Лиза

Я хотела провалиться сквозь землю. Прямо здесь, сейчас, исчезнуть из этой стерильной палаты, провалиться сквозь холодный плиточный пол, раствориться в воздухе, стать невидимой. Родители Глеба, Виктор Станиславович и Алина Георгиевна, смотрели на меня так, как будто я была не человеком, а чем-то... низшим, неуместным. С презрением, брезгливостью, словно я была заразным микробом, принесенным в их кристально чистый, древний мир. А если быть точнее, с ледяным, пронзительным презрением смотрела его мать. Алина Георгиевна. Она оглядела меня с ног до головы — моё бледное, изможденное лицо, растрепанные волосы, все эти бинты и гипс, которые, казалось, кричали о моей слабости и никчёмности — и поджала ярко накрашенные, алые губы, словно вкусив что-то невероятно горькое. Её взгляд, словно рентген, пронизывал меня насквозь, был словно выточен из льда, и я чувствовала, как под ним съёживаюсь, становлюсь еще меньше, увядаю. — Глеб, мы можем поговорить? Наедине? — спросил отец, Виктор Станиславович. Его голос был низким и властным, не сводя с меня тяжелого, оценивающего взгляда, который, впрочем, не был столь ледяным, как у его жены. Нет. — твердо ответил Глеб, его голос, обычно такой ласковый со мной, сейчас был холоден, как сталь, и отточен, как клинок. Он сжал мою руку, которая лежала в его ладони. — Все, что вы хотите сказать, говорите при Лизе. Она моя пара, она имеет право знать. Имеет право слышать каждую вашу претензию. Пара. — мать усмехнулась, и эта усмешка была насквозь фальшивой, полной яда. — Глеб, ты же понимаешь, что это невозможно? Ты же не ребенок. Человек не может быть полноценной парой для Альфы. Она не родит тебе здоровых, сильных детей, не сможет жить в нашем мире, полном опасностей и древних законов. В нашем обществе. Она даже не сможет защитить себя! Её природа слаба!

Алина... - начал было отец, его голос был предупреждающим, в нем звучала нотка предостережения, но мать перебила его, словно не слыша. Её взгляд был прикован к Глебу, она словно пыталась прожечь в нем дыру. Нет, Виктор! Я должна это сказать! — она широким, театральным жестом подошла ближе к кровати, её дорогие. кожаные туфли деликатно стучали по плитке. Её взгляд буравил меня, словно сверло, пытаясь пробурить мою защиту. — Глеб, ты наш единственный сын. Наследник нашего старинного рода. Глава стаи, которая зависит от тебя. Тебе нужна сильная женщина рядом, достойная, из хорошей семьи, с родословной, с нашей кровью! Виктория идеально подходила! Она была создана для этой роли! Для тебя! Виктория чуть не убила Лизу! — рявкнул Глеб. его голос был полон такой ярости, такой первобытной силы, что я вздрогнула. Палата наполнилась напряжением, воздух стал густым, словно кисель. — Она покушалась на мою пару! Напала на территорию! За это полагается смерть! Изгнание — это еще милость. мама! — Она действовала от отчаяния! — возразила мать, её голос дрожал от негодования, её лицо исказилось. — Ты бросил ее!

Унизил! Растоптал! Конечно, она была вне себя от горя! Ты растоптал её чувства, её будущее! Я слушала этот разговор, лежа на койке, и с каждым словом, с каждой интонацией, с каждым брошенным в меня обвинением, с каждым взглядом, полным презрения, все больше сжималась. Я чувствовала, как сжимается моё сердце, как в нём поселяется холод. Они правы. Они абсолютно правы. Я не гожусь Глебу. Я никто. Серая мышь. Обуза. Слабая, беспомощная. Недостойная его силы, его мира, его любви. Их мир казался таким огромным, таким неподъемным.

— Мама, хватит. — голос Глеба стал опасно тихим, словно негромкий рык перед прыжком, предупреждающий о неминуемой опасности. — Ты переходишь границы. Это моя пара. Это мой выбор. И он не обсуждается. Никогда. Да?! — мать резко развернулась к нему, её лицо было искажено гримасой гнева, а глаза метали молнии. — А ты не переходишь границы, связываясь с человеком?! Глеб, очнись! Посмотри на неё! — она указала на меня презрительным, унизительным жестом, словно на кусок мусора, который нужно выкинуть. — Она даже не может сама встать! Что она даст тебе?! Что даст нашей стае?! Ничего! Только пооблем! Только слабость! Любовь. — неожиданно для себя сказала я, мой голос был тихим, тонким, едва слышным шепотом, но он прозвучал в напряженной тишине палаты, как раскат грома. Все обернулись, их взгляды устремились на меня, словно на диковинное существо. — Я... я дам ему любовь. Заботу. Верность. Преданность. Это все, что у меня есть. И если этого мало... - голос

сорвался, слезы, такие горячие, потекли по моим щекам, оставляя мокрые, обжигающие дорожки на бледной коже. —...TO Я уйду. Я исчезну. Ради него.

