Бескрайнее зелёное поле, голубое небо, яркое солнце, тепло, но совсем не жарко. Я, раскинув руки в стороны и открывшись небу, кручусь и счастливо хохочу, смотря на проплывающие мимо редкие облака. Я голый, лёгкий ветерок щекочет мои яйца.

Отрываю взгляд от облаков и, продолжая кружить, осматриваю всё вокруг. Ко мне, радостно гудя, словно какие-то речные касатки, со всех сторон бегут красивые розовые пони с серебристыми гривами. Их большие глаза полны счастья не меньше, наверное, чем мои собственные. Вот они уже совсем близко. Я хочу накормить этих милых животных: выхватываю, словно бы из воздуха, два обреза и, не переставая кружиться, начинаю поливать поняшек бесконечными очередями.

Взрываются ебальники, разбрасывая конфетти из глаз, зубов, ошмётков мозгов, языков и осколков костей. Выражение морд поняшек моментально меняется со счастливого на перепуганное, они в панике буксуют ногами, разворачиваясь на ходу и стремясь как можно быстрее уебаться отсюда подальше.

Стреляю по ногам, чтобы ни одна розовая гнида не съебалась.

Покалеченные твари пытаются уползать, волоча за собой рваные обрубки, но всё тщетно. Я настигаю их одну за другой. Разбиваю черепа рукоятями обреза, забиваю насмерть кулаками. Последней я засовываю обрез глубоко в глотку, по самый кулак. Пони давится, задыхается, дёргается и смотрит на меня выпученными, умоляющими, полными ужаса глазами.

Нажимаю на курок – бочина поняхи взрывается, отправляя высоко в небо куски рёбер и ошмётков шкуры.

Слышу дикий треск за спиной. Оборачиваюсь, вижу, как из леса выходит, ломая деревья, огромная лошадятина…

Лошадь высотой с ебучий небоскрёб. Покрытая человеческой кожей, с лицом, похожим на тошнотворную смесь козьего ебальника и ебальника максимально стрёмной человеческой бабы. Её длинные, тощие, мерзкие ноги с обвисшей бледной кожей трясутся под тяжестью веса огромного вздутого тела синюшного цвета с толстыми нездорово вспученными венами. Выпирающие вперёд зубы тёлкокозалошади громко стучат. Внезапно я понимаю, что она дрожит не от тяжести брюха: эту мразь бьёт озноб.

Тварь опускает голову, её начинает тошнить. Она изрыгает на поле сотни, тысячи людей. Голых, полупереварившихся, но всё ещё живых. Эта масса быстро расползается, словно куча слизких червей. Они ползут ко мне, стонут, тянут руки, их глаза умоляют меня. В нос бьёт мерзкий запах…

Резко просыпаюсь. Вокруг разъёбанная комната, а воняет точно как во сне: гнилью и сыростью.

Сажусь на кровати. Какое-то время трачу на то, чтобы окончательно прогнать сон и вспомнить, кто я, где, блять, нахожусь и почему.

Китаец; сплю в коммуналке полной трупов; потому что долбоёб и вечно попадаю в максимально хуёвые ситуации.

С этим разобрались. Дела мои, значит, не очень пиздато идут. Ещё и сон прервался на самом интересном месте – ёбаная непруха…

За окном уже светло.

Сладко потянулся, как следует, с писком.

Жрать охота, пиздец… Может, сожрать кусок бабки? Вряд ли она за ночь успела испортиться.

Прикалываюсь: не буду я старуху жрать – не хочу деменцию подхватить или перелом шейки бедра.

Хотя мясца бы я ща похуячил… Жареного, с коричневой коркой… Солью посыпать, базиликом полить. В душе не ебу, что такое базилик, если честно, но звучит вроде пиздато. Типа соус какой-то, наверное, брусничный…

Рот наполнился слюнями. Мечтательно сглотнул, представив, как сижу за щербатым столом в кабаке подземки и нарезаю себе кусок ужаренного вусмерть мяса в кривой алюминиевой тарелке. По радио, срываясь на шипение, играет блатняк, вокруг мужичьё жрёт, общается; стучат по посуде вилки, визжат ножками по полу стулья, постоянно скрипит входная дверь, запуская голодных и выпуская сытых…

Тут ко мне подходит мерзкая толстожопая блядина и, конечно же, всё портит своим: "Эй! Тут парковка запрещена! Кто оставил машину в помещении?? Ой, да это же не машина, а невзъебенный роскошный китаец, покрытый бугрящимися стальными мышцами! Хочешь поебаться с хорошей скидкой, симпатяжка?".

