Не успел отойти от банды на две трети мёртвых невежд, как из-за угла выехала роскошная, запряжённая шестью лошадьми, карета. Карета из лакированного чёрного дерева, с резными золочёными узорами, фонарями в бронзовых клетках, колёсами, обитыми гравированной сталью. Кучер сидит в выёбистом костюмчике на выёбистом, обитом коричневой кожей, облучке; лошади причёсанные, намытые: половина белых, половина чёрных.

– Сэры полицейские! Сэры полицейские! Этот господин напал на нас! – закричал, выбегая на дорогу, выживший уёбок, тыча в меня пальцем.

– А ну стой! – остановил лошадей кучер и принялся хмуро разглядывать мужика в перепачканной кровью белой рубахе свободного кроя и сбившемся набок парике. Закончив хмуро разглядывать его, он принялся хмуро разглядывать и меня. Видимо, сделав какие-то выводы, он кивнул, словно бы сам себе, и постучал кулаком по крыше кареты.

– Александр Васильевич! – по-деловому позвал он. – У нас тут… ситуация…

Подоспели баба в пышном платье и мужик в чёрном фраке и цилиндре, которых я встретил чуть ранее.

– Боженьки святы! – заахал мужик в цилиндре, выпучив глаза на трупаков. – Пресвятые богородички! Что же тут приключилось? Душегубство??

– Арсений, спокойно! – строго притормозила его баба. – Александр Васильевич – глава городской службы безопасности, – он разберётся, а мы всё узнаем в газетах не позднее завтрашнего утра в более безопасной, домашней, обстановке. Пойдём…

– Но Алясочка… – заумолял "Цилиндр".

– Арсений, уходим! Обсудим это завтра, за утренним кофе!

– Алясофия Вячеславовна, но будьте душкой – тут такое событие случилось, и мы можем стать очевидцами его последствий…

– Арсений! Уходим сейчас же в дом, к сестре! Нас ждут к завтраку!

– Никто никуда не уходит! – пробасил толстожопый усатый мужик в костюме-тройке асфальтового цвета и таком же котелке, спускаясь из кареты. – Серафим сказал, что у нас тут имеет место быть ситуация… Так что сейчас все вместе будем разбираться…

Наконец он спустился. Следом за ним из кареты высыпались ещё трое в синей форме. В поясных кобурах из чёрной кожи у них отдыхали старинного вида чёрные револьверы. Походу это были мусора или младшие чины городской службы безопасности – как её назвала та баба…

Я хотел было съебаться, пока не началась жара, и даже уже развернул лыжи, но жирдяй заметил это:

– Извольте не двигаться с места, сударь! – рявкнул он, направляя в мою сторону свой властный палец. – Иначе мои ребята будут вынуждены пристрелить вас, как сознавшегося в преступлении и попытавшегося сбежать от правосудия лиходея…

– Охуел? – возмутился я. – Я ни в чём не признавался…

– Побег – самая распространённая форма признания среди преступников нижних мастей, потому как откуп им недоступен… – он прожжёг меня нихуя не добрым взглядом, а затем отвернулся и неспешно пошёл в сторону покойничков.

Там он принялся разглядывать место преступления, что-то бормоча себе под нос. Сначала, зачем-то, оглядел дверь, затем склонился над одним из покойников, – тем, который получил ножом под сердце, – расстегнул на нём окровавленную рубашку и осмотрел рану под рёбрами. Не прекращая осмотр и не поднимая глаз спросил:

– Так что, вы говорите, тут произошло?

– Убийство, сэр! – выпалил выживший уёбок-ябида.

– Я вижу, что не прелюбодеяние. Какого рода убийство? На какой почве?

– Жестокое убийство, сэр! На почве… эмм… На почве книг!

Какое-то время жирдяй молчал, не выдав никакой реакции на полученную информацию. Он присел и, подтянув рукава, перевернул второй труп, чтобы осмотреть рану на шее.

