка, переводя недоумённый взгляд с Шуры на Любу.

– Расплодилась гнида всякая! Лезет жадное продажное ворьё на нашу землю, чтобы последнее у нас отобрать! Двадцать копеек не додала, лярва!!! Рожу-то какую наела на наших харчах, спекулянтка треклятая! Многих, смотрю, обсчитала, ведьма, сука подколодная! С миру по нитке – а тебе, курве, рубашка, да?! Да чтоб ты подавилась на чужом горе, хапуга ненасытная!

– Возьмите двадцать копеек, ради Бога, ради всех святых! Извините, я ошиблась!!! На вот, девочка, возьми! – примирительно лопотала огорошенная продавщица.

Не знавшая, куда провалиться от позора, Люба робко протянула было ладонь, но разъярённая мать ударила её по руке.

– Нечего подавать как на паперти, жаба прожорливая! Мы знаем, что ты воровка, и вся твоя нечестивая семейка – воры последние! Сдачу честные люди дают сразу, а не выкручиваются, когда с поличным поймали! Не проведёшь, дешёвка! Я на таких мразях на работе собаку съела!

Из соседнего дома на шум вышел ещё один сосед, чтобы посмотреть, в чём дело. Старшая Поспелова орала громко, исступлённо, сотрясая воздух руками и брызжа слюной. Если б торговка не сидела в ларьке, то товарный кассир наверняка бросилась бы на неё с кулаками.

– Тогда зачем пришли, не пойму?! – возмутилась армянка. – Поорать, людей насмешить?!

– Поорать?! – взбесилась ещё больше мать. – Справедливость восстановить, дура необразованная! Когда в советские времена было видано, чтобы в магазинах обсчитывали?!.. Да за такое сажали, в трудовые лагеря отправляли!

– Женщина, послушайте…

– Продали Россию-матушку, нет теперь у нас ни чести, ни закона! – подпрыгивала родительница, повернувшись к двум обалдевшим мужикам-соседям.

– Девочка, возьми двадцать копеек! Извини меня, я ошиблась! – хозяйка протянула из окошка деньги школьнице, пока товарный кассир отвернулась к ошеломлённой публике.

– Извините и Вы меня. Я не смогла её остановить! Мама последнее время немного не в себе. – Люба виновато сжалась, молясь, чтобы мать успокоилась и они побыстрее ушли домой.

– Я так и поняла…

– Что ты поняла, подстилка кобелиная?! – обернулась не вовремя старшая Поспелова.

– Что ты с катушек слетела! Вон, даже твоя дочь говорит, что ты немного не в себе!

Александра Григорьевна замолчала, вперившись звериным взглядом в побледневшее от испуга Любино лицо. Грозное молчание продлилось, наверно, с минуту, а потом женщина снова заговорила, на пониженных тонах, со звенящей сталью в голосе.

– Это неразумный ребёнок. Говорит не думая. Ишь, обрадовалась она, нашла за что зацепиться! Воровка воровкой и останется! Пойдём, Люба.

Едва они отошли шагов на двадцать, мать, белая от ярости, повернулась к дочери и прошипела:

– Что, выслужилась, шлюха спекулянтская?!

– Мам, я не выслуживалась! – жалобно начала оправдываться десятиклассница. – Скандал был ни к чему! Я бы могла разобраться сама…

– Не-е-е-т, дочь, всё было по делу! Ворам нужно указывать их место!!! – ядовито выплюнула Александра Поспелова и, махнув подолом распахнутого пальто, пригнув голову, быстрым шагом поспешила домой.

***

– Паша, а ты воровал? – спросила Люба, повернувшись к лежавшему рядом Овчинникову. Школьник, отодвинув занавеску, поглядывал на улицу, где моросил мелкий холодный дождь.

– Да, было дело! – потянулся он. – Несколько раз по мелочёвке прокатывало. Я решил, что талантлив, как Сэро, и здорово в себя поверил! А потом банан на рынке спёр и сразу попался… Сэро меня отмазывал!