– Отъебись, мразь! – злобно огрызнулся, махнув в воздухе кулаком. – Испортила, блять, такую фантазию охуенную!

Пошло оно, короче, всё нахер! Надеюсь, на ебучем вокзале покормят чем-нибудь, и не ебучей тушёнкой, что б ей обосраться, а чем-то нормальным, типа как на станции жрал у козлоёблых.

Короче, съёбываю срочно, пока от голода не стал сознание терять: не жрал целых… Сколько там? Да целую ночь-то точно нихуя не ел.

Встал, отряхнулся на всякий случай, – мало ли какие жуки или крысы на мне ночью гнёзда успели свить, —вытащил ножи из-под двери, вышел в коридор.

У выхода в подъезд сидела голая старуха и отрывала руки у другой голой старухи, той, которую я заебашил вчера вечером, "Сестры Боли". Бабка уже успел спиздить у коллеги две руки, и даже на отъебись пришила их к своему животу, а теперь ножом отпиливала родную руку почившей подруги.

– Мадам, разрешите вас побеспокоить, – галантно обозначил своё присутствие я, перед тем как с ноги зарядил старухе в ебальник, отправив на отдых.

– В вашем возрасте полезен дневной сон, мамуля, – уверил бабушку я, проходя по ней как по мосту, в подъезд.

Спустился вниз. На улице пусто. Бочки дымятся, но уже не горят. Вдалеке видны последствия устроенной мной вчера расправы над слоном. Последствия эти выражались в дохлом слоне, бугром поднимающемся над дорогой и куче человеческих трупов вокруг.

Работа мастера… На сердце потеплело от осознания своей значимости и могущества.

Так-с, где тут у нас ёбаные таблички?..

Да вот – прямо над подъездом, блять…

Короче, я на улице Плеханова.

Достал карту.

Впереди будет Гороховая. По ней пройду канал Грибоедова, потом ебучую Фонтанку, сверну, по набережной до Московского проспекта, а дальше хуячу до Обводного канала и, снова свернув, пиздую до Балтийского вокзала. Короче, вроде не сильно дальше, чем ожидал.

Пошёл.

Плеханова была пустой, а вот как повернул на Гороховую, начал потихонечку натыкаться на ёбнутых.

Первых встретил на мосту через канал Грибоедова, хотя они были не сильно ёбнутые, если честно. Это были двое мужиков, которые на верёвке поднимали из реки железное ведро с водой. На них была совершенно обычная одежда, без человечины. разве что на ногах у обоих были максимально уёбищного вида резиновые тапки – именно этот факт и не позволил мне оценить их как совсем уж не ёбнутых: ведь только ёбнутый будет носить такую хуйню, к тому же когда на улице стоит утренний дубак.

– Здорова, бродяги, – поздоровался я, оказавшись в нескольких метрах.

Мужики, только поставившие ведро на землю, подняли на меня глаза и… Выпучив их, почти одновременно спешно перевалились через перила и с громким плюхом ёбнулись в воду.

Ну пиздец, блять… Говорил же: не ёбнутые такие тапки носить не станут…

Видимо, бедолаги вместо меня увидели какой-то глюк: может Сестру Боли или ещё что.

Подходить смотреть, выплывут они из воды или нет, не стал, – пошёл дальше.

Кстати, сейчас, при свете дня обнаружил, что все ворота, ведущие во дворы, закрыты на какие-то самодельные засовы. Чаще всего это были куски арматуры, зафиксированные в проволочных скобах. То есть тут не всегда жили параноики, как я вчера решил, – эту моду трусливую на запирашки, возможно, принёс с собой вирус РПГ.

