Иду по тёмному тоннелю подземки. Дорогу освещает хуй пойми откуда светящий тусклый луч фонаря. Шорох где-то впереди, во мраке. Останавливаюсь.
– Кто здесь? – спрашиваю в надежде, что отзовётся какой-нибудь бродяга, ночующий между рельс.
Шум усиливается. Кажется, словно я разбудил что-то огромное, и теперь оно поднимается на ноги. Через мгновение это "что-то" бьётся о свод тоннеля…
– КТО ЗДЕСЬ?? – раздаётся жуткий, громогласный голос похожий на… уродливую копию моего собственного.
– Что ты, блять, такое?? – делаю шаг назад и выхватываю обрез из набедренной кобуры.
– ЧТО ТЫ, БЛЯТЬ, ТАКОЕ??? – передразнивает меня жуткий голос.
С низким гудением меня начинает волнами окатывать холодным, даже ледяным ветром. Лицо замерзает, словно я оказался на улице зимой… Эти волны похожи на… дыхание…
Хочу пустить очередь в темноту, но почему-то это оказывается таким же сложным делом, как пустить пулю себе в висок… Словно срабатывает непреодолимый, животный инстинкт самосохранения.
– Что… что ты такое? – спрашиваю снова.
– ЧТО… ЧТО Я ТАКОЕ?!?! ЧТО Я ТАКОЕ?!?! ЧТО Я ТАКОЕ?!?!
Из темноты вырывается огромная многорукую тварь, похожая на гигантскую, гротескную копию меня самого, причудливым образом собранную из сотен мертвецов. Она истерично, одно за другим бросает к моим ногам гниющие тела, срывая их со своей груди.
Я отпрыгиваю снова и снова, уворачиваясь от трупов, пока наконец не замечаю, что это тела моих детей, моей жены, моих родителей. Последнее тело я ловлю, не дав упасть на рельс. Это моя сестра, в её голове дыра от удара ножом…
– Что ты такое, Йонг? – спрашивает меня тварь уже гораздо тише, почти шепотом. С любопытством склонив голову набок…
– Я Чан… – неуверенно отвечаю я. – Отморозок… Чан.
– Ты стал страшнее своего страха? – спрашивает тварь, пригибается к путям и заглядывает мне в глаза.
Я молчу. К горлу подступает ком.
Тварь протягивает голову вперёд. В нос бьёт привычный запах смерти. Она шепчет мне на ухо голосом моей сестры, который, как мне казалось, я давно забыл:
– Это уже никого не спасёт… Господин… ЙОНГ!!!!!!
Её голос срывается на вопль, от которого темнеет в глазах.
– Господин Йонг! Господин Йонг! – её голос словно удаляется, эхом отражаясь от стен тоннеля. Наконец он становится совсем тихим, словно меня зовёт обычный человек, стоящий где-то неподалёку.
– Господин Йонг! Господин Йонг!
Я открываю глаза.
– Господин Йонг! – надо мной навис козлоёблый и тряс меня.
– Ты охуел что ли, блять? – поинтересовался я, косясь на трясущую меня руку. – По ебалу давно не получал?
– Господин Йонг, вы почти сутки проспали! Капитан просил вас разбудить!
– Не произноси при мне это имя. Не люблю…
– Какое сэр?
– Капитан. У меня от него очко сжимается в порыве неконтролируемого инстинкта самосохранения… Технически, капитан, конечно, не имя, но фактически – мне на это похуй… Просто хотелось отпустить голубятскую шутку. У меня знаешь ли, зависимость. Постоянно что-нибудь на голубином говорю, неосознанно, конечно, на автомате. Но ты не подумай – я-то самый, блять, натуральный натурал. Хочешь, верь – хочешь, нет. Китайцы вообще не бывают геями. Это ж болезнь белых: пидралистия ваша. Ебётесь с козами, вот вам, пожалуйста, и последствия. А у нас в Китае коз нет. И пидоров тоже…
– Эмм… – явно стушевался козлоёблый. – В общем, он ждёт вас на балконе… Сэр…
Козлоёблый ткнул пальцем в зашторенное окно и хотел было съебаться, но я не дал:
– Слышь, ебло, пожрать есть чё? – сел на кровати и от души потянулся.
– Так точно, сэр, пайки. Стандартный полевой рацион.
– Чёт припоминаю, что вчера вы мне не "сэркали" нихуя… – нахмурил ебальник я, резко вспомнив заварушку и стрельбу из ходящего пулемёта в коридоре. – Кто-то толкнул меня даже, больно, кстати. Сказал: "Съебись нахуй, мужик", или типа того… Это типа чё было? Слабость мою почувствовали, типа?
– Простите, сэр! Это был я, сэр! Во время боевых действий нам разрешается отступаться от формального общения вне зависимости от чинов, сэр!
