До Фонтанки дошёл без приключений: встретил парочку ёбнутых, одетых по местной моде, мимо проехали несколько карет. На набережной было вообще пусто, хотя сама река просто кишела распухшими мертвецами. Реально, их было столько, что воды не видно. Хотя, справедливости ради, стоит сказать, что и самих трупаков разглядеть было проблематично, потому что их облепили тысячи чаек, уток и голубей, а ещё и крыс, и кошек, прыгающих по мертвякам, словно по островам. Птицы кричали, клевали трупы, дрались между собой; кошки и крысы не отставали, правда, ловили в основном птиц, хотя некоторые не брезговали и человеческой мертвечиной. Набережную же птицы использовали как туалет: тут всё было обосрано в пятьдесят слоёв; а кошки, походу, срали где-то в другом месте. Не знаю, зачем я стал рассматривать говно и размышлять над вопросами вроде "где же срут эти злоебучие кошки" – наверное, мне совсем, блять, стало скучно. Подумаю лучше о чём-нибудь, что не будет оскорблять мой интеллект.
Странно, никогда бы не подумал, что ёбаные утки жрут человечину… Они же вообще травоядные. Или рыбоядные? Или как такое называется в геологии? Хотя, может, они тоже ёбнулись, и им кажется, что люди в воде – это размокшая булка.
– Сколько рыбы сегодня, да, господин? – крикнул кто-то из окна, потревожив мои интеллектуальные изыскания. – Только в этом году такое. Форель на нерест идёт! И почему-то через нас!
Не останавливаясь, недовольно глянул, кто там горланит, мешая думать о науке. Бабка с пятого этажа – ебало в форточку высунула.
Прикинул, докину ли нож…
Докину, вот только потом придётся квартиру взламывать, чтобы нож вернуть. Там, наверняка, ещё дедок какой-нибудь нарисуется – его тоже придётся подрезать; окажется, что у них кошка есть, и теперь её некому будет кормить, и, короче, одно за другое; а потом я, как обычно, очнусь хуй знает где с хуём во рту, будучи уверенным, что я графиня на царском балу. Она того не стоит, короче.
И блять… "Как обычно" это я про очнуться в непонятном месте, а не про хуй во рту.
– Пошла нахуй, бабуля! – поприветствовал её я, помахав рукой, и далее добавил шёпотом, в сторону:
– Надеюсь, ты оттуда нахуй выпадешь и сломаешь шейку бедра, подрота старая…
– Вы, господин, только рыбу эту не ловите, Христа ради! Говорят, она грязная, заражённая какая-то! Кто ел, потом иль умирал в страшных муках, иль в чудище превращался!
– Пошла нахуй, бабуля! – попрощался я, проходя мимо, широко улыбаясь, кивая и махая рукой.
Бабуле было похуй, что я ушёл, так что я ещё долго слышал её ебучие истории и десять раз пожалел, что не метнул в неё нож. Рассказывала про то, как её дочка в Сестру Боли превратилась, после того как рыбу эту на рынке купила случайно: ей сказали, что привозная, не с этой реки, а она, дура, поверила; рассказала, как кошки этой рыбы обожрались и стали на людей нападать, а люди с перепугу начали от всего зверья домашнего избавляться – выкидывать на улицу или убивать; рассказала, как осьминоги в реку с какого-то хуя просочились и, той же рыбой обожравшись, на сушу выползли – человечиной питаться; рассказала, как осьминоги эти по ночам в жаркие дни через открытые на ночь окна детей воровали.
Короче, походу это была бабуля Раздроченного Ебальника, и эта любовь к рассказыванию историй вне зависимости от того, хочет ли их кто-то слушать, передалась ему от неё по наследству. Уверен, этот мудак, даже оставаясь один, вслух рассказывает сам себе свои ебучие байки…
Наконец-то. Вышел на Московский. Слава богу, тут бабки уже не было слышно.
Мост и кусок проспекта завален сплющенными мертвецами. Сначала решил, что они попадали с окон и крыш, что напомнило мне о "Демонах" с Ботанической или где это, блять, было. Но потом присмотрелся и передумал. Эти неудачники явно были раздавлены, а не разбились. Ставлю на то, что их слон потоптал, хотя хотелось бы думать, что их раздавило чувство вины перед светлым будущим человечества, которое они низвергли во мрак своей вопиющей безграмотностью и, в частности, презрением к чтению.
