Лиза

Прошла еще неделя. Боль превратилась в фон, в постоянного, но уже привычного спутника. Гипс на моих ногах казался невыносимо тяжелым, капельницы и провода опутывали, ограничивая каждое движение, но я чувствовала, как жизнь медленно, но верно возвращается в мое тело. Мое утро начиналось с его голоса, его заботливых рук, его запаха, который стал для меня самым надежным якорем в этом мире. Глеб по-прежнему не отходил от меня ни на шаг, его присутствие было моей самой лучшей медициной. Он кормил меня с ложечки, читал вслух, просто сидел рядом, держа мою руку в своей, и я чувствовала, как его сила переливается в меня. В этот день я проснулась от ощущения необычной тишины. Не было привычного писка аппаратов — их убрали вчера, посчитав, что я уже вне опасности. Палата была залита мягким утренним светом, проникавшим сквозь огромное окно, обрамленное нежными занавесками. И не было Глеба. Его место рядом с моей кроватью пустовало. В груди кольнуло тревога, тонкой струйкой просочившись в недавно утихшее сердце. Неужели он уехал? Неужели устал? Дверь тихонько скрипнула, и в проеме показался Кирилл. В руках он держал огромный букет нежно-розовых пионов, их лепестки были еще влажными от утренней росы. Его обычно строгое лицо было озарено необычной, немного смущенной улыбкой.

— Привет, Лиза. — сказал он, ставя вазу с цветами на прикроватную тумбочку. Тонкий, сладкий аромат тут же наполнил палату, вытесняя больничный запах. — Как ты себя чувствуешь? Привет, Кирилл. Я... лучше. Спасибо. — Я растерянно посмотрела на цветы. — Это мне? От кого? От Альфы. — он кивнул. — Он скоро будет. Просил передать тебе это. Он протянул мне небольшой, элегантный конверт. Мои пальцы дрожали, когда я вскрывала его. Внутри лежала карточка, написанная каллиграфическим почерком. На ней было всего три слова: "Встретимся в оранжерее.' Оранжерея? Я ничего не понимала. В больнице есть оранжерея? Кирилл заметил мое замешательство. — Это на крыше. — пояснил он, его улыбка стала шире. — Там тепло и много света. И... там очень красиво. Я тебя сейчас отвезу.

Он аккуратно пересадил меня в инвалидное кресло. Мои ноги, словно чужие, безвольно висели под гипсом. Я чувствовала себя такой беспомощной, такой уязвимой. Но его спокойная уверенность, его деликатность передались и мне.

Мы ехали по длинным, белым коридорам, и я с удивлением замечала, как меняются лица медперсонала. Они улыбались мне. Заговорщицки. В их глазах светилось какое-то ожидание. Когда он открыл дверь, мои глаза распахнулись от изумления. Это была не просто оранжерея. Это был настоящий райский уголок под стеклянным куполом. Солнечный свет лился сквозь прозрачные стекла, заливая все вокруг золотом.

Сотни живых растений, от экзотических орхидей до буйной зелени тропических лиан, создавали ощущение настоящего сада.

Здесь пахло землей, цветами, жизнью. Сквозь стеклянную крышу виднелось чистое голубое небо. И посреди всего этого великолепия стоял Глеб. Он был одет в чистую, свежую одежду, но его лицо было бледным, в глазах читалось нервное ожидание. Он держал в руках небольшой букет из нежных белых роз и ландышей — именно таких, какие росли у моей бабушки в саду. На его щеках я заметила легкий румянец. Мое сердце, казалось, стучало где-то в горле.

Он подошел ко мне, его глаза не отрывались от моих. Он опустился на одно колено прямо передо мной, не обращая внимания на свои еле зажившие раны, на боль, которая, я знала, должна была пульсировать в его теле. — Лиза. — его голос дрожал, а в глазах стояли слезы. — Моя девочка. Я знаю, что сейчас не самое лучшее время. Я знаю, что ты слаба, что ты ранена. Но я не могу больше ждать. Я... я не представляю своей жизни без тебя. Я понял, что с тобой я готов пройти через всё. Через ад, если потребуется. И готов бросить вызов любому, кто встанет между нами.