– То есть, поправь, если ошибаюсь, ты, селезень охуевший, как только почуял возможность меня толкнуть безнаказанно и обратиться ко мне пренебрежительно, тоже безнаказанно, сразу же эту возможность реализовал? Я тебе не нравлюсь что ли?
– Никак нет, сэр! Это привычка, сэр! Мы все так разговариваем во время боевых действий, потому что действовать надо быстро и нельзя тратить время на вежливость и поиск уместных формулировок, сэр! Прошу прощения, если обидел вас, сэр! Сделал это машинально, без всякого желания причинить вам обиду!
– В следующий раз причиню тебе тяжкий вред здоровью, повлекший смерь, уёбок… Короче, принесёшь мне точива, и квиты…
Двуличный пидор охотно кивнул, резко развернулся и быстро съебался. Надеюсь, на поиски хрючилова, а не за пушкой, чтобы застрелить меня нахуй. Я, конечно, его в последнем случае сам застрелю нахуй, причём его же пушкой, но жрать очень хочется…
Огляделся. Сижу в маленькой комнатушке, метров двенадцать квадратных, или, может быть,пятнадцать – я не линейка, блять, чтобы точно это знать. Стены в уебанских обоях, из мебели только кровать, на которой я сижу, да шкаф с зеркалом. Окно, как я уже обратил внимание ранее, занавешено плотной шторой.
Ну что ж… Пойду узнаю, чего там капитан этот от меня хочет…
Встал, подошёл к окну, одёрнул занавеску.
Стёкла окон и двери заклеены страницами журналов и скотчем.
Открыл дверь, вышел наружу.
Я оказался на балконе. Этаже на пятнадцатом, не ниже. Передо мной стелился город. Вдалеке, там, где заканчивались дома и начинались поля, на сотни метров от земли вздымалась к небу огромная хуёвина. Человекоподобная машина высотой метров в семьсот – не меньше. Она была такой здоровенной, что даже с этого расстояния её можно было хорошо рассмотреть. Голова словно обтянута человеческой кожей; жуткое, с мёртвым выражением лицо; чёрные, тяжёлые длинные тросы волос, качающиеся при каждом движении машины; тело закрыто рваной грязной серой мантией. Обшитые стальными листами руки прямоугольной формы висят по бокам, словно гигантские поезда подземки. Ног у этой уродливой машины не было, вместо них массивная гусеничная платформа, вдаль от которой тянулись глубокие борозды, вспахавшие всё поле и теряющиеся в переломанном лесу.
В следующий миг раздался оглушающий низкий рёв. Самый жуткий звук, который я когда-либо слышал. Он пробирал до самых кишок, оставляя после себя, словно какое-то ядовитое послевкусие, гнетущее ощущение безысходности и неотвратимости смерти. От этого стального чудовища не скрыться…
Этотрёв я уже слышал… В своём сне…
Ещё через мгновение машина с поразительной скоростью отклонилась вбок и взмахнула рукой. Из кулака руки, а точнее, из открывшегося в нём при взмахе огромного люка, широким веером вытягивалось густое чёрное облако, быстро разделяясь на сотни чёрных точек.
Я не сразу понял, что гул, с которым появилось облако – это человеческие вопли. Чёрное облако состояло из людей. Вопящих от ужаса, выброшенных высоко в небо над городом, живых людей.
Люди стали сыпаться на дома, разбиваясь о стены и крыши, выбивая окна. Трупы сползали по стенам, оставляя густые кровавые разводы, падали на дороги, сминая машины.
– Это Сын Божий… – услышал я голос справа от себя.
Повернулся. В углу балкона стоит козломордый. Шлем снят. Курит. Наблюдает за здоровенной хуёвиной.
– Я думал, эти шлем защищают вас от РПГ, – заметил я. – Хуй знает почему, правда… Баба капитана, которую я по ебальнику колотил, была без шлема…
Ебальник мужика застыл в выражении недоумения.
Блять, он же тоже капитан, вроде…
– Не твоя баба… Это долгая история… Она первая начала…
– От РПГ нас защищает вакцина, – ответил капитан, явно не стремясь узнать подробностей об избиении девчонки коллеги. – Точнее, защищала… Сообщений о заражениях среди наших всё больше.
– Это глюк, или ты тоже его видишь? – кивнул я на разбрасывающуюся людьми здоровенную хуёвину.
– Это не глюк. Они называют его Сын Божий, низвергающий грешников на грешную землю. Машина устрашения. Я много о ней слышал, но вижу впервые. Они поднимают её над городами и устраивают дождь из пленников, чтобы сломить волю обороняющихся. Психопаты уже много лет захватывают квартал за кварталом, город за городом, страну за страной. Но Божья Воля дала им достойный отпор. Мы первые, кто показали им, что их исключительность – лишь миф.
– Ага, только это они вас окружили и людьми забрасывают…
– Это жест отчаяния. Их последний шанс переломить ход войны. Они бросят на нас всё, и если…
– Слушай, мне сказали, ты пиздец как хочешь меня видеть. Надеюсь, не для того, чтобы рассказывать мне всю эту хуету? Я не большой любитель историй, если честно. У меня своих проблем хватает.
