– Просыпайся!

Я открыл глаза. Лежу на полу в какой-то полуразрушенной квартире. Капитан сидит напротив меня в кресле. Что за привычка у этого ебанутого сидеть и смотреть на спящих людей?

Как я вообще тут оказался? Сука… капитан меня оглушил. Злопамятный ублюдок. Стоит заметить, что парализатор – вещь охуенная, когда его применяют на тебе. У меня ничего не болит, более того, я чувствую себя выспавшимся и отдохнувшим. Надо будет забрать его у капитана и использовать в качестве снотворного.

– Капитан, вот ответь мне, только честно – ты ведь пидор, да?

– Нет. Что за тупорылый вопрос?

– Странно это. Сидишь рядом со мной, пока я сплю… Смотришь… Не то что даже странно – просто пугает до усрачки.

– Мы в одной комнате. Она маленькая. Где я ни сяду, всё равно буду сидеть рядом с тобой.

– Ну, ты бы хоть к окну, что ли, стул развернул…

– Не люблю открытые пространства. И смотреть на них. За годы, проведённые на Земле, так и не привык.

– Ну, к стене тогда отвернулся бы.

– Сижу, где хочу, мля. Ты мне лучше скажи, мудак, что за херню ты отчебучил?

– Ты о чём?

– Я тебя сейчас ещё раз оглушу, мля. Ты зачем людей на смерть бросил?

– Я их не бросал.

– Ага, они сами ушли. Хорош мне лапшу на уши вешать, мля. Ты, мудак, бросил их одних в окружении сумасшедших спартанцев. Лучше бы ты их убил. Ты хоть представляешь, что те могут с ними сделать, если возьмут в плен? Хрен его знает, за кого они их принимают. Может, за мутантов каких или людоедов, или ещё хрен знает кого.

– Я их не бросал, – повторил я.

– Короче, вставай. Как стемнеет – поплывём за ними. К тому же ты, мудак, все наши вещи там оставил.

– Не поплывём мы никуда.

Капитан встал со стула и навёл на меня парализатор.

– Поплывём. Более того, ты, китайская твоя рожа, будешь один грести.

– Да убери ты его нахуй… – махнул рукой я, покосившись на парализатор, и сел. Капитан ещё какое-то время подержал меня на мушке, а потом убрал оружие в карман. Я встал, обошёл капитана и выглянул в окно. Блядский тесный двор.

– Короче, – заговорил я, не поворачиваясь к капитану, – Мы не вернёмся, потому что я их всех захуярил.

В помещении повисло молчание. Я продолжал смотреть в окно.

– В каком смысле? – наконец спросил капитан.

– В прямом, бля. Посчитай гранаты у себя на поясе. Две их них я закинул в комнату. Про наши вещи я забыл, так что их тоже распылило.

Снова тишина. На этот раз меня заебало ждать реакции капитана, и я обернулся. Честно говоря, я ожидал увидеть капитана, который повесился от горя на люстре, со слезами на глазах. Но нет, он смотрит на меня каким-то странным взглядом. Кажись, раздумывает, убить меня или нет. Пусть подумает, потому что от его решения зависит, вылетит ли он в окно со свёрнутой шеей или поживёт ещё какое-то время.

– Зачем ты это сделал? – спокойно спросил он.

– Тебя ебать не должно, – спокойно ответил я.

Капитан ещё какое-то время смотрел на меня, а затем кивнул, словно приняв какое-то решение.

– Это останется на твоей совести. Я только надеюсь, что ты сделал это не потому, что ты бездушная мразь, а как раз наоборот.

– Я убил их, потому что шансов выжить у них не было. И они отнимали их у нас.

– Но ты мог их бросить.

– Мог и бросить.

– Но ты предпочел их убить.

– Типа того.

– Понятно, – капитан сел в кресло, – В общем, раз возвращаться смысла нет, то нам пора обсудить дальнейший план. Нам нужно попасть на Салтыковскую. Попасть на неё можно только с Ботанической или с Красноармейской.

– Или по земле можно до неё дойти, долбоёб, – заметил я. – Ты ж сам не хотел по тоннелям топать. Так давай пройдём через город…

– Давай думать буду я. По земле дойти до Салтыковской нельзя, потому что она находится на острове. Единственный мост, насколько я знаю, разрушен, хотя когда-то, несколько десятков лет назад, именно по нему я покинул этот самый остров. Можно попробовать переплыть, но, насколько я знаю, берега заминированы.

– Что это за место, блять, такое? Мосты разрушены, берега заминированы…

– До заражения там был научный центр и зоопарк. А после, там обосновались сталкеры. Это твой дом.

– Охуительно. Наконец-то мамулю увижу.

– Не увидишь, потому что…

– Да-да… Сталкеров больше нет, а я чудом сохранившаяся особь. Я тебя понял. Короче, ты хочешь, чтобы мы спустились в метро и дошли до Салтыковской по тоннелям.