Он протянул мне букет, его руки слегка дрожали. А затем из кармана достал маленькую, бархатную коробочку. Мое дыхание перехватило. Он открыл её. Внутри лежало кольцо. Не огромное, кричащее о богатстве, а тонкое, из белого золота, с одним небольшим, но невероятно чистым бриллиантом, который искрился в солнечном свете, словно маленькая, затаившаяся звезда.

— Елизавета. — его голос стал еще тише, почти шепотом, но каждое слово звенело чистотой. — Выйдешь ли ты за меня замуж? Станешь ли моей парой? Моей женой? Навсегда?

Слезы хлынули из моих глаз, горячие и неудержимые. Я смотрела на него — моего сильного, раненого Альфу, стоящего передо мной на коленях, готового отдать мне весь свой мир. Все сомнения, все страхи, вся боль внезапно отступили, уступив место одному-единственному, всепоглощающему чувству. Любви. Нежной, сильной, безусловной. — Да! — прохрипела я, мой голос дрожал, но он был полон такой уверенности, что, казалось, весь сад, вся оранжерея отозвались эхом. — Да, Глеб! Тысячу раз да!

Он улыбнулся. Его улыбка была самой прекрасной, самой настоящей из всех, что я когда-либо видела. Он осторожно взял мою руку, нежно поцеловал ее, а затем так же бережно надел кольцо мне на палец. Оно идеально подошло. Бриллиант сверкнул, словно подтверждая наши слова. Глеб поднялся, его движения были осторожными, он склонился надо мной, и его губы мягко коснулись моих. Поцелуй был нежным, трепетным, полным обещаний. Обещаний любви, верности, защиты. Обещаний всей жизни. В этот момент, среди пышной зелени и ароматов цветов, под бликами солнца, я забыла о гипсе, о ранах, о больничных стенах. Я была просто Лиза. Его Лиза. Его будущая жена. И это было всё, что имело значение. — Моя жена. — прошептал он, прижимаясь лбом к моему лбу. — Моя. Я закрыла глаза, вдыхая его запах, ощущая его тепло. Впервые за долгое время я чувствовала себя абсолютно счастливой. И знала, что теперь, с ним, мы справимся со всем. Глеб

Лизу выписали через месяц. Обе ноги в гипсе, передвигаться могла только на коляске. Я провёз её домой. Осторожно, бережно, словно она была из хрусталя. Дома всё было готово. Я сам контролировал переоборудование. Первый этаж переделали до неузнаваемости — убрали пороги, расширили дверные проемы, чтобы коляска могла свободно передвигаться. Все было подчинено ее комфорту и безопасности. Наняли сиделку, опытную, с рекомендациями. Но Лиза категорически отказалась.

— Мне не нужна сиделка. — упрямо твердила она, её тонкие брови хмурились. — Вы и так слишком много делаете для меня. Я не хочу быть обузой.

— Лиза, ты моя невеста. — терпеливо объяснял я в сотый раз, перебирая её волосы. — Скоро жена. Я обязан о тебе заботиться. Это не обуза, это мой долг. Моё желание.

— Невеста... - она смущенно опустила взгляд, её щеки порозовели. — Глеб, мы же даже... ну, не были близки еще. Ты столько делаешь

Я усмехнулся. Моя скромница. Моя Лиза.

— И что? Я могу ждать. — я присел рядом с коляской, наклонившись так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Хоть год. Хоть десять лет. Это неважно. Главное, что ты рядом. Что ты жива. Она покраснела, но в этот раз искренне улыбнулась. Впервые за долгое время — настоящая, светлая, солнечная улыбка. Улыбка, которая заставляла моё сердце петь.

Но это спокойствие длилось недолго.