– Нет, сэр, я хотел вас видеть не для того, чтобы рассказывать истории, – он сделал последнюю затяжку и затушил окурок о поручень. – Я хотел провести для вас инструктаж, а тут лучшая обзорная позиция из доступных. Вижу, что вы не в духе, так что давайте начнём. Видите, вон там парк с озером?
Он указал куда-то пальцем.
– Ага, вроде как… – кивнул я, хотя нихуя даже не смотрел в ту сторону.
– Вон там, на углу, дом. Вам нужно попасть в квартиру на втором этаже. Вход со двора, угловой подъезд, чёрная дверь, она единственная не заперта – не пропустите.
Блять, может стоило всё-таки смотреть, куда он там пальцем тыкал? Инфа вроде как полезная…
– Тыкни-ка ещё раз, где этот дом ебучий?
– Вот там, за парком, на углу. К нему дорога идёт.
– Ага, теперь вижу.
– Нам буквально полчасаназад удалось отбить этот район, но это ненадолго. Мне доложили, что силы врага уже близко, так что скоро начнётся следующий раунд. Вам нужно успеть покинуть район до этого момента.
– Так, может, подбросите меня туда? Для скорости.
– У нас нет сейчас свободного транспорта. Да и это не далеко – пять-семь минут ходьбы.
– А что в этой квартире?
– Я не знаю, сэр.
– Охуенно, блять… Так что мне делать, если я там нихуя не найду?
– Вас должен встретить другой отряд. Но подробностей я не знаю, сэр.
– В пизду, короче. Пойду пожру и сваливаю отсюда.
Пожрал гречки с тушёнкой из банки, собрался, вышел. Просил оружие или броню, но хуй мне что дали – не положено, блять. Хотел убить кого-нибудь и спиздить снарягу, но потом решил, что это лишнее. Не то чтобы во мне совесть проснулась, просто подумалось, что я иду в локацию, где только что произошла заварушка. Сниму снарягу с покойника, ёбт.
Хуй я что сниму, блять… Пошёл к обозначенному козлоёблым дому крюками, петляя по улицам в поисках пиздатой снаряги. Броню я нашёл быстро: покойников на улицах хватало, так что теперь я был наряжен в пиздатую броньку козлоёблых. Лёгкая, прочная, гибридная, точнее, нихуя не гибридная, потому что… Хер его знает почему, наверное, потому же, почему я не смог надеть козлоёблый шлем: электроника не хотела работать. Сначала я решил, что дело в конкретной броньке, но перемерив с десяток шлемаков и тройку бронек, я понял, что это говно, походу, активируется, только если его надевает хозяин.
Мне говорили, что снаряга вся именная, но я не понял, что она с биометрической активацией, думал, просто подписана "броня Санька" или типа того.
Ну да похуй: даже без шлема и энергетической защиты – это была выёбистая защита от огнестрельных и ножей, отвёрток, заточек, топоров и прочей острой хуйни. Да и ботинки были пиздец какие удобные. Ну и выглядела козырно.
А вот пушек не было вовсе. Судя по всему, при отходе их собирали – видимо, дефицит. Странно, правда, что броню бросали, но, может, дело в том, что её долго снимать, или тот факт, что она с биометрической защитой, позволял не переживать, что враг сможет использовать её против них же, во всяком случае быстро, не потратив время на взлом. Короче, факт в том, что брони тут было дохуя, а вот пушек не было вовсе, если не считать раскуроченных "поводырей", крупных шаговых машин и прочей выведенной из строя техники.
Поняв, что нихуя не смогу найти, и вспомнив, что скоро тут снова начнётся бойня, я поспешил к цели, и вот теперь я почти на месте. Стою посреди капитально разъёбанной войной улицы. Выбитые окна, частично обвалившиеся стены, раскуроченные машины и асфальт, выбоины и ожоги от снарядов, пуль, взрывов. Мёртвые солдаты в форме козлоёблых и мёртвые Назидатели.
Назидатели одеты в странную белую форму с чёрной бронёй, – гораздо более хуёвую, чем броня козлоёблых, и даже не гибридную, – а поверх этого всего ещё и длинные чёрные сутаны с кожаными накидками на плечи. Чёрные сапоги украшали шпоры, – серебряные, золотые, разные. На ебальниках у многих были тактические маски – не биометрические, но запароленные, так что тут я снова в проёбе. Короче, больше всего они походили на каких-то воинствующих святош, знавших о современной броне и тактических масках, но в душе не ебавших, что такое колёсный транспорт, оттого катающихся на ебучих лошадях (правда, лошадей тут я не видел, но по-другому объяснить наличие шпор не могу).