– Ох уж эти книги… – наконец заговорил он. – Людей с ума сводят получше опиумной трубки… И что за спор у вас возник? Не сошлись в любимых авторах? Или господин чтит царскую власть, в то время как господа сочувствовали революционерам?

Последнее предложение буквально сочилось какой-то недоброй хуйнёй: контекст мне был непонятен, но революционеров он явно не любил.

– Что вы, мой господин?! Как можно?! Каждый из нас терпеть не мог революционеров всем сердцем! – затараторил выживший. – Мы и книг-то никогда не читали, потому как грамоте не обучены! Да и если б обучил кто, всё равно читать не стали: чего нам головы себе чушью пудрить? Мы люди работящие – нет у нас время на глупости эти!.. Слава короне!

Последний выкрик показался мне пиздец каким наигранным и неуместным: мужик явно спешил снять с себя любые подозрения в любви к революционерам.

– Так коли вы, судари, представители почётного рабочего класса, книг не читали и грамоте не обучены, как же так вышло, что у вас с этим господином на почве книг спор возник? Любите поспорить о том, чего не знаете?

– Так в том-то и дело, ваша милость! Он убивать нас как раз за то и стал, что мы книг не читаем!

– Хм…

Жирдяй оставил покойника, выпрямился и задумчиво посмотрел на меня.

– Стало быть, у нас тут имеет место смертоубийство на почве нетерпимости к невежеству…

– Это ты сейчас заебись как точно подметил… – кивнул я почти с уважением, потому что сформулировал хряк действительно заебись: явно книжки почитать тоже не дурак. – Завалил пидорасов за неуважение к литературе. Без удовольствия, конечно, а с одной лишь целью: получить с дрянной овцы хоть шерсти клок. А с этих овец пользы с мёртвых куда больше, чем с живых: хоть червей накормят, да хлеб жрать не будут, который кому по-начитаннее теперь достаться сможет.

– Вот так дела… Это что же получается? Мы тут имеем хладнокровное убийство, да ещё и двойное, и, ко всему прочему, совершённое по бесчеловечным мотивам, из нетерпимости к определённым людям? Акт публичной демонстрации литературного фашизма в крайней его степени – не иначе… А в довершение получаем ещё и признание, притом прямо на месте преступления, без какого-либо дознавательства…

– Ну так а хули сиськи мять? – беззаботно пожал плечами я. – Мне мама всегда говорила: прихуярил кого и попался – так честно и признавайся… А потом, когда бдительность потеряют, прихуярь и тех, кому признался…

– Простите сударь, но должен уточнить один момент, – жирдяй подошёл ближе и встал так, чтобы быть на виду у своих подпёздышей с пушками. —Я правильно понял, что вы, ко всему прочему, хотите признаться ещё и в желании лишить жизни насильственным способом служителей закона, включая представителя высших его чинов?

– Так точно, командир, – кивнул я. – И раз уж мы тут так искренне всё обсуждаем, то я должен сознаться и в ещё одном преступлении…

Сделал несколько шагов к бабе и мужику в цилиндре, оказавшись слишком близко к ним. Они заметили это, но остались стоять на месте, видимо, пребывая в полной уверенности, что викторианские мусора защитят их в случае нападения.

– Конечно-конечно, господин! Не сдерживаете себя! – толстожопый главмусор энергично закрутил в воздухе ладонью, как бы прося не останавливаться.

– Я засадил этой даме в ебальник, – признался я.

– Что вы сделали с этой дамой, простите? – не понял он.

– Да, прозвучало действительно как-то двусмысленно… Но это мне свойственно в последнее время: бывает, к примеру, говорю что-нибудь нормальное, а потом оказывается, что нихуя нормального в этом не было – голубизна одна, кромешная. А я ведь натурал, чтобы вы понимали. Натурален, как свежевыжатый сок. Неприятно… Короче, когда я сказал, что засадил ей в ебальник, я имел в виду не то, что я ей дал сожрать или, как говорят в пристойном обществе, сунул член в рот; я хотел сказать, что дал ей по ебалу. То есть, ударил её ногой по лицу. Не её ногой по своему лицу, а своей ногой по её ебалу, в смысле лицу.