– Именно. Но я не был на Ботанической и Красноармейской очень давно и понятия не имею, что с ними стало. Скорее всего, живых там не осталось, так что до Салтыковской дойдём без приключений. Но это, если повезёт, а как оно на деле получится – хрен его знает. Из оружия у нас пара гранат и пара пистолетов, патронов почти нет, так что к серьёзным приключениям, если они нас найдут, мы не готовы.

– Ты не готов, нытик ебаный. У тебя пистолет есть, у меня пистолет есть. По пути найдём ещё стволов – их тут, наверняка, как грязи.

– Ну что сказать, план говёный, но другого у нас нет.

– Ну, тогда хули мы ждём? Надо успеть попасть в метро до темноты. Дорогу-то помнишь?

Дорогу он, походу, нихуя не помнил. Уже несколько часов мы шатаемся по заброшенному городу. Улицы на этой стороне реки превратились в густые реки грязи, достающие до колена, а иногда и выше. Почему? Хер его знает. Знаю только, что заебался я уже через полчаса этого блядского похода. Мало того, что каждый шаг требует тройного усилия, так ещё и идти приходится максимально осторожно, потому что хуй его знает, на что можно наступить или обо что споткнуться в толще густой коричневой каши. Короче, через полчаса такого похода, я заебался, а через несколько часов – просто подыхал от усталости.

Кстати, решил идти медленно и осторожно я не сразу. Сначала я уверенно мчался вперёд, рассекая грязь как ледокол. Но моя уверенность быстро испарилась, когда я споткнулся об какую-то хуету и с головой нырнул в зловонную гущу. Я же говорил, что эта грязь страшно смердит? Этот запах забрался ко мне в ноздри, спустился в легкие и заполнил мои кишки. Тяжёлый смрад. Смесь дерьма, мертвечины и хуй знает, чего еще. Эта вонь останется со мной до конца жизни.

Короче, я иду весь облепленный этим говном. Капитан смеялся минут сорок, после моего позорного падения. Он смеялся бы, наверное, до сих пор, если бы я не достал ствол и не пообещал вышибить ему мозги, если не завалит ебало.

Мы слоняемся по городу, уже хуй знает какой час. Капитан Сусанин уже сто раз сообщил мне, что «осталось чуть-чуть», но бля, богом клянусь, этот магазин китайских свечей мы проходим уже не впервые.

– Слышь. Ты уверен, что знаешь дорогу? – поинтересовался я уже в который раз.

– Уверен. Осталось чуть-чуть, – в который раз ответил капитан и вдруг остановился, всматриваясь в табличку на доме, – Или нет…

– Что значит «или нет»?

– Это значит, что ты уничтожил мой рюкзак и карту вместе с ним. Я последний раз был тут, когда тебе было лет девять. Я думал, что помню дорогу, но, кажется, я переоценил свою память.

– Ах ты ж сука. Ты не мог раньше сказать? Какого, блять, хуя надо пять часов шароёбиться по городу, если ты не знаешь дороги? Мы могли потратить это время на поиск карты, например.

– Я думал, что знаю дорогу. Но эту улицу я не помню. Надо вернуться.

– Хуйнуться. Тебе надо вернуться на свою ебучую ракету и улететь на солнце, уёбок ты тупорылый. Сделаешь этому миру одолжение. «Я думал, что помню дорогу…», долбоёб, блять… – в довершение передразнил его я гнусавым голосом, скривив рожу.

– Хватит ныть, мля. Я тебе ещё раз напоминаю, что среди нас есть идиот, из-за которого мне приходится вспоминать дорогу, потому что этот идиот уничтожил мой рюкзак, и этот идиот – не я. Так что закрой пасть, и пошли обратно.

– Какое нахуй обратно? Уже темнеет. У нас даже фонарей нет. Ты действительно хочешь походить по этим улицам в полной темноте?

– Ты прав. Давай…– капитан замолчал на полуслове и приставил палец ко рту. Он явно к чему-то прислушивался.

Я тоже это слышу. Словно… Хуй знает, как описать. Словно где-то вдалеке шумит грязевой водопад. Или грязепад… И этот звук явно приближается.

– Что это, мать твою, такое? – удивлённо спросил я.

– Заткнись, – прошипел капитан. Он смотрел куда-то вдаль, невидящим взглядом, словно пытаясь что-то вспомнить. Неожиданно, его взгляд прояснился.

– Бежим! – прокричал он и рванул прочь.

Ну как рванул? Стал высоко вскидывать ноги, пытаясь бежать сквозь тягучую грязь. На бег это было нихуя не похоже. Наверное, именно так виноделы топтали виноград в бочках в старые времена.

– Какого хуя?! Что это за звук?! – спросил я, присоединяясь к капитану в его дебильном танце.