Рядом со мной стояла здоровенная четырёхрукая шаговая машина. Она была старая, к хуям проржавевшая, повидавшая не одну заварушку, и её сильно трясло, словно что-то огромное очень хотело выбраться наружу. Но люк на морде был опущен, внутри кабины было пусто, так что я терялся в догадках…
– Она на живой тяге… – услышал я хриплый, слабый голос.
Повернул голову. Недалеко от меня лежал один изНазидателей, только на этом была тёмно-серая форма, да и сутана выглядела какой-то более выёбистой что ли. Явно офицер или какой-то важный хуй.
Офицеробстоятельно раскурочен: дыра на месте правого глаза, нос снесло к ебеням, череп деформирован, щека и губы разорваны, нет одной кисти и ноги. Форма на груди разорвана, броня валяется неподалеку: видимо, он сам её сорвал, почувствовав жар или типа того. На промятой груди мужика была вытатуирована угловатым шрифтом надпись: "Если ты существуешь – останови меня".
– Она на живой тяге… – снова повторил он, – внутри… гориллы.
– Хуиллы. Ты что, блять, за хуй?
– Елисей Ма́ршак… Епископ четвёртого ряда… Чёрное… Духовенство… Надо вколоть… им… транквилизатор…
Голос его слабел с каждым словом. Мужик явно качурился.
– То есть ты думаешь, что я полезу вкалывать твоим злоебучим гориллам какое-то лекарство? Я на сердобольного зоозащитника, блять, похож?
Но уёбок меня уже не слушал. Он перевёл взгляд куда-то в сторону и заговорил с кем-то, кого тут явно не было:
– Дьякон Срол, что тут происходит? – спросил он у… воздуха. – Кажется, воля Архиепископа была изложена предельно ясно. Если быть чуть более точным, то он распорядился, чтобы вы, долбоёбы, закончили до обеда. Судя по тому, что солнце уже скоро начнёт ебать горизонт, а вы тут до сих играете в пастухов, воля Архиепископа была послана на хуй, я прав? Мне что, стоит отчитаться перед Архиепископом и сообщить, что вы ебали в рот и его и его волю?
Пиздец, блять… Базарит уже бодрячком. Прикидывается, видимо, сильно раненным, хотя на деле просто сильно ёбнутый… Ща, метну в тебя пару ножичков, ёбаный ты д… Погоди-ка…
Уверен, глаза у меня только что засверкали как у сороки, увидевшей блестяшку: у этого мудилы на поясе была кобура с каким-то выёбистым стволом…
Кажись, сейчас я разживусь пушкой. Наконец-то…
Почти вприпрыжку я добежал до симулянта. В груди распирало от желания запеть. Присел на одно колено, потянул клешню к рукояти.
Ебучий симулянт ухватил меня за предплечье, видимо, стремясь предотвратить преступление против собственности. Стоило ему коснуться меня, как мир вокруг взорвался, уступив место другому…
Солнце клонится к закату. Я стою на берегу реки, слева от меня длинный ров, у которого столпилась толпа не менее чем из сорока чернокожих. Все они голые. Нет, мы их не раздевали: в этом племени не принято носить одежду.
Мы же с сослуживцами столпились неподалёку и боялись даже пошевелиться: все мы знали о дурном нраве Елисея Ма́ршака, особенно когда он был чем-то недоволен, а сейчас он был недоволен…
– Его Преосвященство Ма́ршак! – Дьякон Срол сложил руки в умоляющем жесте. – Воля…
– Его Преосвященство Елисей… – сердито поправил его Елисей. – Случай не тот…
– Его Преосвященство Господин Елисей, – кивнул Срол. – Мы не в коем случае не посмели бы нарушить волю Его Преосвященства, Господина Ру… Акима, не встань у нас на пути обстоятельства, которые…
– В рот ебал я ваши обстоятельства! – оборвал его Елисей. – Мы утром должны быть в трёхстах километрах отсюда, а для этого ещё нужно с боем прорваться через ёбаную тучу язычников. Так в чём ваша проблема? Объясняй! Только коротко!
– Господин Елисей… Эти люди нас не понимают. Я впервые на Великом Крещении, вы же знаете… А эта Манипула была сформирована из белого духовенства – у них нет опыта…
– Хуёпыта! – передёрнул Елисей. – Суть я понял: вы долбоёбы. Причём конченные… Не можете найти в себе смелость, чтобы исполнить Божью волю, да? Создаёте любую активность, лишь бы отсрочить неизбежное? Видимо, пришло время внеплановых полевых учений… Аббат… как тебя там? Да похуй – любой, блять, из вас! Пиздуйте за Айвой – он в крайнем доме с противоположной стороны был. Хотя… может, он и съебал уже куда… Ищите, короче, где хотите, – мне похуй, и тащите этого пидора сюда! Живо, блять!