– Он вас ударил? – жирдяй перевёл хмурый взгяд на бабу в платье.

– Нонсен! Это возмутительно! Я никогда раньше с ним не встречалась! – запричитала баба. – Это неправда, и теперь я начинаю подозревать, что неправдой может быть и всё остальное! Он накурился опиумной трубки и говорит вздор!

– Пристрастие к опиумной трубке многое бы объяснило… – жирдяй пробубнил это скорее для самого себя, нежели обращаясь к кому-то ещё, но затем снова вонзил взгляд в меня:

– Мадам не помнит того деяния, в котором вы посмели признаться, – резюмировал жирдяй. – Внесёте ясность?

– Она вспомнит примерно через три минуты.

На лице толстяка появилась тень раздражённости, с примесью усталости от ситуации.

– Объяснитесь, господин. Я не понимаю вас, как, думаю, и все присутствующие.

– Да блять… Хули тут непонятного? Она вспомнит, как я дал ей по ебалу, примерно через три минуты, когда очнётся.

– Господи боже, мне надоел весь этот фарс! – не выдержал жирдяй. – Вы говорите какой-то бред! Она не может очнуться, потому что она в сознании!

– Воу-воу! Притормози начальник… Не кипятись. Сейчас исправлю…

С этими словами я провернулся в воздухе и зарядил бабе в ебальник с ноги.

Странно квакнув, тётка рухнула, уебавшись затылком о бордюр. Под её башкой быстро разливалась багровая лужа.

– Упс, сорян, перестарался… – я скривил рожу, какую кривит человек, хотевший кому-то помочь, но в итоге случайно всё разъебавший. Правда, в данном случае я никому помогать и не собирался, просто не собирался я и так сильно разъёбывать. – Теперь она вряд ли что-то вспомнит через три минуты, начальник…

– Парни, убить безумца! – закричал жирдяй и побежал к карете. – Огонь на поражение!

Я рванул вперёд.

Сейчас я покажу вам, что такое поражение…

В смысле: это этих уёбков ждёт жестокое поражение, а не меня.

Оказавшись в паре метрах от краснопёрых, прыгнул, закручиваясь в смертоносную вертушку.

Звук выстрела, резкая боль в плече, теряю координацию, падаю на землю.

– Сука, блять, кто меня подстрелил?? – недовольный ситуацией я принялся вставать. – Какая ёбаная крыса меня подстрелила, я спраш…

Закончить возмущаться мне не позволил новый выстрел. Или три. Или пять. Несколько ударили в живот и грудь, а один угодил в башку, отчего я завалился назад и больно ударился затылком.

Вот, блять… Если я сейчас же что-нибудь не предприму, у меня есть неплохие шансы погибнуть в драке с… винтажными мусорами. Ну нихуя себе… Какой позор…

Снова вскакиваю на ноги. Точнее, хочу вскочить, но дикая боль пронзает всё тело. Я не биолог, конечно, но походу одна из пуль перебила мне ёбаный позвоночник.

Откидываюсь назад, смотрю на затянутое серыми тучами небо.

Надо мной появляется, вплывает в кадр, так сказать, мусорской босс. В руках у жирного ублюдка двухствольное ружьё…

– Гражданин, признавшийся в нескольких убийствах, угрожавший расправой представителям закона, а также напавший на ни в чём неповинную женщину – приговаривается к смерти. Приговор вынесен и будет исполнен на месте незамедлительно.

Он наводит на меня своё ружьё. Выстрел. Лицо заливает кровь.

Поднимаю голову, чтобы оценить ущерб.

Рёбра вмяты внутрь. В дыре дёргается умирающее сердце, истерично хуяча в стороны струями крови.

– Ё..аая..Цаа..а

Я хотел сказать: "Ёбаная царапина", после чего намеревался отнять у жирдяя винтовку и надавать ему прикладом по ебальнику, но что-то пошло не так…

Ещё один выстрел – сердце лопается, утопив меня во тьме.