— Лиза, нет! — Глеб попытался встать, его тело рванулось ко мне, но я подняла руку, остановив его, показывая, что это моё решение. Это моя жертва.

— Они правы. — я посмотрела в глаза его родителям, в их ледяные, оценивающие взгляды. Моё сердце разрывалось от боли, но я держалась. — Я действительно никто. Не из вашего мира. Слабая, больная, беспомощная. Но я люблю вашего сына. Люблю его сильнее, чем думала, что способна любить. И если для его счастья, для счастья его стаи, для его будущего, мне нужно уйти...

— слезы текли по щекам, не переставая, обжигая.

..я уйду. Стерплю любую боль. Я приму свою судьбу.

Повисла тишина. Тяжелая, давящая. Мать смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в её взгляде читалось удивление, смешанное с шоком, с какой-то новой эмоцией, которую я не могла распознать. Отец нахмурился, его взгляд стал более пристальным, изучающим, словно он пытался разгадать головоломку. — Ты и правда готова отказаться от него? — спросил он, его голос был низким, серьезным, проникающим. — Зная, что это убьет и его, и тебя? Что ваша связь разорвется, и вы оба умрете? Медленно и мучительно? — Готова. — твердо ответила я, хотя сердце разрывалось на миллион осколков, а каждая клеточка тела кричала от

боли. Каждое слово отдавалось эхом в моей душе. — Если это будет лучше для него и стаи. Если это

единственный способ. Моя жизнь стоит того, если она спасет его. Виктор Станиславович подошел ближе. Его шаги были тяжелыми, уверенными. Он долго смотрел на меня, его взгляд был пронзительным, словно он пытался заглянуть мне в самую душу, прочитать мои истинные намерения. Потом неожиданно, очень медленно, но искренне улыбнулся. Его улыбка была теплой. Теперь понимаю, почему он выбрал тебя. — сказал он, его голос стал мягче, теплее, в нем пропала вся ледяная холодность. — Ты готова пожертвовать собой ради него. Это и есть настоящая любовь. Сильнее всех наших законов, сильнее инстинктов, сильнее родословной. Сильнее самой смерти. Виктор!

возмутилась мать, её голос прозвучал, как трескучий лед. Её лицо было искажено неверием. — Ты не можешь... Ты не понимаешь!

— Мог, Алина. — твердо сказал отец, глядя на жену, его взгляд был непреклонен, полон силы и авторитета. — Я глава семьи. И я говорю — эта девушка достойна нашего сына. Она доказала это своим сердцем. Своей жертвой.

Мать побледнела, сжала губы в тонкую нить, но спорить не стала. Она лишь развернулась и вышла из палаты, её шаги были тяжелыми, наполненными гневом и разочарованием, она громко хлопнула дверью, эхо её ухода разнеслось по опустевшим коридорам больницы.

Станислав Викторович посмотрел на меня, потом перевел взгляд на Глеба. — Сын, ты уверен в своём выборе? Это навсегда. На всю жизнь. И на всю смерть. — спросил он серьезно, его взгляд был наполнен мудростью предков.

Абсолютно. — Глеб взял мою руку, сжал её до боли, подтверждая мои слова. — Она моя пара. Моя жизнь. И если придется выбирать между ней и стаей.

Не продолжай. — остановил его отец, его взгляд был полон понимания, в нем читалась гордость. — Я понял. — он подошел ко мне, протянул руку. — Елизавета, правильно? Прошу прощения за поведение моей супруги. Она... она переживает за Глеба, за нас всех. За будущее. Но она примет тебя. Со временем. Дай ей время. Я неуверенно пожала его руку, его прикосновение было твердым, но теплым, полным обещания. — Спасибо. — прошептала я, и ком в горле не дал мне сказать больше. Когда отец ушел, я позволила себе расплакаться. От облегчения, от усталости, от нахлынувших эмоций, от всего сразу.

— Тише, тише, моя Лиза. — Глеб обнимал меня, целовал макушку, вдыхая запах моих волос. — Все хорошо. Самое страшное позади. Теперь всё будет хорошо. Я обещаю. Как же он ошибался.