Елисей достал из внутреннего кармана сутаны пачку сигарет, достал одну, раскурил и задумчиво посмотрел на стенающую толпу чернокожих, затравлено метающих взглядами во все стороны, словно ища выход из непростой ситуации. Многие из толпы, преимущественно мужчины, упорно что-то нам говорили, видимо, надеясь, что мы начнём понимать их речь. Дети плакали, прижавшись к матерям. Матери, судя по обращённым к небу глазам и певучим ритмичным фразам, – молились своим Богам.
Елисей докуривал вторую сигарету, когда один из Аббатов, наконец, привёл Айву – пожилого темнокожего мужчину с лысеющей головой, в рваной футболке, спортивных штанах и сланцах.
– Наконец-то, – Елисей бросил окурок на землю и придавил сапогом. – Я уж думал, ты решил сбежать, плюнув на счастливое будущее…
– Я предал свой народ, – грустно покачал головой старик. – Я принёс ему столько горя… Счастья в моей жизни больше не будет…
– Этот народ проклял тебя за твою тягу к знаниям.
– У них такая вера. У вас же тоже своя вера…
– Они твою сестру убили… – предпринял еще одну попытку Елисей.
– Их вера её убила. Не они…
– Ладно, хер с ним. Это слишком долгий разговор. Давай к сути. Мне нужно, чтобы ты кое-что перевёл им, – Елисей ткнул пальцем в толпу чернокожих. – Понимаешь их язык?
– Конечно, понимаю. Они говорят на «общем». Давно торгуются с соседями. Принимают только еду в голодное время – вещи не любят.
– Заебись им. Скажи-ка для начала, чтобы закрыли свои ебальники и дали мне поговорить со своими людьми, не перекрикивая их блядские стенания…
– Они напуганы…
– Я это, блядь, понял. Значит, скажи что-нибудь, что их успокоит и заткнёт им ебальники на пять минут.
– Хорошо.
Он перешёл на местный язык и громко, почти криком, обратился к толпе. Он говорил, затем отвечал на их вопросы, после чего наступила тишина.
– Блять, ну наконец-то, – вздохнул Елисей и почесал пальцем в ухе. – Я этот ёбаныйгундёж буду всю жизнь теперь слышать… Короче, Братья по Вере, стройтесь передо мной! Проведу для вас важный урок. Стройтесь-стройтесь! Не переживайте, блять, – дикари не разбегутся – Айва с ними поговорил. Не разбегутся ведь, а, Айва? Скажи, чтобы даже не думали бежать, потому что пулю не обгонишь, а от сотни пуль нихуя не увернёшься…
Старик снова обратился к толпе. Тем временем Назидатели стали выстраиваться перед Елисеем.
Наконец, когда все заняли свои места, Елисей заговорил:
– Как вы знаете, Бог давно покинул этот мир. Но сын его снова спустился на грешную землю, чтобы сообщить нам, что займёт место отца. И мы, слуги Истинной Веры, поклялись, что не позволим Божьему сыну, вслед за отцом, усомниться в нашей вере настолько, чтобы оставить нас наедине с нашими грехами. Ведь если и он покинет нас, то каждого из людей после смерти бренного тела будет ждать лишь пустота. Вместе с Богом, уйдёт и смысл из наших жизней, ведь как бы мы ни жили – ждать нас будет одна лишь пустота…
Мы верим, что на Земле должна остаться лишь одна Вера. Единая Вера для всех. И нет, Господь не просил нас об этом – ему не мешали ложные Боги. Единая Вера нужна нам самим. Свержение всех ложных Богов не гарантирует нам место подле Господа Бога. Этот поступок не даст нам расположения Господа. Но косвенно, это сделает нас на шаг ближе к Его Царствию. Нет других Богов – нет и искушения отвернуться от Истинной Веры. Нет людей иной Веры – нет и сомнений в нашей собственной Вере. Если человечество не может совладать со своей греховной сущностью, то оно может уничтожить всё, что приводит его к греху. Именно так, шаг за шагом уничтожив одно искушение за другим, мы пройдём путь от божьей немилости до его безмерной любви. Мы докажем ему, что мы достойны его милости, пусть на это нам понадобятся многие тысячи лет.
Но всё это просто красивые слова для тех, кто в них не верит. А вы должны верить. Верить беспрекословно. Верить неистово. И не думая, не рассуждая. Ведь вас ждут самые тяжёлые испытания. Вас ждёт путь, пролегающий через царствие безумия, жестокости, человеческих страданий. И только непоколебимая Вера позволит вам пройти этот путь. Путь Великого Крещения.
Поверьте мне, этот путь не прост… И без веры пройти его поможет лишь безумие.
