Я очень не хотел снова отрубаться. Каждый раз я потом включаюсь и нахожу себя в очень дискомфортных обстоятельствах: то просыпаюсь в тюрячке под шестерение Счетовода, то отдупляюсь в горе трупов в поезде дальнего следования, то нахожу себя на улице, полной пизданутых, носящих мёртвых баб вместо сюртуков.

Видимо, это нежелание быть вырубленным и активировало скрытые ресурсы моего организма: я резко отпрыгнул в сторону, в прыжке выхватив один из ножей из пояса и воткнув его в горло того самого пидораса, который собирался проломить мне башку.

В принце, такая ловкость хоть и не типична для меня, но всё же иногда, находясь в затруднительном положении, я выдавал нечто похожее: например, как-то за две секунды перестрелял целую компанию гопарей в баре, ни разу не промахнувшись. Хотя… Вроде тогда меня приглючило… Да, точно: я семью порешил, причём дохуя раз промазал. Ну, значит, хуй с ним, может, я таким ловким никогда и не был. Один хуй, то что началось дальше – это вообще, блять, за гранью.

Выхватил ещё один нож и бросил в ебальник следующему пизданутому. Он был метрах в четырёх и сильно качался, но у меня в башке словно замедлилось время, я видел каждое его движение, видел, как он переносит центр тяжести при беге с одной ноги на другую, понимал физику его движения и мог прогнозировать ближайшие изменения в положении пизданутого в пространстве. Свои движение я так же пиздато контролировал: чувствовал, как заданная рывком руки энергия проходит по всей её длине и, перейдя с кончиков пальцев на нож, улетает вместе с ним во врага, а после входа лезвия в его ебальник, уходит в череп и, не найдя выхода, бьётся в затылок черепа, бросая голову назад.

Сейчас у меня не было времени на удивления, так что я просто продолжил.

Выхватываю с пояса по два ножа каждой рукой, на ходу вспоминая, как тренировался метать по несколько ножей с руки одновременно в юношестве. Замахиваюсь руками, подняв их вверх и уведя кулаки за голову. Это сложно описать, но я не то чтобы вижу, я чувствую верные траектории, то есть ощущая тяжесть ножей, зная принцип метания, я понимаю, в какой момент нужно их отпускать для того, чтобы они воткнулись именно туда, куда мне хочется их воткнуть.

Мах руками навстречу другу к другу, в нужные моменты отпускаю ножи, передавая им всю накопленную энергию, и через мгновение все четыре ножа находят свои цели: первый и четвёртый паркуются в глазах двоих счастливчиков, а второй и третий втыкаются в шеи ещё парочки.

Раздаются вопли полные боли и страданий (странно, что нож в глазу – это больно, а распоротое брюхо и выпущенные кишки – нет). Я воспринял эти вопли как выстрел стартового пистолета, переходя в новообретённый режим «танцующего с ножами».

Быстрая математика: осталось ещё пять врагов, плюс здоровенный слон.

Несусь вперёд, на ходу выхватывая нож и бросая в рожу слону, удобно повернувшего ебальник боком ко мне. Нож с чавканьем тонет в глазном яблоке. Животное издаёт протяжный низкий вой, задрав к небу хобот, и инстинктивно отворачивает раненную сторону ебла, подставляя под атаку другую.

На ходу воткнув нож под челюсть ещё одного пизданутого, отправляю другой нож в последний глаз слона. Точное попадание. Снова протяжный вой. Отправляю следующий нож в горло следующего пизданутого и бегу на слона. Он опускает хобот как раз в тот момент, когда я оказываюсь на подходящем расстоянии: прыгаю, отталкиваюсь, как от ступеньки, от одного из кусков арматуры, торчащих из хобота, в прыжке выхватываю ножи и, облетев здоровенную голову сбоку, втыкаю их в шею животного.

По задумке я должен был повиснуть на них, как виснут на своих ледорубах ловкие уёбки в крутых фильмах про скалолазов, но что-то пошло не так: ножи не захотели держать мой вес и сразу же вырвались из ран.

На помощь пришла моя охуевшая ловкость: я отпустил один из ножей, освободив руку, и ухватился ею за другую дыру в шее – одну из тех, за которые, видимо, держались на боках животины пизданутые.

Слон начал метаться из стороны в сторону, панически гудя как ебучий пароход, падающий с водопада: видимо, ослепшая мразь поняла, что её убивают, и впала в истерику.

Но я держался крепко. Ножом, оставшимся в правой руке, я принялся рубить толстенную шкуру, пробираясь всё глубже и глубже. Прорубил одну дыру, ещё, и наконец из третьей плотной струёй захуярила кровь: нашёл-таки какую-то артерию.