– Заражённые!

Я оглянулся назад. Вдалеке, из-за угла здания, стала вытекать толпа… людей. Хотя, людей в них можно было признать только по силуэтам. Полностью покрытые грязью, они бежали вперёд. Бегом это можно было назвать только условно – бежали они примерно в том же стиле, какой использовали мы. Многие из них падали, погружаясь в грязь, и двигающиеся следом переваливались через них или шли прямо по ним.

Ладно, в пизду их, пора сваливать. Я развернулся обратно. Капитан опережал меня уже метров на десять. И тут я услышал вопль за спиной. Сначала один. Совершенно нечеловеческий. Бля буду, этот уёбок, кто бы он ни был, кричит как настоящий мутант. Следом к этому крику присоединились ещё десятки других, затем ещё и ещё. И тут я понял, что нам пиздец.

– Быстрее! – закричал капитан.

Мы бежали долго. К тварям за нашими спинами, постоянно присоединялись новые. Иногда они выбегали из подъездов или подворотен прямо нам навстречу. Твари… Да, людьми их называть у меня язык не поворачивается. Может, они и выглядели, как люди, но вели себя, как неведомые твари.

Я успел застрелить двоих, пока, споткнувшись в очередной раз, не потерял в грязи свой ствол. Капитан завалил шестерых, а затем у него кончились патроны, и он стал использовать парализатор, который вскоре потерял точно так же, как я потерял свой ствол.

Темнело. Ещё полчаса максимум и наступит ночь. Толпа за спиной медленно, но верно сокращает разрыв. Видимо, у них гораздо больше опыта в хождении по грязи, чем у нас. Короче, ситуация пиздецовая. Оторваться мы не можем, а когда наступит ночь – нам пиздец. А может быть и раньше.

Мы бежали или пытались бежать по широкой улице, прижавшись к левому ее краю, потому что тут, в отличие от её центра, не было покрытых ржавчиной останков автомобилей, торчащих из грязи, словно перевёрнутые лодки, которые нужно было постоянно оббегать или перелезать. По бокам от дороги выстроились ровные ряды пятиэтажных зданий, из них доносились крики, эхом отражающиеся от стен.

Внезапно впереди включился свет. Яркий. Он ослепил нас к хуям. Прожектор.

– Идите на свет, сталкеры! – раздался громкий голос, которому удалось перекричать вопли тварей.

У меня почему-то не возникло никаких вопросов. Кто это? Почему нам помогают? Не убьют ли они нас? Это все похуй. Совершенно похуй. Только бы не стать жертвой ёбаной толпы за спиной.

Через минуту мы достигли спуска в подземный переход. Он был обложен мешками с песком, чтобы не дать грязи затопить его. На треноге стоял стационарный пулемёт. Рядом с ним был установлен прожектор – именно он и слепил нас, пока мы бежали сюда. Тут нас ждало семь человек. Все в противогазах и военном обмундировании. Один стоит за пулемётом, остальные шестеро вооружены автоматами.

Нам помогли перебраться через завал, и, почти сразу, заработал пулемёт, разрывая в клочья толпу преследователей. Другие вояки тоже не стали стоять в стороне и начали стрелять по толпе из автоматов. Я закрыл уши руками. Пиздец, у меня сейчас голова взорвется нахуй.

Спустя минуту, когда тела начали собираться в горы, возвышающиеся над уровнем грязевой реки, толпа стала отступать, уходя обратно по улице и прячась в подъездах и дворах.

– Кажется, отбились. Молодцы ребята! – похвалил один из бойцов остальных. Затем он подошёл к нам. – Вы кто такие? Мы ждали Серёгу с…

Его речь прервал низкий утробный крик, словно ребёнок пытается изображать рёв динозавра. Этот рёв зазвучал где-то в высоте, но уже через мгновение его источник достиг нас. Раздался громкий чавкающий удар о грязь. Нас обдало брызгами. Я обернулся. Что-то крупное упало сверху – сразу понял я, хоть и не видел самого падения. Точнее, это был кто-то.

– Демоны! – закричал тот же мужик, который только что разговаривал с нами. Закричал он так сильно, что у него запотели окуляры противогаза.

Все бойцы подняли головы кверху. Туда же направились стволы автоматов и пулемёта. Я тоже поднял взгляд. Ёб твою мать…

В окнах верхних этажей и на крышах стояли люди. Все грязные, в лохмотьях. Они закричали также, как и тот, первый – словно изображая рёв динозавра, а затем стали прыгать вниз.

Они летели вниз, продолжая кричать. Одни падали в грязь, другие разбивались об проржавевшие корпуса автомобилей, прогибая металл. Но на ноги не поднимался никто из них.

