Стою перед большими помпезными воротами, покрытыми мягкими пушистыми белыми перьями, легко дрожащими на ветру. Вокруг и под ногами облака, я стою на них, но они, кажется, не чувствуют моего веса. Ворота медленно открываются, из них бьёт слепящий белый свет, он заливает всё вокруг и поглощает меня, но лишь для того, чтобы через мгновение развеяться. Из ворот встречать меня выходит он…

Мой охуенный обрез…

Он подходит ближе, затем ещё, и вот, наконец, останавливается в полушаге от меня.

Он большой. Никак не меньше двух метров высотой.

– Ты так вырос… – глаза мои наполняются слезами умиления.

– Я хорошо кушал… – отвечает ствол почти застенчиво. – Я скучал по тебе, друг…

– Я тоже по тебе скучал!

Не в силах больше сдерживаться я бросаюсь в его объятия. Какое-то время мы обнимаемся. Я слышу, что он тоже плачет. Наконец, вдоволь нарыдавшись, мы утираем слёзы и начинаем кружиться в танце.

Небо в тот же миг взрывается радостной бальной музыкой… Из облаков всплывают другие пары и начинают кружиться по бальному залу из облаков вместе с нами.

– Ты пахнешь порохом и смертью! – кричу я счастливо, не прерывая наш танец.

– Это для тебя, мой друг! Это ВСЁ для тебя!

– Всё?

Я оглядываюсь по сторонам и только сейчас понимаю, что все остальные пары это… Убитые мной когда-то люди…

Бедолаги с простреленными лицами, проткнутыми лицами, разбитыми лицами, задушенные, забитые до смерти прикладом или просто кулаками, утопленные, повешенные, сожжённые заживо, взорванные…

– Боже мой… – я перевожу взгляд на друга. По щекам моим снова текут слёзы. – Это так… Так мило…

Я хватаю его за спусковую скобу и подбрасываю в воздух, подкручивая. Ловлю в последним момент, ставлю на облако, и мы продолжаем танцевать, только теперь хохоча от счастья в приливе необузданной дурашливости.

– Как же я скучал по тебе, друг… – с нежностью говорю я, насмеявшись.

– И я по тебе… О, смотри братан, какая у него большая башка!

Я оборачиваюсь. К нам быстро приближается мистер раздроченное ебало, только сейчас он в два раза больше, а голова увеличилась во все четыре, создавая ему ещё более комичный образ.

– Я знаю, о чём ты думаешь… – заговорщически шепчет мне на ухо мой охуенный обрез.

– Снесём ему ебальник окончательно? – спрашиваю я, не отводя взгляд от большеголового уёбка.

– А то!..

В груди дёргается сердце. Резко так, словно пытаясь одним рывком съебаться, пока я отвлёкся.

Открываю глаза. Надо мной склонились петербургские пятиэтажки, а за ними нихуя не приветливо хмурится серое небо.

Всё болит…

И когда я говорю всё, я имею в виду реально, блять, всё. Ну нихуя себе потанцевал со старым другом…

Если бы болела только жопа, то предположил бы, что после танцев меня всё-таки трахнули, но, слава богу, болела не только жопа, а значит, я как минимум неистово отбивался, то есть при любых раскладах я не пидор. Заебись.

Теперь нужно понять, где я. Хотя… Меня же убили викторианские мусора. Или меня приглючило?

Приподнимаю голову. В груди сквозная дыра. От сердца остались одни ошмётки, а крови в теле, походу, вообще не осталось, потому что она ниоткуда не сочилась, хотя подходящих для этого увечий хватало. Значит, нихуя меня не приглючило: мусора меня убили.

Но почему тогда я, ебать меня в сраку, жив?

Хотя, это пока что похуй. Сначала нужно передумать одну мысль из последних: не ебать меня в сраку, а ебать в сраку кого-нибудь другого. Точнее блять… Я не хочу никого ебать в сраку, я говорю, что… Да ёбаный рот. Короче, никто никого ебать в сраку не будет – я просто удивился тому факту, что я, будучи простреленным насквозь, лишившись сердца и крови, до сих пор жив.

С этим разобрались – теперь можно переходить к менее важному вопросу:

Почему я жив?

Робот…

Эта мысль буквально взорвалась в голове.

Я робот. Машина. У меня нет крови, но я жив…

Видимо, я не только читал книжки за белыми стенами, но и стал жертвой эксперимента по переносу сознания в искусственное тело, тело машины, обтянутой синтетической кожей…

Это объясняет и то, что я вдруг стал таким охуенно ловким…

Ага, блять, охуенно ты ловким стал: тебя какие-то мусора ебучие расстреляли, как младенца.

Представил, как мусора расстреливают младенца. Поёжился. Жуть, блять.