И как вы думаете, к чему я горожу всю эту хуйню? Да вот к тому, что если вы безумны, то есть если вы наглухо ебанутыйотморозок, то моя помощь вам не потребуется, – вы будете «крестить» этот мир без всякого удержу, заливая дороги кровью, громко хохоча, с выпученными от пизданутости глазами. Но вот если вы настоящий человек Истинной Веры, настроенный на созидание, мечтающий о добром мире для всех, желающий счастья каждому живому существу, то помочь вам настроиться на путешествие по дороге Великого Крещения смогу только я – ваш Епископ…
Всё, что я сказал, это блядская жвачка для мозгов. Бравада, призванная дать вам нужный настрой. Я должен накручивать и накручивать вас до тех пор, пока вы не закачаете головами в такт моим мыслям. И когда в ваших мозгах не останется места для личности, сомнений, критического мышления, логики в конце концов, тогда и придёт время перековывать ваше сознание. И чем усерднее я буду ковать, чем бережнее буду эксплуатировать, тем дольше прослужит моим целям выкованное изделие – вы.
Эта схема работала в армиях всего мира; эта схема работала во всех религиях мира; эта схема работала в агитационных программах всего мира. Эта схема работала везде, где было необходимо заставить массу служить чьим-то целям.
И в этом нет ничего плохого. Ведь за желанием управлять сознанием масс не всегда стоят ложь и дурные цели. К примеру, за учением Истинной Веры стоит настоящий Бог и желание сделать этот мир лучше, чем он когда-либо был. И именно поэтому я тут. И именно поэтому вы тут. Промытые мозги плюс благие намерения. Мы хотим помочь этому миру. Привести его к Настоящему Богу.
Но теперь перейдём к сути урока. Манипуляции сознанием или промывка мозгов – называйте как хотите, могут быть применены не только на толпе, но и на одном человеке. Долго и умело убеждая человека в том, что есть людей это хорошо, вы, рано или поздно, превратите его в настоящего людоеда.
Так вот, во время Великого Крещения вы обязательно должны научиться манипулировать сознанием. Но не чужим, а своим собственным. Старые бабки сами верят в то, что они могут видеть будущее и лечить запоры силой мысли, именно поэтому они столь убедительны и могут спать спокойно, наёбывая кучи людей каждый день. Вы спросите меня: «При чём тут ёбаные старухи и манипуляции сознанием?», и я отвечу: «Да при всём, долбоёбы». Вы тут несколько часов сиськи мнёте, пытаясь отсрочить неизбежное. Боясь сделать то, что вам приказали. Вы, вон, даже блядский ров вырыли – небось часа три на это проебали. Духу у вас не хватает сделать то, что сделать надо.
Морализм свой засуньте глубоко себе в жопу как минимум на время Великого Крещения. С высокими моральными принципами – вы этот путь не пройдёте. С состраданием – вы этот путь не пройдёте. С жалостью – вы этот путь не пройдёте.
Поэтому, научитесь отключать в себе те эмоции, которые мешают делать то, чего требует ваш Священный долг. Вы смотрите на этих людей, думаете о том, что должны сделать, и позволяете эмоциям овладевать вами, пробуждая воображение, начиная рассматривать ситуацию с позиции морали, а потом вовлекаетесь в ситуацию эмоционально и начинаете сопереживать им. Вы представляете за этими людьми детей, спящих на руках у ласковых матерей. Вы представляете чувства матерей, на чьих глазах убивают их собственных детей. Представляете страдания этих людей. И с таким подходом выполнить свой долг у вас не получится.
Теперь смотрите на меня.
Елисей быстро пошёл вперёд, растолкал ряды Назидателей, и подойдя к толпе чернокожих, силой вырвал из рук одной женщины её сына десяти–двенадцати лет.
– Айва! Скажи, чтобы заткнулись! И чтобы никто не смел двигаться!
Елисей протащил мальчишку по земле, обхватив рукой за горло, и попытался поставить на ноги перед толпой Назидателей.
Мальчишка упорно продолжал стоять на коленях.
– Да хер с тобой! – Елисей отпустил мальчика и отступил на шаг. – Теперь внимательно смотрите за моей рукой!
Он быстрым движением достал из-под сутаны пистолет и, наставив на голову мальчика, нажал на спусковой крючок.
Раздался громкий выстрел. Тело мальчика бросило в грязь. Следом послышался пронзительный женский вопль. Это была его мать – я сразу это понял.
Остальная толпа чернокожих молчала, уставившись на неподвижно лежавшее в грязи тело мальчика.
Через мгновение женщина выскочила из толпы и побежала. Но не к телу своего сына, а в сторону, к реке…
– Видели? Ни секунды размышлений, – обратился к нам Елисей, не обратив никакого внимания на мать убитого ребёнка. – Не позволяйте этому забраться в ваши головы. Просто цель. Просто задача. Просто выстрел в голову.
Елисей убрал пистолет и только теперь посмотрел на женщину.
Она уже добежала до реки и бросилась в воду, нырнув головой вперёд. Река была мелкой, в этом месте она едва ли доставала до колен. Женщина быстро всплыла на поверхность, но продолжала лежать на воде, вниз лицом.
Полминуты все молча наблюдали за женщиной.
– Какого хера она делает? – наконец спросил Елисей, обращаясь к Айве.
– Убивает себя, – хрипло ответил старик.