Слон пробегал кругами ещё с полминуты, затем темп начал снижаться, ещё через полминуты у него стали заплетаться ноги, и вскоре он наконец присел на жопу, а затем устало повалился на бок. Я спрыгнул с него в последний момент и не был раздавлен, а вот одному из ёбнутых повезло меньше: его вопль резко оборвался под тяжёлой слонячей тушей.

Быстро и уже даже как-то буднично раскидал ножи по ебальникам оставшихся в живых пизданутых и огляделся вокруг.

Ёбаный апокалипсис… В смысле тут словно Бог смерти чихнул: вся улица в мертвяках, кишках и в дохлом слоне.

Сегодня я явно превзошёл сам себя. Видел бы это капитан: он-то думал, что корона крутизны числится за ним, но интересно, что бы он сказал, увидел мой вечерний танец…

Насладиться моментом в полной мере мне помешал топот. Очень знакомый топот…

Может, тут не одна "ночная бестия"? Хотя, с чего я вообще решил, что она тут одна? Франт же ясно сказал "ночные бестии" – во множественном, блять, числе.

Топот приближался.

Вот, сука…

Устроить ещё одну заварушку или съебаться?

Крепко призадумался. Конечно, было весело, но чёт я подустал, если честно. Да и время уже позднее…

Не то чтобы я был ссыкуном: я всегда рад разъебать пару десятков слонов. Но сегодня был реально тяжёлый день: наубивал целый вагон пизданутых, потом с бабой беременной подрался, затем слона заебашил вместе с его корешами.

Хер с ним: собираю барахлишко и съёбываю – сегодня я явно перевыполнил план по заварушкам.

Под "барахлишком" я имел в виду ножи – такие охуенные штуки я тут не оставлю валяться.

Несколько минут собирал своих новых стальных друзей. Больше всего времени потратил на поиски того, что выбросил, вися на слоне: нашёл его в итоге под трупом одного из пизданутых.

Не успел я распихать ножи по поясным ножнам, как вдалеке из-за угла вышел ещё один слон, а следом ещё один. Они были далеко, но даже отсюда было видно, что обе туши щедро увешены ёбнутыми.

Ножей может и не хватить… А значит, у меня появился ещё один аргумент в пользу поспешного съёба. Не трусливого, а разумного.

Побежал, на ходу придумывая план.

Короче, первым делом сверну с улицы и попетляю по соседним, чтобы отвязаться от этих слонов. Проверять решётки и двери в подъезды больше не стану – понятно, что они все закрыты в этой столице всего боящихся параноиков. По пути присмотрю что-нибудь достаточно тяжёлое, типа кирпича, затем найду окно пониже и незарешётченное, и вынесу нахуй. В квартиру через окно проберусь, а дальше уже хоть в подъезд, хоть во двор – другие варианты искать. В крайнем случае во дворе и заночую, в мусорном баке каком-нибудь, хуй знает, или подвал, может, найду какой незапертый, или чердак, или выход на крышу. Главное, короче, чтобы не на первом этаже сп…

Пока думал, успел отбежать буквально метров на двадцать, наверное, и случайно брошенный в сторону взгляд упал на… ёбаную открытую дверь в подъезд.

Вот, сука, блять. Зря, получается, я тут планы продумываю, интеллектуальные ресурсы расходую. И слона заебошил я тоже, выходит, напрасно: чутка оставалось пробежать. Хотя, слона мне убивать понравилось, если честно. Не то чтобы я живодёром был, но ачивка ценная: кто ещё ножом слона убивал? Да даже если и убивал, то точно не такого: в металлических ботинках, с хоботом, утыканным арматурой, и со свитой вооружённых пизданутых на "кишечных поводках".

Забежал в подъезд. Закрыл за собой дверь. А точнее прикрыл: никакого замка на ней не было.

В подъезде потеплее, но не сильно. Пахнет сырым камнем. Узкая каменная лестница; выкрашенные металлические перила с коричневыми деревянными щербатыми лакированными поручнями; старые оконные рамы с побитыми стёклами, тысячу раз выкрашенные и столько же раз обколупавшиеся; искорёженные почтовые ящики с выдранными крышками; побеленный потолок, пошедший жёлтыми пятнами и местами осыпавшийся; и ублюдского цвета кривые глянцевые стены тоже, разумеется, разъёбанные.

Поднялся на третий этаж, дергая за каждую встреченную дверную ручку, и, о чудо: попалась незапертая.