Да не, это хуйня. Не про мусоров и младенца, а про то, что я не ловкий. Слона-то я порешил. Видать, просто на этот раз какая-то программа не запустилась, вот и всё. Не вошёл я в боевой режим почему-то…

Короче, всё заебись. Получается, я робот, а большего мне и не надо.

Теперь надо поквитаться с моими обидчиками. Пусть познают ярость машины… Если они ещё не съебались, конечно.

Огляделся. Не съебались. Младшие мусора грузили трупы в карету, в то время как их толстожопый начальничек допрашивал вырубленную мной ранее бабу. Голова у неё была замотана бинтом, мокрым от крови. Слава богу выжила: не хотелось бы такой грех страшный, как убийство, на душу брать.

– Вжжж! —поднимаясь на ноги, имитирую голосом жужжание сервоприводов. – Робот Чан 0419 переведён в боевой режим. Протокол жесточайшего разъёба активирован.

– Господи боже… Он жив… – жирдяй повернулся ко мне, и глаза его выпучились от недоумения. – Но как это?..

Его ручные мусора, тоже охуев, выронили дохляка и замерли.

– Ты думал, меня можно вот так просто убить? – я картинно сплюнул кровь на асфальт. – Я тоже так думал. Но оказывается,.. я робот…

– Робот? – не понял жирдяй. – что э…

Договорить ему я не дал: время разговоров закончилось – пришло время для танца смерти…

Рванул вперёд.

Время словно остановилось. Я видел всё, чувствовал всё.

Прыжок – бью жирдяя двумя ногами в грудь – он улетает нахер. Сам падаю на спину. Кувырок, и резко поднимаюсь на ноги, вкладывая всю энергию от подъёма в апперкот, который вхуячиваю под челюсть бабе с забинтованной башкой. Удар получился настолько сильным, что её аж подбросило в воздух. Её полёт показался мне таким медленным, что я решил покуражиться: крутанул вертушку, успев зарядить ей в ебальник ещё раз, а пока она улетала, выхватил нож и кинул ей вдогонку.

Кажется, чуть ранее я говорил, что рад, что она жива, и что не хотел бы убивать её, чтобы не брать грех на душу. Я пиздел.

Бегу к столпившимся у кареты мусорам. Один из них уже отдуплился и тянется к кобуре за стволом. На ходу выхватываю четыре ножа и отправляю в ебальники: три в мусорские, один – в рожу кучера, сидящего на ебучей скамейке для кучеров, – в душе не ебу, как эта скамейка называется по-научному. Точнее нет, знаю же: облучок. Я начитанный…

Добежал до мусоров немногим позже того момента, как ножи оказались в их рожах. Выхватил револьвер у того, кто первым за ним потянулся, уткнул дуло ему под челюсть и нажал на спусковой крючок. От выстрела череп вспучился, и вылез наружу правый глаз. Не у меня, конечно, – у мусора. Пока суд да дело приметил двустволку, приклад которой торчал из салона оставленной с открытой дверью кареты. Из двустволки я бы ща пострелял…

В голове сам собой всплыл танец на облаках с моим другом. Захотелось плакать. Но некогда…

Хуй с ним, думаю, мой друг не будет ревновать.

Развернулся и на всякий случай прострелил ногу мужу настрадавшейся сегодня бабы. На всякий случай? На какой, блять, "всякий случай"?

Да хуй его знает – я не могу знать о всех случаях, которые могут приключиться, если я не прострелю ему ногу, но наверняка может случиться что-то, что мне нихуя не понравится, например… Ну, он как минимум может спиздить мой нож из ебальника своей подруги и убежать: ищи потом его, пидораса, по дворами.

Ладно, нельзя отвлекаться: ещё много не убитых людей осталось. Трое. Кстати, о третьем…

Огляделся, нашёл ябеду, из-за которого весь этот пиздец и заварился: он в полном ахуе стоял неподалеку от той двери, которую они с друзьями пытались починить. От бедра, как ковбой, шмальнул ему в башку. Ну как шмальнул… Хотел шмальнуть, но чёт не вышло: щёлкнул курок, и нихуя не произошло.

Внезапно эффект замедления волной отступил, и меня отпустило. Теперь всё двигалось с обычной скоростью, и чувствовал я всё как обычно…

Вопит от боли, катаясь по асфальту, ёбарь убитой мной бабы; воет кучер с ножом в ебле; кряхтя поднимается на ноги жирдяй; а ябеда кричит одну и ту же фразу, как заглючившая пластинка: "На помощь! На помощь! На помощь!".

– Нихуя себе я вас разъебал, – присвистнул я, оценив ущерб.

Вернул взгляд на поднимающегося на ноги главмусора:

– Слышь, толстый, лучше не…

– На помощь! На помощь! – продолжал кричать ябеда, перебивая меня.