Блондин рассмеялся и повернулся к приятельнице.

– Он без труда договорился и шкуру мою вытащил. Потом обругал: не твоё, Пахан, не твоё.

Старшеклассники лежали на Пашиной кровати, отдыхая после поедания пирожков с чаем. В уютном домике было тепло. Идти никуда не хотелось, только лежать, читать или мечтать. Даже телек не волновал подростков.

– А ты видел, как Сэро ворует? – полюбопытствовала Люба.

– Конечно, видел! И с первого раза офигел!

– Как это было?

– Нас познакомил Ден. Мы лазили в парке, и тут началась дискотека. Я в седьмом классе учился, на танцах ни разу не был. А денег в карманах – ни рубля. У мамы туго с заработком было, бабку только похоронили, земля ей пухом! Сэро подошёл к двум парням, что-то попросил (сигарету, по-моему), пожал чувакам руки, а вернулся с контрамаркой. Спёр незаметно у одного.

– Ого! Как он это провернул?!

– Не знаю, Люба. Сам впечатлился. Сказал потом Имиру, думая, что тот тоже щипачит, и получил пилюлей за подставу от Сэро. Он предъявил, что с меня карманника не получится. Не моё. И был прав. Сэро редко ошибается. Точнее, я ещё ни разу не видел, чтобы он ошибся! Илья Оглы ворует неплохо, кстати.

«Вонючий Илья!» – закатила глаза тихоня, вспомнив, как цыган пошёл с ней до перекрёстка после посиделок, пообещав Ибрагимовым проводить её до дому. Парень сохранял от калитки сдержанное молчание, казавшееся даже враждебным. Поспелова решила начать разговор первой.

– В каком классе учишься, Илья?

– Я в ПТУ учусь.

– Девять классов закончил?

– Ну да, раз в ПТУ учусь! Любому идиоту понятно! К чему тупые вопросы?! – съязвил он, презрительно посмотрев на спутницу сверху вниз.

– А на кого учишься?

Оглы остановился, не в силах скрыть раздражение.

– Слушай, тебе зачем знать?!

– Хочу понимать, с кем общаюсь…

– Дура! Мы с тобой не общаемся!

– Но мы же в одной компании! – стушевавшись, пролепетала она.

Тусклый свет одинокого уличного фонаря желтил лицо парня, излучавшее раздражение к собеседнице, навязавшейся с разговором.

– Слушай сюда, Поспелова! Я терплю тебя из уважения к близнецам. Точнее, к Сэро, раз уж он возится! Да, мы в одной компании, но это не значит, что я с тобой собираюсь общаться. Ты не к месту! Третий лишний. Поняла?!.. Я б на месте Сэро рядом с тобой на один гектар гадить не присел. Не по вкусу мне всякая дурная фигня! И да, чудо, если согласилась работать, не рассчитывай на поблажки. Повода поклеиться нахаляву к Сэро у тебя во время вылазок не будет. Либо пашешь, либо вали нахрен! Пошли давай, до хаты братьям тебя довести обещал, а ты задарма моё время тратишь!

– Какой грубый! – опешила Люба. – Тебе не стыдно?!

– Не стыдно. Стыдно быть целкой-патриоткой вроде тебя! Не надейся, из нашей толпы связываться с тобой никто не будет – все пацаны себя уважают. И слава яйцам, в компании ты в единственном экземпляре, а то бы я самоубился!

«Сам ты целка-патриотка, придурок! – разозлилась школьница, вспомнив проглоченную обиду. – Ну ничего! Я гаду ещё покажу, где раки зимуют! Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. Блин, завтра на учёбу! Ох, как не хочется! Почему выходные всегда так быстро проходят?»

Поспелова потянулась, взглянув на настенные часы – половина второго. Девочка протянула руку к Пашиных волосам и начала завивать на пальчик одну из кудряшек.

– Одна из одноклассниц встречается с Сэро. Точнее, она так говорит, а не он.

– Опасное заблуждение, – перебил приятель. – Слышал о ней. Потом плакать будет!