Вошёл внутрь и оказался в просторной прихожей с двумя дверьми по сторонам, перетекающей в столь же просторный, длинный коридор, отделённый от прихожей прихваченными верёвками шторами в цветочек. Пол укрыт старой пластиковой плиткой, кое где отвалившейся; стены обклеены газетами, на вешалках висит бесчисленное множество курток, а на скамейках под ними лежат шапки, варежки, шарфы; тускло горят лампочки.

По коридору бегают в тёплых штопанных колготках дети, вдалеке у окна дедок в растянутом свитере курит в открытую форточку.

– О, вот ты и дома! – из открывшейся сбоку двери выходит полная женщина в домашнем платье и с платком на голове. В руках у неё грязная посуда. – Светлана опять ванну заняла на полдня: стирку устроила. Сейчас посуду помою и схожу наверх к сестре – может, у них свободно: мне сегодня в ночную смену выходить – хочу в душ успеть пораньше, чтобы голова высохнуть успела.

Женщина ставит посуду на край скамейки, потеснив ею чью-то шапку, а затем помогает мне снять куртку.

– Устал? Иди сразу руки мой, и посуду тогда захвати – у раковины оставь. Я пойду суп тебе налью. Только сварила. Щи с капустой квашенной – как ты любишь.

Снимаю ботинки. Беру тарелки со скамейки.

– Погоди, Саш. Пояс-то забыл. Давай помогу.

Она снимает с меня пояс с инструментами, закидывает на плечо и, потрепав меня по щеке, скрывается за дверью.

Иду по коридору на кухню – она в самом его конце. Прохожу курящего дедулю – дед Толю: он кивает мне, я отвечаю тем же. Прохожу несколько дверей, из одной из них выбегают дети, чуть не сбив меня с ног.

– Сеня, Лёша! А ну-ка прекращайте по коридору носиться, пока кого-нибудь не покалечили!

– Хорошо, дядь Саш! – крикнул один их них, впрочем, даже и не думая останавливаться.

Дошёл до кухни. Просторное помещение с кучей столов, настенных ящиков, двумя раковинами и пятью газовыми плитами. Высоко под потолком натянуты бельевые верёвки, на них сейчас сушится постельное бельё, несколько штанов, куча носков, майки, одно платье. Подошёл к нашему столу: он располагался у раковины. Поставил посуду, включил воду, принялся мылить руки куском хозяйственного мыла.

Эх, тяжёлый был день… Взялся за крупный заказ: в большой квартире на четырнадцать комнат нужно все двери поменять: у них пожар случился – вот только ремонт заканчивают. Ох и мороки: проёмы все разного размера, двери кривые, а пол…

В коридоре раздались крики. Перепуганные.

Даже не выключив воду и не смыв с рук мыло, бегу в коридор и замираю как вкопанный…

Весь коридор в крови. У стен лежат растерзанные дети, дед Толя ещё стоит на ногах, он повернут ко мне спиной, его отсечённые руки лежат на полу у его ног. Перед дядей Толей под самый потолок, а он тут выше четырёх метров, вытянулась огромная тварь – ей пришлось сильно сгорбиться, чтобы уместиться в коридоре. Тощее существо с несколькими десятками тощих длинных рук, в хаотичном порядке торчащих из тела, кулаки некоторых лежат на полу вместе с огромными ножами, которые сжимают, другие не достают до пола, но тоже сжимают ножи. Мертвецки бледное, старческое морщинистое тело твари с обвисшими сиськами было настолько же отталкивающим и пугающим, насколько прекрасным и притягательным было её лицо: доброе лицо красивой молодой девушки.

Она заметила меня и буквально парализовала взглядом. Она смотрела на меня с той нежностью, с которой мать смотрит на только что рождённого ребёнка. Какая же она красивая…

Склонила голову набок. Взмах руки, и огромный нож разрубает деда Толю пополам. Внутренности сыпятся на пол со звуком, рождающим неприятную ассоциацию с высыпающейся из бочки гниющей рыбой, а затем половины разрубленного тела с чавканьем разваливаются по сторонам, оголяя кости и оставшиеся внутри органы.

– Оплодотвори многорукую Сестру Боли или умри страшной смертью от тысяч кровоточащих ран, оставленных её кинжалами… – произносит Тварь красивым, бархатистым голосом. Тон её спокоен, его даже можно назвать умиротворяющим. – Ей нужен сын, чтобы съесть его, или дочь, чтобы забрать себе её руки…

Тварь, качаясь и хрустя костями, направляется ко мне. Руки с ножами волокутся по полу за ней следом, лезвия ножей подпрыгивают и стучат, цепляясь за пластиковые плитки.