Бойцы начали стрелять. Они стреляли вверх, перед собой, беспорядочно водя стволами во все стороны, словно стреляли по стаям невидимых птиц, набросившихся на них. Но перед ними никого не было, они стреляли в пустоту вечернего неба.

Внезапно один из бойцов прыгнул назад и упал на спину, бросив в сторону оружие.

– Снимите эту тварь! – завопил он, дергаясь из стороны в сторону и выставив перед собой руки, словно защищаясь от ударов сидящего на нём противника. Но на нём тоже никого не было.

Двое из бойцов обернулись и начали стрелять в сторону лежащего на земле уёбка, целясь куда-то выше и не попадая по нему. Одна из пуль отрикошетила и полоснула меня по щеке, но я настолько охуел от происходящего, что не обратил на это никакого внимания.

Люди продолжали появляться в окнах и на крыше. Они прыгали вниз и разбивались насмерть. Хотя, возможно, некоторые теряли сознание при ударе о грязь и лишь потом захлебывались ею.

Двое бойцов, спасшие своего товарища от нападения воображаемого монстра, бросились к нему. Тот вопил, словно его резали.

– Потерпи, Илья! – прокричал один из бойцов. – Сейчас помогу!

Он сорвал сумку с пояса и начал копаться в ней.

– Мои руки, где мои руки?! – завопил Илья. – Эта тварь сожрала мои руки!

– Держи его крепче! – прокричал боец, копавшийся в сумке, второму.

Тот послушно прижал Илью к земле.

– Господи боже, я не знаю, как остановить кровотечение! У меня только один жгут… Так ладно, сейчас! – он начал стягивать с себя ремень.

Внезапно второй боец отпустил руки Ильи.

– Слишком поздно! Он умер!

Я, в полном ахуе, забыв даже про разрывающую перепонки стрельбу и прыгающих из окон долбоёбов, следил за тем, как двое этих вояк с печальным видом смотрели на мёртвого, истёкшего кровью и потерявшего обе руки Илью. Вот только Илья был жив. И руки его были на месте. Блять, да на нём ни одной царапины нет. Но он перестал кричать и просо лежал, не шевелясь, смотря прямо перед собой.

Стрельба внезапно прекратилась. Я оглянулся. Больше с крыш никто не прыгал.

– Теперь точно отбились! – громко констатировал мужик, который недавно начинал говорить с нами. – Что с Ильей?

– Погиб.

– Эх, мать твою… Хороший был мужик… И боец отличный.

Илья к этому времени начал дёргаться. Лицо его было красным. Я сделал несколько шагов к нему и наклонился, чтобы разглядеть получше. Сука… Он что, дыхание задержал?

Этот мудак дёргался ещё около минуты, пока наконец не потерял сознание. Затем его грудная клетка снова заходила вверх-вниз. Долбоёб, блять… Он что, реально пытался покончить с собой, задержав дыхание?

Тем временем его боевые товарищи собрались вокруг него и склонили головы.

Я повернулся к капитану.

– Что тут, блять, вообще происходит?

– РПГ, – тихо ответил капитан.

– Эй! – вдруг окликнул нас всё тот же мужик. Видимо, он тут главный. – Вы как сюда попали? С другой станции что ли?

– Да, – опередил меня с ответом капитан, – На Салтыковскую нам надо.

– Так вы Салтыковцы что ли? – как-то излишне волнительно спросил командир бойцов.

Я не смог понять, что прячется за этим вопросом. Обрадуется он, если узнает, что мы Салтыковцы, или застрелит – хуй его знает.

– Мы неместные, – ответил капитан, – С московского метро пришли.

– Да ну!? – удивился командир. Его бойцы тоже уставились на нас, словно мы ебучие инопланетяне. – Так значит в мире ещё остались выжившие?!

– Ну разумеется, – ответил капитан.

– Ладно, давайте к нам, там всё обсудим. Ох и замечательные же новости вы принесли. Мы Серёгу ждали с Михалычем, но, видать, сегодня они уже не придут, а если придут – мутантов мы так поприжали, что до следующей ночи из своих нор точно не вылезут.

Мы сбежали вниз по разбитым ступенькам в тёмный вестибюль метро, тут наши сопровождающие включили фонари, закреплённые на противогазах, и мы, перепрыгнув через турникеты, стали спускаться вниз по эскалатору. Внизу дорогу нам преградил гермозатвор. Один из вояк отстучал по нему прикладом автомата какой-то код, через минуту раздался дикий скрип, и огромная дверь открылась. Мы вошли внутрь и оказались на возвышенной площадке, от которой вниз на станцию вело несколько десятков ступеней. Эта позиция позволила мне отлично оглядеть территорию.

Станция освещена масляными лампами, проволокой примотанными к гранитным колоннам, держащим потолок (или установленным для красоты – хуй его знает, я людей убиваю, а не станции метро строю). Кроме ламп, закреплённых на колоннах, свет давали и другие лампы, установленные в самых неожиданных местах, например, на стенах некоторых деревянных сараев.