– Она сама ещё та штучка! – не согласилась Люба. – Знаешь, какие ей гадости за Сэро говорят?

– Что он ворует?

– Нет. Об этом никто не знает. Что вы в компании девочек по кругу пускаете.

– Ах-ах-ах-ах! – развеселился блондин. – На сюжет порно похоже! Нифига у девиц в седьмой школе фантазия!

– То есть это неправда?

– А ты сама как думаешь?

– Паша, я девочка и в ваших пацанячьих делах не участвую. Можешь ответить честно?

– Тебя это беспокоит?

– Да.

– Понятно. Это не совсем правда, и не совсем брехня. Как говорится, в каждой шутке есть доля шутки. Среди всех пацанов встречается только Ден, и то у них с Ленкой странные отношения.

– Я заметила.

– О, поверь, Люба, многого не знаешь! И знать не стоит. Остальные пацаны подражают Сэро и Имиру. Кто-то просто на одну ночь любовь заводит, чисто погулять. Кто-то вообще избегает каких-то трений с цыпами. Поэтому часто на больших сходках тусуются сговорчивые. Девиц таких в городе много, они легки на помине, и в принципе шляются везде, где позовут, поэтому к братве претензии не выкатить. И чего париться по поводу отношений? Вся жизнь впереди, успеем.

– Тогда причём здесь «пускать по кругу»?

– Из-за Дена и Сэро.

– Они меняются девочками?

– Не специально, но пару раз так получилось. Было дело, короче. – Паша закряхтел, перевернувшись в узкой односпальной кровати на живот, чтобы лучше видеть Любу. Главное, не сболтнуть лишнего, чтобы потом люлей от повесы не огрести. – Как-то Сэро привёл девочку вечером, а ушла она с Деном. Потом, наоборот – Ден привёл мамзель, а она попёрлась по пьяни с Сэро за угол целоваться. Пацаны друг другу морды бить не стали, девок кинули. А те не поняли косяка и обиделись. Ну и пошла болтовня! С Наташей так тоже, кстати, получилось.

– С той, которая на Ариэль похожа?

– Ах-ха-ха, да! – подтвердил Овчинников. «Блин, всё-таки слил лишнее!» – Она понравилась Дену, он её склеил, но Ленка поймала. А потом у Наты было с Сэро. Ната и Ленка здорово подрались, но потом подружились.

– Вот как! – оживилась ровесница, присев. В памяти всплыли Натальины слова, сказанные на дне рождения Конохина: «Найди подопытного да потренируйся целоваться, ну и девственность ненужную заодно потеряй!»

«Помог твой опыт удержать Сэро, Наташа?» – усмехнулась тихоня, довольная услышанным.

– Слушай, обожаю ходить к тебе в гости! Здесь хорошо! Лучше, чем дома. – Она потянулась к другу и запустила опять пальцы в его кудряшки.

– Мне с тобой тоже хорошо, Люба! – ласково улыбнулся парень, перевернувшись на спину, и погладил её по щеке. – Приходи когда захочешь. Чем чаще, тем лучше! Жалко, не рядом живём!

– Да, жаль! Паша, а можно вопрос?

– Задавай.

– Он личный.

– Прям личный?

– Прям личный, – упрямо повторила сверстница, заглянув блондину в большие круглые голубые глаза. – У тебя было с девочкой?

Юноша от неожиданности подскочил и тоже присел. Он внимательно уставился на подругу и понял, что она серьёзна как никогда.

– Да.

– Расскажи про свой первый раз.

– Блин, Люба! – покраснел он. – Это личное! Ты тогда про свой расскажешь.

– Не расскажу. Не было. И даже не целовалась.

– Упс! – Овчинников ещё больше покраснел.

– Поэтому и хочу знать, как это случилось у других. Понимаешь, Паш, надо мной многие прикалываются. Сэро высмеивал, Оглы – тоже. Наташа с Ленкой на днюхе на кухне поглумились! Я тебе доверяю, Паш! Очень! Поэтому и завела разговор.