– Завали ебало! – запустил пистолет в этого невоспитанного уёбка. – Не видишь, я с человеком разговариваю??

Ябида заткнулся, точнее стал вести себя потише и теперь просто скулил. Но не из вежливости, разумеется, а потому что словил ебальником пистолет и упал на асфальт – искать свои зубы.

Теперь, когда стало не так шумно, я продолжил говорить с жирдяем:

– Короче, лучше нахуй не поднимайся, потому что я на тебя очень рассе… О, ты уже встал…

Да, действительно, пока я отвлекался на крикуна, толстожопый уже успел подняться на ноги.

– Руки вверх! – приказал он, доставая пистолет.

– Слышь, ебло, это мы уже проходили… – я отвернулся и неспешно пошёл к карете.

– Руки вверх, я сказал! – прокричал мужик ещё громче, но в голосе его слышалась уже совсем не властная суровость, как тогда, когда он вылез из кареты и ходил – выёбывался, а одна лишь ёбаная трусость…

Стрелять он явно не торопится – понимает сука, что пули мне похую, так что пытается сохранить иллюзию опасности: пока он не выстрелил, остаётся призрачный шанс, что я всё же на этот раз умру как следует, и он, видимо, надеется, что мне хватит этой маленькой вероятности смерти, чтобы решить не подвергать себя риску и сдаться или убежать.

Ебанат, короче, и теории у него ебанатские…

Дошёл до кареты, поднялся на ступеньку, взял ружьё, переломил, проверил "сопла". Стреляные гильзы. Блять…

Ну а что я ожидал: он оба ствола мне в грудак разрядил.

Огляделся, увидел на крючке над диваном козырный патронташ с патронами.

Ну вот и свойственная моим приключениям удача… А без неё никак: если по моей жизни когда-нибудь напишут книгу – наверняка тысячи мудаков потом скажут, что моя история состоит из сплошных роялей и потому нихуя не правдоподобна. Но мне похуй. Во-первых, мы тут не в книжке, а во-вторых, ебал я этих долбоёбов в рот. Это не рояли – это удача.

Короче, зарядил парочку патронов, ещё горстку запихал в карман своего сюртука на всякий случай.

Снова взял ружьё.

Да блять… ствол длинноват, конечно… Мне больше нравятся обрезанные…

Я не успел возмутиться очередной своей пидорской оговорке, потому что раздался выстрел. Меня бросило на сидение кареты. Затем ещё один и ещё. Выстрелы закончились после шестого: так я понял, что в меня хуярили из шестизарядного револьвера. Хуй, правда, знает, зачем мне эта информация.

Сначала я подумал, что кто-то прочитал мои мысли и неправильно понял последнюю, – ту, которая про "обрезанные", – и решил убить меня нахуй в порыве праведного гомофобного гнева, но потом подумал, что телепатов не существует. Хотя… Худший что-то такое исполнял, помнится…

Ладно, ща глянем, что там за телепат такой выискался.

Обернулся.

– Ебать, ты крыса…

Я окатил презрительным взглядом жирного хуесоса.

Как я вообще мог забыть, что он тыкал в меня револьвером и кричал "Руки вверх"?

Хуй его знает, но очень, блять, надеюсь, что я вот так же легко и непринуждённо не подзабыл, что какие-то уёбки когда-то тыкали в меня членами, что, если честно, нихуя меня не удивит, в свете всей той запредельно голубиной хуйни, которая прёт из меня без всякого удержу в последнее время.

– Да кто же ты такой?.. – с ужасом прошептал толстожопый, отвлекая меня от голубых мыслей.

– Я китаец, – пафосно ответил я и поднял ружьё…

Стоп. Какой нахуй китаец? Я хотел сказать что-нибудь пафосное, но это нихуя сейчас не пафосно было…

– Погоди секунду, жирный, – поднял руку. – Переснимем этот дубль.

Откашлялся.

– Спроси-ка ещё раз.

– Спросить? – не понял жирдяй. – Спросить что?

– Спроси, кто я такой, дебил…

– Кто ты?

– Нормально спроси, долбоёб, блять. С чувством. Как в первый раз. "Да кто же ты такой?". И ебало такое же сделай, как тогда, атмосферное, драматичное…

– Эмм… Так кто же ты… такой? – неубедительно выдал он.

– Сука, блять, тупая… – закатил глаза. – Не "так кто же ты такой?", а "ДА кто же ты такой?"! Ай, да похуй уже – момент проёбан…

Выдал ему по ногам из обоих стволов. Копыта буквально вылетели их под уёбка, а он воткнулся обрубками в асфальт, через мгновение скривив ебальник так, что даже самый невнимательный понял бы: мужику охуеть как больно.