Вообще подобную "щеколду" я бы и с ноги вынес, так что вчера мог в драку-то со слоном и не вписываться. С другой стороны, если бы не было драки со слоном, то вечер от этого стал бы только хуже, да и моё будущее тоже потеряло бы в красках, ведь теперь, благодаря этой охуенной разборке, я могу всем рассказывать, что ножом завалил слона.

Хотя кто мне поверит… Блять, да и это плюс: теперь я смогу разбивать будки всем, кто мне не поверит.

А что? Бывает сидишь себе в кабаке, жрёшь, скучаешь, дай, думаешь, ебальник кому-нибудь сверну. Одного плечом пройдёшь толкнёшь, а он тебе: "Извините, пожалуйста"; второму скажешь клюв причпокнуть и потише пиздеть: он на шёпот переключается, да ещё, сука ебучая, тоже извинится; третьему уже откровенно нахамишь – в стакан его бабе сплюнешь: так он ей, ссыкло, подзатыльник отвесит и за неё прощения попросит за неудобства доставленные.

Короче, бывает такой день непростой, что хуй доебёшься до кого – как ни старайся. Апокалипсис-то людей воспитал получше любого сурового батьки: каждый, блять, знает, что в мире теперь жить опаснее стало, и за любую хуйню спорную могут на лезвие посадить. А теперь у меня история эта будет завлекательная. Подошёл такой, говоришь весело: "Эй, ебло, я тут в прошлом месяце слона ножом убил". Он тебе, конечно, не поверит и скепсиса сдержать, наверняка, не сможет: уж как минимум хмыкнет, потому что одно дело со страху язык в жопу засунуть, а другое – сдержать сомнения, из тебя прущие, перед весельчаком каким-то. Страх смерти отличный механизм самосохранения, да вот только не работает он, когда опасности ты нихуя не чувствуешь. Короче, хмыка надменного мне уже более чем достаточно будет, чтобы ебальник в кашу смять гниде невоспитанной.

Короче, со слоном всё заебись получилось – вот к чему я клоню. Хотя, почему клоню? Прямо же, блять, всё сказал.

Впереди из подъезда вышла баба, обмотанная в шкуру другой бабы. Кожа ног обмотана вокруг своих ляжек, кожа со спины прикрывает сиськи, всё это скреплено кишками, типа как поясом. Увидев меня, модница приподняла висящие на поясе руки, ухватившись за пальцы, и сделала какой-то реверанс с поклоном и приподнятием "юбки".

Следом вышел голый мужик с примотанной к его собственной голове чужой башкой без нижней челюсти. Примотана она была проволокой. Он был замотан как минимум в трёх мужиков, и, надо сказать, замотан куда более искусно, чем его тёлка: при помощи человеческой шкуры, проволоки и ниток он соорудил себе вполне узнаваемый в грубых чертах костюмчик.

Мужик поклонился мне, и голова выскочила из проволочной "фермы". Упала на тротуар, покатилась по нему и свалилась на дорогу.

Баба прикрыла рот рукой, сдерживая смех, а мужик тем временем поторопился за потерянным "цилиндром". Настигнув, мужик схватил "цилиндр" за волосы и нахлобучил обратно на голову, закрепив проволокой.

Честно сказать, я уже попривык к местным нарядам. Да, вчера это казалось мне вопиющим пиздецом, но сегодня как-то уже словно бы и похуй. Я и подебильнее прикиды встречал. Например, тех мудаков в резиновых тапках. Спроси меня, что хуже: надеть на себя мужика, типа как водолазку, или ёбаные сланцы, и мой ответ тебя удивит. Я бы, может, и сам мужика напялил как свитер… Если бы то так пидорно не звучало… Сука, ну вот опять. Что ни скажешь – от всего голубизной веет. Как по минному полю, блять, хожу: уже слово лишнее пиздануть боюсь, чтобы опять на голубином чё не чирикнуть.

Всё, короче, больше ни о чём думать не стану, чтобы окончательно к себе уважение не потерять.

– Охуенная шляпа, мисьё, – кивнул я, проходя мимо мудилы с башкой на голове, и подмигнул его пизде, в смысле тёлке.

По пути до Садовой ни о чём не думал, как и обещал сам себе. Разве что обратил внимание, что небо нихуя не голубое, и что я в этом очень похож на него.