На третий день после выписки, когда я был на работе — впервые за долгое время я отлучился, пытаясь наверстать упущенное — позвонил Игорь. Его голос в трубке был встревоженным, почти паническим. — Босс, проблема. — голос встревоженный. — К дому приехали какие-то люди. Не оборотни. Люди. Требуют пустить их к Лизе.

Кто они? — я уже вставал, хватая куртку. мой зверь внутри рычал, предчувствуя беду. Говорят, родственники. — ответил Игорь. — Какой-то дядя и тетка. Я их не пускаю, но они угрожают полицией. Они ШУМЯТ.

— Держи их. Еду. — я сорвался к машине, набирая скорость.

По дороге я позвонил Лизе.

— Глеб? — она взяла трубку после нескольких гудков. Голос испуганный, срывающийся на полукрик. — Тут какие-то люди…. говорят. что они мои родственники..

Лиза, ты их знаешь? — я гнал, нарушая все возможные правила дорожного движения, чувствуя, как адреналин накачивает в вены.

— Не помню. Но... голос мне знаком. Дядя Петя, кажется, так его звали. — она говорила неуверенно, её дыхание было

прерывистым. — Глеб. мне страшно. Они стучат.

— Я уже почти дома. — заверил я ее, стараясь говорить спокойно, чтобы не усиливать её панику. — Никому не открывай дверь. Жди меня. Я скоро буду.

Я влетел во двор через десять минут. Визг тормозов разрезал тишину утреннего воздуха. У ворот действительно стояла старая, ржавая машина, из которой валил сизый дым. Около неё двое — мужчина лет пятидесяти, грузный, с одутловатым лицом, в поношенной, засаленной куртке. И женщина, худая, с крашеными в немыслимый рыжий цвет волосами, в дешевом, помятом пуховике. От них пахло дешевым перегаром и жадностью. Вы кто? — рявкнул я, подходя к ним, мои шаги были твердыми, угрожающими. Мой зверь внутри рычал, предупреждая.

А вы кто такой? — огрызнулся мужчина, его глаза были мутными. — Где Лизка наша? Её тут держат, как я понимаю?! Лизка? — я сощурился, пытаясь рассмотреть их лица, которые кричали о фальши. — Вы о Елизавете? О ней, о ней. — женщина затараторила, её голос был пронзительным и визгливым. — Мы её родня. Её дядя с теткой. Слышали, что она тут живет в хоромах, вот приехали проведать. Помощь ей нужна! Врут. Я чувствую. Запах их — жадность, фальшь, ложь. Он был густым, омерзительным. Лиза вас не знает. — холодно сказал я, пытаясь сохранять спокойствие, хотя внутри все кипело. Как не знает?! — возмутился дядя, его голос повысился до крика. — Мы ж её с детства помним! Правда давно не

виделись, лет десять, но родня же! Ты нас не обманешь!

Уезжайте. — приказал я, и моё слово было железом. — Сейчас же. Иначе будете иметь дело с другими людьми. А мы к ней хотим! — не унималась тетка, её глаза метали молнии. — У нас право есть! Мы родственники! Мы полицию

вызовем!

— Игорь, документы у них есть? — спросил я помощника, который стоял чуть поодаль, наготове. Паспорта показывали. Действительно однофамильцы. Но связь с Лизой не подтверждена. Никаких записей о родстве. — ответил тот, его голос был сухим и официальным.

Значит, уезжайте, пока я не вызвал полицию. — я шагнул к ним, моя тень накрыла их. Ах так?! — дядя полез в карман. — Тогда мы сами вызовем! Скажем, что нас не пускают к больной родственнице! Что вы её держите силой!

Я зарычал. Зверь рвался наружу, требовал прогнать наглецов, разорвать их. Но нельзя. Люди. Могут быть свидетели. Могут быть проблемы.

— Пусть войдут. — услышал я тихий голос. Обернулся. Лиза сидела в коляске у порога дома, завернутая в плед.

Бледная, но решительная. — Глеб, пустите их. Я поговорю.