Эти деревянные сараи выстроились кривыми рядами, образуя узкие, извилистые улочки. Прямо поверх этих сараев был надстроен второй этаж с отдельными дверьми. Узкий деревянный настил на деревянных же столбах позволял дойти по второму этажу до нужного сарая. На этот настил можно было попасть по криво сколоченным лестницам.

Людей тут было много. Если не сказать – до пизды. Они слонялись тут и там, разговаривали, смеялись, ругались. Шум стоял, как на рынке. Кроме разговоров я смог различить звуки игры на акустической гитаре, какие-то удары, словно рубили дрова, и металлический лязг (эти пидоры тут кузнецу замутили что ли?).

Люди были одеты во что попало – в основном в какие-то обноски по принципу, лишь бы теплее было. Тёплые куртки, спортивные штаны, заправленные в шерстяные носки, шапки, шарфы. Бля, на некоторых даже ватники надеты – где они их взяли вообще?

– Ну что, вам, наверное, на сегодня хватит приключений, да, бойцы? – заговорил седобородый старикан, стоящий рядом со мной.

Сначала я от неожиданности захотел переебать ему в ебло с локтя, но потом понял, что это тот самый командир, с которым мы уже общались, просто без противогаза.

– Давайте чаем вас горячим напоим, да спасть уложим, а поутру уже поговорим обо всём. Как вам?

– Эээ… – начал я, не зная, как сказать поделикатнее, чтобы он свой чай ёбаный себе в очко запихал.

– Это ты хорошо придумал, отец, – опередил меня капитан, – Кто ж от чая горячего отказываться станет?

– Правду говоришь, – усмехнулся командир, – Я вас нашим специальным угощу. Вы такого ещё не пробовали. На грибах настаиваем. Эти грибы только у нас на станции и выращивают. Раньше по всему метро о нашем чае молва ходила…

– Это заебись, – оборвал я его, – Давай побыстрее пойдём похуячим чайку твоего – пить хочу – умираю.

И я быстро стал спускаться по лестнице, не оставляя им никаких вариантов, кроме как последовать за мной.

Сука, мало того, что капитан заебал со своими историями пизданутыми, так тут ещё и этот гондон престарелый мне собрался лекции читать про чай ебаный. Шёл бы ты на хуй.

Внизу я остановился, позволив командиру обогнать меня и пойти впереди, указывая дорогу.

Мы шли по узкому проходу. Судя по всему, о гостях тут узнаю̀т очень быстро – к нам со всех сторон стали обращаться со всякими дебильными предложениями: «Ребят, крысу не хотите купить? Всего три патрона!»; «Есть сарай свободный, отдам за пятьсот патронов или за свинью!»; «Поменяйте матрац на ствол, а?». Короче, подвалили местные торговцы, но старикан, сопровождающий нас, быстро распугал их всех, пригрозив тем, что отправит в ночную смену на поверхность.

Наконец, пригнувшись под низким дверным проёмом, мы вошли в невысокий сарай. Стоять пришлось, нагнув голову на бок. Тут, кроме нас троих, стояла ещё какая-то блядская старуха в заляпанном клетчатом переднике поверх шерстяного свитера и чёрной юбки до пола.

И вот в помещении стоит четыре дебила, наклонив головы на бок. Сука, это унижает моё достоинство. С этой мыслью я обошёл старуху и плюхнулся в единственное кресло в этом сарае. Кресло неудобное, твёрдое, засаленное к ебеням, но всё же кресло. После адского многочасового марафона по грязевым рекам, мне было похуй. Охуенное кресло, короче.

Кроме кресла тут был один двуспальный матрац, накрытый пледом, стол, заваленный всякой хернёй, несколько полок, тоже заваленных всякой хернёй, и два шкафа. На дощатых стенах висели картины. На одной журавль, а на второй корабль на волнах. Короче хуйня какая-то, а не картины.

Старуха смотрела на нас непонимающе, старикан смотрел на неё с улыбкой, а капитан смотрел на меня осуждающе, видимо, потому что я без спросу развалился в кресле. Наконец, старикан обратился к старухе.

– Маруся, это ребята из Москвы. Сообразишь чайку им нашенского, на грибах, а?