Боже… как же я радею за будущее человечества…
С этой мыслью я притормозил у стены, достал свой маленький китайский член и принялся грустно и задумчиво ссать на стену. Моча текла по склону тротуара и смешивалась с лужей крови раздавленного мужика, выпученными глазами смотревшего в серое небо. Я смотрел на него и думал: мог ли он представить, что умрёт так бесславно? Раздавленный насмерть будет лежать всеми забытый посреди широкого тротуара и пучить шары в небо, пока его остывшая кровь смешивается с тёплой китайской мочой?
Воистину пути господни неисповедимы и, если и есть в этом какой-то смысл, то от меня он ускользает при всей моей мудрости… А ведь уже завтра, или даже сегодня, я могу лежать вот так же, а кто-то другой будет ссать в мою кровь, задумчиво смотря на моё тело и пытаясь понять, нахуя он вообще об этом всём сейчас думает…
Справив нужду, похуячил дальше по Московскому.
Да уж, тут ночка явно была жаркой: раздавленные трупы, побитые окна, перевёрнутые бочки для ночного освещения, опалины на асфальте, словно кто-то кидал бутылки с зажигательной смесью. Нехуёвая была передряга…
Хотя заварушка не обязательно могла произойти именно сегодня ночью: воняло тут тухловато, а дворники вряд ли выполняли свои обязанности должным образом, так что вполне возможно, бойня случилась несколько дней назад.
Перешёл через Загородный, прошёл вход в метро. Из открытых деревянных дверей пахнуло таким знакомым запахом подземки…
Может, по тоннелю добраться до Балтийского? Там, кроме вокзала, и станция есть…
Нет, хватит с меня ёбаного метро…
Решительно прошёл мимо. Хотелось, конечно, спуститься вниз, побродить по тоннелям, посмотреть, нет ли там каких-то интересных шизиков, сравнить с нашими – из нашей подземки то есть. Но, бля… Я уже своё по подземкам отлазил: хватит на целую книгу.
Не успел отойти и на десяток метров, и прямо передо мной на асфальт ёбнулось тело. Какой-то дед. Голый. Удивился ли я этому? Нет. Чему тут, блять, удивляться-то?
– Господин! Господин! – закричал кто-то сверху. – Вы там моего котика не видели? Артёмку! Вот только что в окно прыгнул!
Даже не стал тратить время на ответ. "Артёмка" явно сделал самое лучшее, что мог сделать со своей злоебучей жизнью…
Почему-то вспомнился Артёмка, которого я знал когда-то. Артёмка из моих галлюцинаций… или из реальности? Уже не помню, да и неважно. Это малолетнее чмо всем и каждому рассказывало о прекрасном мире прошлого и том, какие мы все уёбки, что этот прекрасный мир просрали. Страшно подумать, как он заёбывал всех вокруг этими своими экологическими и социальными размышлениями, и как заёбывал ими самого себя. Уверен, если кто-то написал бы про него книгу, – эта книга на семьдесят девять процентов состояла бы из этих самых злоебучих размышлений. Хотя сомневаюсь, что нашлось бы много желающих такое дерьмо читать…
Сука, а ведь я становлюсь похожим на него… Раньше я не размышлял так много и не радел так сильно за человечество… Видимо, тогда, убив этого заёбистого пидораса, я заразился от него необузданной жаждой размышлений. Эта зараза долгое время отравляла мою кровь, словно медленно действующий яд… Возможно, заразился я через пот из его ботинок, впитавшийся в мои пятки и так попавший в кровь… Может, от него я заразился и пидролестией? Наверняка он был пидорасом, иначе зачем бы уговорил охуенно красивого, раскаченного китайца пойти с ним в тёмный тоннель?