С другой стороны, за тучами оно голубое. Скрывает свою голубизну, получается, а значит, пример нихуя не правильный, потому что я нихуя свою голубизну не скрываю.

Ёбаный твой рот! Ну вот опять же! Опять эта хуйня ебаная из меня лезет!

В смысле, блять, нечего мне скрывать, сука. Вот что я сказать хотел. Нет у меня ничего общего с этим ёбаным небом – хуй я на него клал, пошло оно в пизду со своей голубизной и пидорскими облачками.

Отогнал от себя любые мыли и сразу же приметил ещё троих одетых "по-человечески" ёбнутых. Они были недалеко впереди: столпились у открытой двери в подъезд.

– Здорова, мужичьё! – помахал рукой им я. – Я никакой не пидор!

Не знаю, зачем я вот так сразу принялся оправдываться, – видимо, подсознательно испугался, что они услышали мои голубиные мысли. Случайные и противные мне до глубины души голубиные мысли.

Мужики приветствовали меня вполне дружелюбно, кажется, не увидев ничего подозрительного в моём признании. Оказавшись совсем близко, я понял, что они собрались у двери не чтобы постоять на стрёме, пока их бухой в три пизды друг ссыт в подъезде, а занимались вполне добропорядочным делом: устанавливали замо́к на дверь подъезда. Ну или наоборот, пиздили замо́к с двери подъезда – тут уж хуй его знает.

– Чем занимаетесь, господа? – спросил галантным тоном, кажется, начиная вживаться в роль самого обычного местного жителя.

– Чиним замок, милсдарь, – ответил один из них. – Сёстры Боли ночью чуть в дом не прорвались: еле-еле замо́к сдюжил.

Милсдарь, блять…

То месье, то милсдарь – им вообще, кажись, похую в каком они веке, в какой стране и к кому обращаются. Книжек, суки, не читают – вот и не знают нихуя, к кому как обращаться нужно, долбоёбы, блять, безграмотные.

Не, на этот раз я этого теперь не стану: заебала меня повсеместная серость и похуестическое отношение к образованию.

Остановился, прикинул, что к чему и подошёл ближе, на расстояние удара в ебало.

– Слышь, трудяги, а книжки-то читаете?

– Книжки, милорд? – нахмурил ебяку тот же, что рассказал про замо́к. Он и один из его друзей стояли, повернувшись теперь ко мне, а третий сидел на корточках и продолжал ковыряться с замко́м.

– Слышь, ебло, не беси меня… – начал накаляться я. – Книжки. Бумажные блины с буквами из чернил. Читал такие, сука??

– Я не понимаю вас… сэр… – глаза уёбка запрыгали с лица одного товарища на затылок другого в поисках поддержки: надеялся, видать, падла, что они ему подскажут, что за хуйня такая – эти ебучие книжки.

– Вот сука… – я закрыл глаза и глубоко вздохнул, пытаясь вернуть душевное равновесие. – Господа, блять… Я из последних сил сдерживаюсь, стремясь сдержать назревающую меж нами конфронтацию… Вы не представляете, как мне остоебенила вопиющая, всепоглощающая тупизна моих современников… В побеге от настигающего наше общее будущее упадка, я прибыл в культурную столицу, но с болью в сердце обнаружил, что даже тут люди позабыли, что такое книжки… Устал. Устал наблюдать за тем, как культурная деградация неудержимой лавиной накрывает и уничтожает современное общество, низвергая нас, его членов, к состоянию примитивных существ, имеющих больше общего с зазаборными свиньями, нежели с теми, чьей неминуемой, казалось бы, судьбой когда-то было становление интеллектуальными богами, создателями немыслимых по сложности и пользе технологий, и даже новой жизни, превосходящей в качестве всё то, что создал до нас Бог. От страха перед монстрами вы позабыли, что не ради личной жизни мы живём, а ради знаний, дарующих всем нам ментальное бессмертие. И разве мы, не зная книг, смогли бы сохранить наследие отцов и дедов? Их знания и опыт в них хранятся… Вкуриваете, вообще, о чём я, блять, тут толкую?