– Могла бы подождать несколько минут, и ей бы не пришлось накладывать на себя руки…
– У этих племён есть поверье: если тызастал момент смерти человека, который тебе дорог, то у тебя есть столько вздохов, сколько пальцев на твоих руках, чтобы убить себя. Если за это время ты успеешь отдать свою жизнь, то твой близкий снова будет жить.
– Ебанутые какие-то поверья… – заметил Елисей, продолжая хмуро наблюдать за пытающейся утопиться женщиной.
Через минуту, женщина перестала подавать признаки жизни. Её тело медленно отплыло от берега и двинулось по течению.
– Ну, – Елисей повернулся к Назидателям. – Это был пример т…
Елисей осёкся. Тело мальчика, лежащее у его ног, зашевелилось. Через мгновение раздался кашель.
– Бесовщина, блядь…
Елисей снова достал пистолет.
Раздались четыре выстрела.
Мальчик вновь затих.
Елисей убрал пистолет и поднял голову:
– Короче. Только что вы видели, как действует Божий человек, принявший тот факт, что его Вера иногда требует обнажить меч против тех, чьи души спасти уже нельзя. Рука истинно верующего никогда не дрогнет. Так что опустошите своё сознание. Не думайте, не сострадайте, примите тот факт, что в ближайшие годы каждый из вас убьёт сотни, тысячи людей, среди которых будут не только солдаты, но и женщины, и старики, и дети. Не позволяйте себе эмоционально вовлекаться в это: вы оружие, а оружие не выбирает цели и не судит – оно убивает каждого, на кого его навели.
Елисей подошёл ко мне и снял с моего плеча автомат с увеличенным магазином на шестьдесят патронов. Затем он повернулся к толпе чернокожих.
Он вскинул автомат.
Застучал затвор, но стук его моментально потерялся в гуле выстрелов. Струя гильз ударила в сторону…
Мир снова взорвался.
Я быстро спускаюсь по лестнице, срочно съёбывая из полевого штаба.
Позади раздался недовольный голос:
– Ваше Преосвященство Епископ шестого ряда Елисей, я ещё не закончил собрание! Как вы смеете его покидать без моего разрешения?!
– Ваше Преосвященство Епископ пятого ряда господин Алон, – я резко развернулся, – спешу донести до вас, что я потерял веру в то, что услышу хоть что-то важное, или хотя бы не откровенно тупорылое, на этом ебучем собрании. Именно по этой причине я счёл уместным покинуть его. Уверяю вас, проведи я на нём ещё хоть минуту, и я застрелился бы, окончательно охуев от вашего ебучего плана для сегодняшней ебучей операции…
– Да как вы смеете?! – возмутился Алон – его обычно бледное лицо залилось краской, а руки нервно сжали полы сутаны. – Вы соображаете, с кем и в каком тоне вы ведёте разговор?!
– Разумеется, Ваше Преосвященство Алон, – я поднялся на несколько ступеней и встал прямо перед Аланом. – Я веду разговор с сыном Его Преосвященства Архиепископа Владимира, отец которого решил оказать протекцию своему туповатому сыну и протянуть его в четвёртый ряд, а затем, наверняка, и в Архиепископы. Как мне кажется, русские корни Архиепископа велят ему следовать традициям Родины и оказывать любую посильную помощь в продвижении карьеры своего сына, пусть бы даже и очевидно умственно неполноценного.
– Да, как вы… Я… Вас за это… – Алон потерял дар речи. – Вас за это казнят!..
– Никто меня не казнит, и не будь ты некомпетентным куском говна, попавшим на своё место исключительно стараниями отца, то знал бы об этом. Епископа чёрного духовенства не могут наказать за резкость слов. Меня не могут наказать даже за неподчинение приказам от вышестоящего Архиепископа, если эти приказы относятся ко второй или более высокой категории. Так что, если быть достаточно откровенным, – я не только могу сказать тебе, что ты тупорылый кусок говна, но при желании могу и ебало тебе разбить. Но, к сожалению, приказ первой категории обязал меня отдать под твоё злоебучее управление оба моих легиона.
– Ах, вот оно что… – лицо Алона расползлось в презрительной ухмылке. – Да ты ревнуешь… Тебе поперёк горла встала необходимость подчиняться мне…
– Нет. Мне поперёк горла встала мысль о том, что сегодня мы потеряем девяносто процентов армии Архиепископа третьего ряда Владимира, и что самое грустное для меня – мы потеряем два перворанговых легиона из вверенной мне "руки". Я должен наблюдать за тем, как ты, в попытке стать мужчиной, потеряешь десятки тысяч людей, будучи неспособным проанализировать данные разведки и не имея никаких навыков командования, если не считать настойчивых приказов принести тебе "ещё чашечку вишнёвого, блять, чаю".
– С чего ты взял, что я потеряю столько людей?? Думаешь, я настолько плох? Это полупустой город! Мы не встретим серьёзного сопротивления – все данные указывают на это!