– Из Москвы? – старуха с удивлением посмотрела сначала на капитана, а потом на меня. – Батюшки светы! Да мне плевать четыре раза откуда ты их приволок! Обормотов этих! Я тебе сколько раз говорила, баран ты трёхсотлетний, чтобы ты сапожищи свои у входа оставлял? Ты чего мне сюда грязи-то натаскал? Мне теперь опять со спиной больной на карачках тут ползать. А ты? – обратилась она ко мне, – Ты какого беса в кресло упал, чмо ты лохматое? В хлеву родился что ли? А ну вставай и сапоги за дверь, пока тебя этими сапогами по морде твоей наглой не отходила. Шмотки тоже снимай грязнющие! И друг твой этот, таджик бородатый, пусть тоже сапоги и шмотьё стягивает! Ишь мне, устроили тут! Погляди ж ты, с Москвы они… Гуси важные. А в Москве вас не учили как в дом входить в чужой? А ну выметайтесь за порог сейчас же! Ведро принесу – будете мыть всё! И ты, старый пёс, не ухмыляйся мне тут – будешь им тряпку выжимать! Ишь ты, Москвичи-куличи, понаехали – ни воспитания, ни совести. Да и какие вы москвичи-то? Рожи-то свои видели, «москвичи»? Да я таких «москвичей»…

Продолжая причитать, она вышла из сарая, отпихнув старика с прохода.

– Вы не обращайте внимания, – извиняющимся тоном заговорил старик. – Не стой ноги, должно быть, встала. Старая уже совсем – характер вздорный. Вы располагайтесь пока, а я чаю принесу.

Он развернулся и вышел из сарая. Через мгновение он снова появился в дверях:

– Только сапоги снимите всё-таки, а?

– Это не твоя ли бабуля? – спросил капитан, стягивая сапог, когда мы остались одни.

– Это схуяли ты так решил? – удивился я, тоже стягивая сапог.

– Хрен его знает. Появилось такое ощущение.

– Да пошёл ты на хуй со своими ощущениями….

Через минут десять, когда я уже почти заснул в кресле, пытаясь игнорировать капитана, который пытался убедить меня в том, что я должен вести себя в этом месте по-человечески, вернулся старик. В руках у него был круглый пластиковый поднос. На нём две металлические кружки и две металлические тарелки.

– Я вам ещё и поесть прихватил. Свининка. Горячая, с картошечкой…

Он передал поднос мне. Потом опустил все вещи со стола на пол, затем пододвинул стол, поставив его между мной и капитаном, и, забрав поднос у меня из рук, поставил его на стол.

– Ну ладно. Мы с женой сегодня у сестры переночуем, а вы можете тут выспаться. Уж простите, кровать одна. Сегодня вам больше надоедать не буду, да и старший просил зайти к нему, так что я побежал. Отдыхайте. Чаёк пейте, пока горячий. На грибочках – вкуснотища. Вы такого не пробовали. Я вам ещё сейчас одежду другую принесу, а умыться в соседнем сарае можно и туалет тоже там.

С этими словами он ушёл.

Я без лишних слов накинулся на еду. Картошка со свининой были просто охуенными. А вот чай – хуй его знает, что в нём такого пиздатого, да и грибов я не почувствовал. По вкусу как мясной бульон. Хотя, я всё равно выхлебал весь. Пока мы ели, вернулся старик. Он принёс нам два комплекта военных шмоток защитной расцветки, положил на край стола и неловко улыбнулся, показав большим пальцем на стену, за которой, судя по всему, был умывальник. Походу, ему тоже не очень понравилось, что мы расселись тут в грязной одежде, или боится, что ему жена из-за нас по ебалу даст.

Закончив с едой, я пошёл в соседний сарай, прихватив одежду. Тут действительно оказался умывальник и шесть вёдер, накрытых крышками – видимо, в них эти макаки дикие срут. Чтобы из умывальника текла ледяная вонючая вода, приходилось постоянно жать ногой на педаль.

Помывшись и переодевшись, я вернулся в сарай к капитану, и поудобнее развалился в кресле. Наконец-то спать. Почему я не лёг на матрац? Да хуй я с капитаном, который находится под подозрением в гомосексуализме, буду на одной лежанке спать.

***

Тёмный тоннель.

– Чан! Чан! Ты живой? – спрашивает мужчина, светя в лицо лежащему на путях человеку.

Чан открывает глаза.

– Какого хрена? – он сощурился от яркого света, бьющего в лицо, и закрыл глаза рукой. – Юр, убери ты фонарь этот, к чёртовой бабушке.

Юра отвёл фонарь в сторону. Чан поднялся и присел на рельс.

– Где Макс? – спросил он.

– Я тут, – раздался голос из темноты, – Кажется, ноги сломал.

Твою мать… Где мы вообще? Юр, дай фонарь.

– Убери-дай – ты уж определись.

– Дай.

Юра передал фонарь Чану. Он поводил лучом света вокруг себя.

– В метро провалились. Плохо. Надо срочно выбираться.

Чан посветил фонарём на потолок. В потолке была огромная щель.

– Даже света дневного не видно. Или ночь уже?

– Да нет, ты недолго в отключке был, – ответил Юра, – Просто петляет она, будь здоров, вот свет и не проходит. Ты ампулы не разбил?

Чан быстро стал ощупывать карманы разгрузки. Наконец достал из них несколько коробок и открыл.