– Люба, я не знаю, что двигало Сэро, Ильей, Ленкой да этой Наташей, но, на мой взгляд, над такими вещами смеяться как-то не очень! С девками плюс-минус понятно, но Сэро… Впервые слышу, чтобы он с чужой личной жизни ржал!

– Не ржал. Дал понять, что это недостаток. Типа, стрёмно.

Овчинников хотел было возразить, но решил промолчать.

– Так расскажешь? – с мольбой, заглядывая по-щенячьи парню в глаза, попросила тихоня. – Мне не с кем больше поговорить!

– Хорошо, – блондин задумался, вспомнив первые годы житья в станице. Затем начал издалека рассказ, доверившись подруге.

Когда его мама Людмила опрометчиво ушла от отца, прихватив восьмилетнего Пашу, и переехала из Ейска подальше, сюда, в город, им пришлось туго. Денег не было, работы – тоже, на еду еле хватало. Людмила с щупленьким симпатичным кудряшкой-сыном, похожим на ангелочка, в поисках ночлега переезжала с хаты на хату, пока отчаявшуюся девушку не позвала к себе жить бывшая хозяйка этой избушки, не имевшая ни родни, ни детей, ни внуков. Они случайно на рынке познакомились: Людмила поплакалась, баба Дуня пожалела.

Овчинниковы жили в зале – проходной комнате, баба Дуня – в спальне, которая теперь стала Пашиной. Первую неделю было нормально, а потом старушку понесло. Денег приезжие не платили, но Евдокия и не просила, зато лезла в каждую щель и диктовала подселенцам, как жить. Деваться семье было некуда, терпели деспотичную бабушку. Павлик хозяйку боялся и ненавидел. Потом Евдокию шандарахнул инфаркт, бабулька слегла овощем, а мать стала её выхаживать. Лучше было вернуться к папе, но мама упёрлась рогом – уж больно папину родню не переваривала! Это были три года ада, но, перед тем как проститься с миром, баба Дуня сделала маме дарственную на дом в качестве извинения за старческие капризы.

Паша скучал по отцу и хотел, чтобы мама вернулась к нему. Они писали друг другу письма, мальчик с горем пополам смог уговорить мать принимать от отца деньги. Со временем парнишка надеяться на воссоединение семьи перестал и признал корень проблемы. У папы было четыре сестры – Пашины тётки, и они вместе с матерью-свекровью ненавидели Людмилу и её отпрыска. Старший Овчинников да ещё тогда школьница Люда вместе гуляли, пока она не понесла. Отец ребёнка признал и женился на Людмиле без согласия своей семьи.

– Тётки меня и маму до сих пор ненавидят. Сколько лет уже прошло! Папа после мамы так ни с кем и не сошёлся, – печалился юноша. – И не лень же им было мать мою поедом есть, оскорблять, скандалы устраивать да по колдунам бегать, порчу на меня с мамой наводить! И всё бегают, не угомонятся! Придурошные!

Поспелова поджала губы, вспомнив, что подобные выкрутасы Александра Григорьевна исполняла в адрес первой жены Шурика, за несколько лет вытравив вместе с ребёнком несчастную девушку как из Солнечного 27, так и из жизни своего сына.

– Короче, так было дело, – продолжил блондин. – Когда умерла баба Дуня и нам отошёл дом, мама гордо поехала на похороны свекрови. Нас папа позвал. Увидеть хотел. Бабуля меня и маму ненавидела, поэтому я не скорбел. Вообще бы не поехал, но мама настояла. Там, конечно, был я не к месту, мне все оказались не рады, но я не парился. Остался в пристройке одной из тёток (в дом меня не пустили), залез на чердак, нашёл раскладушку и стал читать книги. А потом на чердак залезла троюродная сестра, старше годика на три. И начала драконить.

– Зачем?