– Все данные указывают на то, что ты конченый долбоёб. Приказами первой категории мне запрещено принимать участие в разработке плана операции без твоего прямого запроса. Я могу лишь принять тактическое командование вверенными тобой манипулами. Хотя нет – ещё я могу попросить тебя быть более внимательным. Так что, пожалуйста, поднимись обратно в этого ебучего "паука", выпей ещё одну кружечку своего ебучего вишнёвого чая, а затем разложи карты и хорошенько, блять, подумай. Но на твоём месте я бы просто передал командование мне, отказавшись от своих притязаний на место в четвёртом ряду, или отложил их на другой случай. Это операция тебе не по зубам.
– Я не буду передавать командование тебе! – сорвался на крик Алон. – Ты, чёртов трус! Боишься даже собственной тени!
– Радуйся, Алон. Ты умрёшь на исконной Родине. Петергоф мы не пройдём…
И снова взрыв. Сцена вновь изменилась.
Я на кухне. Вокруг шипят сковородки, рядом со мной толстая женщина снимает со сковородки бекон. Жду, пока она отдаст мне заказ для очередного гостя, и наблюдаю за залом через большое окно – кухня у нас открытая.
– Господи боже… Кто это? – наклонившись к престарелой круглолицей поварихе Гиле, шёпотом спросила я, смотря на вошедшего в ресторан искалеченного хромого мужчину в странной маске.
Гила, стряхнув бекон на тарелку, подняла взгляд и стала искать в зале того, кто вызвал моё удивление.
– Ох ты, матерь божья… Да это ж один из братьев Маршак… – шёпотом сказала повариха, заметив, наконец, человека в маске. Голос её был почти напуганным.
– А кто такие братья Маршак? – удивленно спросила я. Я приехала в этот город всего несколько месяцев назад и почти никого тут не знала.
– Страшные люди, вот кто… – повариха отвернулась обратно к плите, чтобы человек в маске не заметил, что она говорит о нём. – Из тех, кого по фамилии и звать не стыдно. Я тебе так скажу: лучше с такими как они не знаться вовсе. Оба из Назидателей. А среди Назидателей хороших людей никогда не было, сама знаешь. На такой службе бывают либо плохие, либо те, кто БЫЛ хорошим до неё. А эти двое Божью Волю несли с самого начала Великого Крещения. Так что в них человеческого ничего давно не осталось. Если оно вообще было, человеческое это… Кровь у них дурная до самых глубоких корней. Отец их, душегуб, родную дочь – сестру их младшую – в окно выбросил, когда она ещё говорить не начала; мать – алкоголичка в пятом поколении; дед насильником был – повесили. Ой дурная кровь у них, ой дурная… Да и веры в этих бесовских отродьях нет никакой. Злоба одна. А как иначе, с такими-то генами? Одного не пойму: как Господь допускает чудовищ, подобных этим, нести свою Веру людям? Но у Бога свои резоны – не мне о них рассуждать. Значит, на то его воля… Видать, умысел в том какой-то и есть…
– Это его во времена Великого Крещения так искалечило? – шёпотом спросила я, продолжая рассматривать человека в маске, который уже успел пройти через весь зал и сел за стол у окна.
– Нет. Это уже после произошло. Не так много времени назад. Год, может, полтора. Господь Бог-таки покарал младшенького за всё, что тот натворить успел, за жизнь свою проклятущую. Он же после Крещения стал с Мэром Ламехом работать. Поговаривают, кстати, он его и убил, но это только слухи – правда или нет, я не знаю. Ламех-то человеком был великим – весь город при нём жил как в раю. Не то что сейчас. Такой замечательный мэр был, всем всегда помогал, никого не обижал, улыбчивый, приветливый… Святой человек одним словом, вечная ему память… Понапраслину на него, правда, после смерти многие наводить стали, старушка Бейла вон, знакомая моя, – в салоне работает, всем и каждому рассказывает, какой мэр страшный человек был. Язык её поганый: и Божью мать с грязью смешает, лишь бы потрепаться. Никогда её не любила… Ну да бог ей судья. Так вот, братья Маршак были его телохранителями, или помощниками, – я уж в должностях этих не смыслю ничего. В общем, эти двое всегда с ним ходили. И в тот день, когда Ламеха убили, Елисей – младший Маршак – жену и двух дочерей потерял. Страшная история, только сын чудом каким-то выжил – два раза у мальчика сердце останавливалось. По кусочкам собрали буквально. А сам Елисей, значит…
– Дамы! А ну хорош языками чесать! – прикрикнул появившийся словно из ниоткуда директор. – Хэмда, быстро в зал! Гила! Ты давай следи за бургерами – ещё одна жалоба от клиентов, и понижу до посудомойки!
Мир снова взорвался. Я вернулся на разрушенную улицу. Елисей Маршак невидящим взглядом смотрел перед собой. Он был мёртв.