– Фух… – выдохнул он, – целые…

– Ну, слава Богу.

На какое-то время повисла тишина. Наконец Чан снова заговорил.

– Обратно мы не вылезем, это точно. Придётся до ближайшей станции идти и надеяться, что выход не завален.

– И что нас безумные не убьют…

– Да может и нет никаких безумных. Но уходить надо быстро, потому что если вирус всё-таки существует, то мы в опасности.

– Я идти не смогу, – раздался голос Макса.

– Не переживай Макс, – ответил Чан, высвечивая сидящую у стены фигуру лучом фонаря, – Я тебя понесу.

Они медленно шли по тоннелю не меньше часа. Чан нёс на плечах Макса, а Юра освещал путь фонарём. Наконец они вышли на станцию. Чан положил Макса на платформу, а затем забрался на неё сам. Платформа была абсолютно пустой. Они прошли через неё и стали подниматься по эскалатору.

– Слышите? – прошептал Чан, остановившись.

– Что? – спросил Юра.

– Я пока не понял. Ведите себя максимально тихо…

Через несколько десятков ступеней они снова остановились.

– Дыхание, – прошептал Чан, – Там кто-то есть, и их много. Я слышу их дыхание.

– Я тоже, – ответил Юра испуганным голосом.

Дальше они поднимались максимально осторожно, стараясь не издавать ни единого звука. Наконец они вышли на площадку вестибюля метро.

– Господи боже… – прошептал Юра, обводя фонарём пространство перед ними.

Тут повсюду лежали люди. Грязные, некоторые в изорванной одежде, другие и вовсе голые. Все они спали, лёжа прямо друг на друге, вповалку.

– Уходим, – коротко прошептал Чан и попятился назад, опустив Юрину руку с фонарём.

– Но…

– Уходим, – снова повторил Чан.

Они опять шли по тоннелю. Спустя десять минут Чан наконец прервал молчание.

– Это были заражённые…

– С чего ты взял? Может быть, обычные люди, – возразил Макс. Теперь его на своей спине нёс Юра.

– Обычные? Ты их видел вообще? Они прямо друг на друге лежали. Господи боже, да там, кажется, среди них и мёртвые были.

– И какой у нас план «Б»? – спросил Юра.

– Идём до следующей станции.

– А если там такая же картина?

– Будем думать.

Спустя полтора часа они вышли на станцию с другого конца тоннеля. Тут тоже было темно. Станция также оказалась абсолютно пустой. Подъём наверх был заблокирован гермоворотами.

– Чёрт… И что будем делать дальше? – спросил Юра.

– Пойдём до следующей станции.

Через час пути по тоннелю дорогу им преградил завал. Пришлось вернуться на предыдущую станцию и войти в соседний тоннель. Но спустя час они снова упёрлись в завал.

– Всё плохо, да? – спросил Макс. Он сидел у стены. Чан и Юра сидели на рельсе напротив него.

– Нет, – ответил Чан. Пока ещё всё нормально. Варианты есть. Но на сегодня хватит походов. Надо поспать хотя бы часов пять, потому что я больше не в силах идти, да и тебе отдохнуть надо. Как проснёмся, пойдём к станции с этими спящими людьми, пройдём её и вернёмся к пролому, из которого выпали, а затем пойдём к следующей станции.

– Может сейчас пойдём? – неуверенно спросил Юра.

– Нет. Это много часов дороги – мы столько не пройдём, а отдохнуть лучше тут, в тупике, чем там, в тоннелях, неподалёку от тех заражённых.

Чан проснулся от крика Юры.

– Он заражён! Он заражён! Господи, он заражён!

Чан вскочил на ноги. Юра стоял в пяти метрах от него и светил фонарём на Макса. Макс непонимающе смотрел на него, закрывшись рукой от света фонаря.

Чан быстро подошёл к ним.

– Что происходит?

– Он заражён! – снова прокричал Юра.

– Чан, Юр, что… – непонимающе заговорил Макс.

– Посмотри на его руки!

Чан внимательно посмотрел на Макса. Макс выставил руки перед собой и испуганно уставился на них.

– Что с ними не так?! – спросил он, нервно водя по ним глазами.

Чан подошёл ближе. Юра стоял поодаль. Фонарь трясся в его руках.

– Всё нормально с его руками, ты о чём вообще? – наконец спросил Чан.

– Нормально?! Ты чёкнулся?! Да у него щупальца вместо рук!

Чан какое-то время напряжённо смотрел на Юру.

– Юр, тебе надо успокоиться. Нам нужно срочно выбираться отсюда, но сначала тебе нужно взять себя в руки.

– Выбираться?! Да он же заражён! Он превращается! И ты хочешь взять его с собой?!