Эти двое продолжали смотреть на меня, нахмурившись. И хмурились уже так сильно, что стоило начать опасаться, как бы ебальники не вчпокнулись внутрь черепа. Третий продолжал ковыряться в замке́, по-прежнему не желая присоединяться к важному разговору.

Не помогла, короче, лекция…

Достал нож:

– Короч, ща попробую вам объяснить попроще, что такое книга. Вот это, – поднял перед своим лицом лезвие, – нож.

Для наглядности ткнул им в горло того уёбка, который сидел на кортах спиной ко мне, ковырялся в замке и хуй клал на книжки.

Двое оставшихся выпучили глаза на пределе человеческих возможностей и таращились то на меня, то на хрипящего друга, из шеи которого струями хуячила кровь. Умирающий принялся хвататься за шею, пытаясь остановить кровь, но она хуячила через его пальцы, лишь множась в количестве струй, типа как если дуло гипотетического здоровенного умывальника, из которого под напором хуячит вода, попробовать заткнуть ладошкой. Хуй знает, что за здоровенный умывальник такой, но лучший пример я придумать не смог: интеллектуальные ресурсы истощились на запредельно мудром монологе, который я выдал полминуты назад.

– Это нож, – повторил я, снова подняв перед лицом нож, на этот раз перепачканный кровью. – А книжка, это как вот такой же вот нож, но только убивает не людей, а ёбаную безграмотность в них. Теперь поняли?

– Дд…да, в…вваше б..бблагородие… – ответил тот, что был ближе ко мне. Правда башкой при этом он мотал из стороны в сторону так, словно бы нихуя не "да, ваше благородие", а всё же "нихуя не понял, ваше благородие".

– Ну ладно, – я смягчил тон почти до ласкового, даже нежного, и опустил нож (не хочу пережимать и нагнетать саспиенс понапрасну). —Тогда я последний раз тебя, мразота малограмотная, спрашиваю, ты книжки, блять, читаешь, чмо?

– Ваша милость… Я… Я нне чит… – начал было он, но я вогнал ему нож в сердце, ударив снизу, под рёбра.

Неуч сполз с лезвия и мешком рухнул на только что упавшего на то же самое место друга, то есть теперь они лежали горкой. Горкой мёртвых, безграмотных долбоёбов. Невежество убивает… Как это метафорично и даже поэтично что ли…

Господи, да я поэт… Поэт, пишущий свои поэмы смертью, используя нож как перо, и мудрость в качестве чернил…

– Ну а ты, мразь, – я перевёл взгляд на последнего живого уёбка, которого так трясло, что с головы сполз набок скальп с накрученными в высокую причёску волосами. – Чем сейчас займёшься?..

– П…ппойду чччитать кккк…книжки, м…ммилорд? – ответил он после короткой паузы, понадобившейся ему, чтобы вспомнить, как произносить слова.

Охуеть…

Кажется, я встретил мудреца, способного тягаться в умении мыслить с лучшими умами всех тысячелетий… Я был уверен, что сейчас придётся расковырять ему еблет ножом, после того как он ответит "нн…ннне знаю, вввваше ппппреосвященство", а тут на тебе, блять: проблеск ума в затянутом тупизной небе.

– Честно сказать, я и помыслить не мог, что вы, сударь окажетесь настолько проницательным… – я аккуратно поправил на его голове помпезный парик из скальпа, стараясь не испачкать его окровавленным лезвием ножа. – Странно обнаружить в компании бесперспективных идиотов столь живой ум.

Хотел было убрать нож, но кровь…

Не придумав ничего лучше, вытер лезвие о его… Пальто? Или хуй знает, что это… Короче, вытер лезвие об мужика, в которого он нарядился, и убрал нож в ножны.

– Ты всё правильно сказал: пойдёшь читать книжки, а потом отправишься учить читать тех, кто позабыл, как это делается, и насколько это, блять, важно для нашего общего будущего, – говоря, я тряс пальцем у его носа и даже стучал своим пальцем по его носу, чтобы он понял насколько важные вещи я говорю.

– Только замо́к сначала дочини, – перестав стучать его по носу, тыкнул пальцем в недоделанную его скончавшимся от безграмотности другом работу. – А то придётся потом оплодотворять Сестру Боли, а не книжки читать…