– Вот ему реально больно, – отметил я, посмотрев на катавшегося по асфальту мужа убитой бабы. – А тебе одну ногу только прострелили, да и то мелким калибром, а ты вон какую драму тут устроил – нытик ебаный. Катаешься, блять, воешь – никакой, блять, гордости. А на него посмотри? Ему ноги нахуй отстрелили, а он просто ебяку насупил, типа "я всё стерплю". Мужик, блять…

Изображение мигнуло. Передо мной сидел жирный мужик, обмотанный человеческой кожей, вдалеке лежала баба в "человеческом платье", и её муж в шляпе из головы. Мусора лежали почти у моих ног: это были голые мужики, обмотанные синей изолентой, почти как мумии, только головы без "бинтов". У меня за спиной стояла "карета": несколько сшитых вместе полустёртых баб и четыре "запряжённых" мужика, издающих дебильные звуки, которые явно должны были напоминать лошадиные, хотя больше походили на хрюканье свиней.

Я осмотрел себя. Никакой дыры в груди, никаких пулевых отверстий, лишь… повидло?

Да, точно, воняет яблочным повидлом, и именно им я весь измазан. Да и все вокруг были им измазаны…

Сука, я же всех их расстрелял… Но теперь они живы… Хотя нет – не все: у бабы в ебальнике застрял нож, и она-то точно сдохла. А вот мусора, хоть и словили ножи, но один в плечо, а двое в животы, и все остались живы: лежат, сопят, у одного ебальник в повидле.

А жирдяй, который главмусор, вообще весь повидлом залит, да и кучер не отстаёт – тоже сидит весь в повидле… Блять, да у меня же в руке бутылка пластиковая с этим ебучим повидлом, и рядом с трупами лежат похожие…

Сука, мы тут что, устроили перестрелку повидлом?

Ну охуенно, блять…

Короче, походу меня опять приглючило. Только на этот раз как-то больно крепко.

Ёбаные глюки становятся всё серьёзнее. Сначала короткие ловил, потом вот в коммуналке пожил несколько минут в роли другого человека, а сейчас вообще умер. Только на этот раз я словно собой был, обычным, но на странности вокруг не реагировал. Короче почти как в поезде приглючило, только гораздо дольше, даже сон приснился про рай и обрез…

Кстати, блять… Это всё похоже на ёбаный сон. Во сне бывает приснится тебе, что ты овечка, и тебя носорог ебёт, а ты уверен, сука, что всё окей, и что как обычно время проводишь. И тут примерно то же самое: критическое мышление вообще не работает – ты просто растворяешься в ситуации, в контексте, и играешь свою роль, не ставя под сомнение реальность происходящего…

Странно только, что я сам себя не убил во время глюка этого. Жирная баба, помню, себе ебальник располосовала, изображая нападения монстра, да и все до неё тоже наносили себе увечья, обычно, когда отыгрывали за жертву нападения. Кроме того уёбка у метро, на которого типа птицы напали, хотя и он тоже задохнуться пытался…

Короче, стрёмное говно какое-то происходит. Чувствую, не принимает меня плоть этого Семёна или кто он там. Плохо это всё кончится, бля буду…

Надо срочно добраться до последней точки. Наверняка там, на финише, будет Страшное Ебло меня ждать, чтобы очередную лекцию прочитать и рассказать, нахуя я этот путь весь проделал. Ну или друзья его какие-то. Скажу ему, или им, чтобы забирал свой дар нахуй и починил меня так, чтобы я ёбаные глюки эти больше не видел. Конечно было бы заебись замедление оставить, но если оно только с глюками в комплекте идёт, то ну его в пизду тоже.

Нахуй короче. Надо срочно сваливать, пока ещё что не приглючило.

Почистился от повидла как мог, пособирал ножи, заодно перерезав шеи всем: мусорам, жирдяю, мужику в шляпе и ябиде. Уходя, вспомнил про лошадей и перерезал глотки и им тоже, чтобы они тут ржанием своим, а точнее хрюканьем, людей не будили. Понятно, что сейчас день, но люди вокруг всё-таки ёбнутые: им может так приглючить, что типа сейчас ночь.

Короче, почистил пёрышки, собрал вещички и попиздовал дальше.

Кстати, возвращаясь к вопросу того, что я предпочитаю обрезанные: я не пидор. Имел в виду, что предпочитаю обрезанные стволы у ружей: удобнее ходить с обрезом, особенно если затеешь перестрелку в толчке или в шкафу. Оказаться в тесном помещении с длинноствольным ружьём – это как оказаться на жирной бабе с двухсантиметровым членом: как бы ты их, жирных баб, не любил – поебаться с ними тебе не суждено.

Так что я не гей.