– Юр. С ним всё в порядке. Просто успокойся. Вспомни, что я тебе говорил. От этого вируса едет крыша. Чудовищами от него не становятся…

– Какие сталкеры?! – прокричал Юра, – Сталкеры вернутся только вечером! Андрюха оставил меня за главного! Меня, а не тебя! Его нужно изолировать! Срочно открывай камеру!

– Юр. Всё в порядке. Просто присядь. Тебе нужно успокоиться…

– Я не выпущу вас отсюда! – Юра выставил руку с фонарём вперед, – Не вынуждай меня… Я не хочу в тебя стрелять, но я не выпущу вас из этой комнаты…

– Успокойся, – Чан выставил руки перед собой, пытаясь усмирить Юру. – Всё хорошо. Просто попробуй успокоиться, оглядись вокруг, мы в…

– Стой! – крикнул Юра. А затем изобразил звук выстрелов – Бах! Бах!

Он несколько раз дёрнул фонарём, словно стреляя из него, и попятился назад. Через мгновение он бросил фонарь на землю. Фонарь откатился в сторону и осветил его. Юра упал на колени.

– Господи боже, что я наделал… Господи… Я убил вас…

Чан тихо стоял в темноте. Макс, молча сидел рядом. Юра ещё около минуты качался, стоя на коленях, и плакал. Затем он встал на ноги и медленно ушёл в темноту тоннеля, продолжая громко плакать.

– Что это было? – шёпотом спросил Макс.

– Он заразился, – коротко ответил Чан.

– Мы теперь тоже свихнёмся, да?

– Может быть и нет. Нам нужно срочно выбраться из этого тоннеля. Подождём полчаса, чтобы Юра успел уйти как можно дальше, и пойдём.

Чан поднял фонарик, затем проверил карманы, достал складной нож из одного из них и протянул Максу.

– Я понесу тебя. Мы будем разговаривать всю дорогу. Если поймёшь, что я начинаю сходить с ума – перережь мне горло.

Макс кивнул.

Подождав полчаса, они двинулись в путь. Они говорили очень тихо, боясь, что Юра притаился где-то в темноте тоннеля. Но они так и не встретили его. Выйдя на станцию, они перешли платформу и двинулись дальше по соседнему тоннелю.

Наконец они дошли до разлома, через который попали в метро.

– А помнишь, как мы затаскивали качели на станцию? То ещё дело было…

– Да Чан, такое не забудешь. Только это…

– Макс? – Чан резко остановился. – Я не Макс.

– Что?

Чан рывком сбрасывает Макса со спины, отступает на шаг и наводит на него свет фонаря.

– Ты назвал меня Максом…

– Я сказал Чан…

– Я не Макс. Боже…

– Я сказал Чан! Чан! Ты Чан! – испугано заговорил Макс. – Макс это я…

– Господи, Макс… – Чан закрыл лицо рукой, – Мы все заражены…

Макс молча смотрел на Чана, лёжа на земле и приподнявшись на руках.

– Я не понимаю… – заговорил Чан, – Я не понимаю, кто из нас заражён.

– Чан, я всё равно без тебя не жилец. Я не выберусь отсюда со сломанными ногами. Просто оставь меня здесь, хорошо? Не надо меня убивать.

– Хорошо, я просто уйду. Но я вернусь. Я спущу ампулы в тоннель и вернусь. Им нужны эти ампулы. Очень нужны.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга.

– Хреново получилось, да? – спросил Макс.

– Да уж, – ответил Чан. Затем добавил, усмехнувшись: – Но мы теперь хотя бы знаем, что вирус действительно существует.

Чан несколько часов шёл по тоннелям. Наконец он вышел на станцию. Поднялся по эскалатору. Дорогу ему преградила баррикада. Он долго осматривал её, пока не нашёл слабое место. Вытащив несколько мешков с цементом, продуктовую корзину и велосипед, он смог протиснуться. На улице было темно.

Чан шёл до самого рассвета. Периодически он тряс головой, словно пытаясь отогнать какие-то мысли, иногда непонимающе оглядывался вокруг, будто забыл, как сюда попал. Внезапно Чан остановился у двери в здание. Он смотрел на дверь какое-то время, потом вошёл внутрь. Это был магазин. Он подошёл к кассе, осмотрелся и заметил крюк в бетонном потолке, потом снова вышел на улицу, снял разгрузку и затолкал её в урну рядом со входом. Затем подошёл к витрине и написал ладонью по пыли: «Ампулы для детей в урне. Я не смог их донести. Я заразился. Простите меня. Надеюсь, вы сможете их найти. Мне нельзя идти дальше. Я могу быть опасен. Не входите в магазин – вы можете заразиться». Он вернулся в здание, залез на стойку, снял ремень, продел конец в бляху, сделав петлю, привязал конец ремня к крюку, вмурованному в потолок и надел петлю на шею.

– Простите меня, – сказал он и шагнул с прилавка.