– Внимание привлечь хотела, а, может, оторваться. Мы с ней давно не виделись – с тех пор как уехали. Я не стал обращать внимания. Сестра разозлилась и перевернула раскладушку, полезла драться. От меня прилетела сдача. Она поцарапала мне плечо и порвала футболку, а потом, разорвав подол платья, заявила, что сейчас же пойдёт к старшим и скажет, что я её обидел.

– Кошмар!!! Зачем она так?!

– Не знаю, Люба. Может, считала нормальным так себя вести. Конечно, я не на шутку перепугался! За маму больше, чем за себя. Мы были в Ейске на птичьих правах, ещё разборок не хватало! Да и как потом с мамой и папой общаться?! В общем, я струсил и пошёл на попятную.

– И она тебе угрожала?

– Мы, скорее, договорились. – Павел озадаченно почесал плечо. – Сломали раскладушку и пошли на сеновал. Четыре дня длились похороны, четыре дня – с утра до ночи – я и сестра бесились. Сестре было интересно всё, о чём она только слышала, я был не против.

– И что вы творили? – жадно спросила Поспелова, хихикнув.

– Много чего, – покраснел блондин, чувствуя, как в комнате сгустился воздух, став плотным. – Потом нас поймала другая сестра и присоединилась. В общем, было нескучно.

Любины зрачки расширились.

– Ты отомстил за свою мать, – подвела итог она.

– Да, и мне не стыдно, знаешь! Сначала переживал. Боялся, вдруг тётки узнают и обольют грязью маму. Что отец перестанет со мной общаться. Волновался. Кайф я, конечно, словил, но и на измене потом тоже неплохо посидел! Вот такой вот первый раз.

Повисло молчание. Приятели, сидя на кровати, смотрели не мигая друг другу в глаза. И без слов обоим было сейчас всё понятно.

– Паша, – тихо заговорила первой Люба. – Научи меня целоваться!

– Люба, – заволновался он. – Не уверен, что это хорошая мысль…

– А я уверена. Не хочу, чтобы с меня и дальше смеялись. Пожалуйста, Паш! Ну что тебе стоит?!

– Дождь прошёл, – посмотрел в окно красный мальчик.

– Не переводи тему! – Поспелова дёрнула друга за плечо, развернув к себе. – Обещаю, лишнего просить не буду!

Блондин, смутившись, рассмеялся, а потом с волнением посмотрел на сверстницу:

– Это может закончиться гораздо большим, Люба!

Тихоня испугалась.

– Только целоваться научи! Мы же сможем остановиться?

Овчинников потянулся к Любе и поцеловал её, слегка прикоснувшись губами. Она ответила. Паша почувствовал, как пульсирует кровь в его висках. Он отстранился.

– И всё? – медленно открыв глаза, удивлённо спросила школьница.

– Да. Ничего сложного, как видишь.

– А по-французски?.. Давай ещё раз!

Паша не нашёл сил, чтобы отказать себе в удовольствии целовать нравившуюся ему девушку, да ещё и такую красивую. Они потянулись друг к другу опять. Люба, приоткрыв глаза, наблюдала за порозовевшим лицом приятеля, старательно повторяя за ним.

«Столько шуму из ничего! – проносилось в её русой головке, пока она тщательно подражала за ровесником. – Опыт, опыт! Совсем не интересно! Думала, будет круто, а на деле обмен слюнями»

Овчинников приподнял её за талию. Люба обвила руками шею блондина и снова потянулась к его губам, желая продолжить урок. Когда школьнице надоело учиться, на часах было около пяти вечера.

– Мне домой пора, – задумчиво произнесла старшеклассница.

– Люба?..

– Да? – девочка заглянула во влажные глаза парня.

– Сделай мне подарок напоследок.

– Какой?

– Можно я краем глаза взгляну?.. Только чуть-чуть?

– Нашёл, ты, Паша, на что посмотреть! Ничего интересного! – фыркнула десятиклассница, задрав кофту.

Овчинников нежно прикоснулся к её телу и поцеловал розовую кожу. У Любы неожиданно потемнело в глазах. Девушка сначала охнула, а, потом, тяжело, глубоко, протяжно выдохнула.