В тяжёлых, багровых, отдающих голубизной мыслях продолжил свой путь…
Идя по направлению к Обводному, встретил ещё много всякой хуйни. Например, стаю грязных до черноты баб, на карачках ползающих у ног бабули и, дебильно курлыкая, жрущих землю, которую та щедро сыпала на них из пакета. То есть ещё раз: бабуля реально кормила их как голубей, бубня себя под нос всякую хуйню, типа "не деритесь, не деритесь, мои голубушки, тут всем хватит" и бросала им землю из пакета, а они, яростно толкаясь и переваливаясь друг через друга, жрали её, клюя в земельную крошку ебальниками, что почти всегда сопровождалось мерзких звуком щелчка зубов об асфальт. Эту банду я предпочёл обойти по другой стороне улице, побоявшись, что на близком расстоянии меня может притянуть в их глюк, и я тоже стану голубем, что, впрочем, в свете моих навязчивых голубиных оговорочек было бы довольно символично…
Не успел я закончить охуевать от увиденной сцены с "голубями", как, заглянув под арку, увидел во дворе мужика, избивавшего дубиной примотанного к турнику рукой и ногой покойника. Видимо, он перепутал его с пыльным ковром. Хотя… Вполне возможно, с пыльным ковром себя перепутал и примотанный к турнику покойничек, ещё при жизни взявший на себя роль полового покрытия. Ну, а раз он был жив, когда его приматывали к турнику, то теперь я могу констатировать, что этот ковёр выбили убийственно хорошо…
Пройдя ещё несколько домов и перейдя через дорогу, я пошёл параллельно парку имени Императора Ван Ли. Не то чтобы я был большим знатоком местных парков, просто название этого было выковано на каждой секции чугунного забора. В этом парке моё внимание привлекли измождённые голые тощие мужики. И, пока начало этой мысли не увело меня в голубые дебри, добавлю, что привлекли меня не голые мужики, потому что на голых мужиков мне всегда было похую, а то что они замерли в величественных позах на постаментах, которые когда-то, наверняка, занимали статуи. То есть эти долбоёбы отыгрывали роли статуй.
Одна из этих "кожаных статуй" стояла на дрожащих коленях с разорванным ртом, в то время как её напарник держал его в позе, изображавшей процесс разрывания, и, скривив суровую ебяку, не моргая смотрел куда-то в даль. Что примечательно – оба они были обосраны птицами, как и положено любому уважающему себя памятнику.
Другой памятник изображал, как один мужик закалывает другого… видимо, копьём. Хотя на деле один пронзил другого куском арматуры и яростным взглядом. Проткнутый был мёртв, и даже с такого расстояния было понятно, что очень давно, что наводило на мысли о том, что кто-то подкармливал местные "статуи", или же они работали посменно…
Блять, насколько же сильно может ебануться мир? В метро, когда я не знал о РПГ и о глюках, я был уверен, что живу в запредельно ёбнувшемся мире, а теперь я понимаю, что жил в розовой сказке. Мне даже кажется, что спятившие грибоеды не так уж хуёво и жили… Ну да, кому-то пришлось отыгрывать роль грибов и свиней, но ёбаный рот… Тут всё гораздо хуже. Словно вирус мутирует, становясь всё более бессмысленным и пизданутым: если сначала в его действии можно было наблюдать хоть какую-то объяснимую систему и логику, то сейчас я наблюдаю за совершенно бессмысленным безумием. Всё вокруг просто ёбнулось. Бесцельно и бесповоротно…
Хотя… Какой смысл был в "Тефтеле"? Или в "Демонах"?
Блять, как же я скучаю по тому миру, каким он был до всего этого… Мы могли спокойно гулять по зеленой траве, щуриться от яркого слепящего солнца и весело смеяться… Мамы ходили за ручку с детьми, дети ели мороженное. Люди разговаривали на автобусных остановках, читали газеты. Почему мы не ценили это? Нам было всё равно – мы воспринимали это как данность. А теперь отдали бы всё, лишь бы вернуть всё как было. Только потеряв, мы начали ценить тот мир, который у нас был… Это я уже подъёбываю. Артёма вспомнил.
Хотя, надо завязывать и со своими размышлениями, а то стану, блять, таким же, как этот мелкий уёбок, а такие как он всегда заканчивают одинаково: кто-нибудь не выдержит всей той хуйни, которую ты несёшь, и воткнёт тебе нож в ебальник, а потом…
От дальнейших размышлений меня спас голос. Не голос разума, призывающий меня перестать думать о всякой хуйне, а голос какой-то пизды, меня окликнувшей:
– Господин! Господин!
Обернулся. Меня настигала молодая девчонка с грязными пластиковыми вёдрами в руках. Одета она в шубу поверх пёстрого сарафана и резиновые башмаки…
Сердце моё забилось чаще. Но не потому что мне понравилась девчонка, хотя, разумеется, мне нравятся девчонки, а не пацаны, просто сейчас у моего сердца был куда более веский повод забиться, чем стремительное приближение молодой пиздятины.
Эта сука одета в шубу… Да, именно шуба заставила участиться мой пульс. Шерсть, подкладка, рукава, пуговицы, вообще всё говно, из чего состояла эта злоебучая шуба, потому что она была НЕ ИЗ ЧЕЛОВЕЧЕНЫ.
Это была самая обычная шуба…
А что это значит? Это значит, сука, меня снова сглючило!