Лиза

Я их помнила. Смутно, как сквозь туман давних лет, но помнила. Размытые образы, обрывки фраз из детства. Приторный запах дешевых конфет, грубые прикосновения, жадные взгляды, скользящие по нашим скромным вещам. Дядя Петя и тетя Рая, брат и жена брата моего умершего отца. Они приезжали пару раз, когда я была совсем маленькой, оставляя после себя ощущение чего-то липкого и неприятного, словно наступаешь босой ногой на жвачку. Потом пропали.

Ни слуху, ни духу. Ни одного звонка, ни одной открытки на праздники. А теперь вот, словно призраки из прошлого, вылезшие из пыльных сундуков, появились, притащив за собой шлейф лжи, меркантильности и немытого прошлого. Мы сидели в гостиной, обставленной сдержанно, но со вкусом, где каждый предмет интерьера дышал достоинством и силой, такими чуждыми этим людям. Антикварный стол из тёмного дерева, мягкие кресла с бархатной обивкой, картины известных, но не кричащих художников. Глеб сидел рядом со мной, его тело было напряжено, как натянутая струна, готовая порваться в любой момент. Я чувствовала, как под тканью его рубашки играют мускулы, как он сдерживает своего зверя, который недовольно рычал где-то глубоко внутри, ощущая эту фальшь и опасность. Игорь стоял у двери, словно каменная статуя, его взгляд был острым, пронизывающим, рука почти касалась кобуры пистолета, незримая, но очень ощутимая угроза. Родственники устроились на светлом кожаном диване, который, казалось, тут же потерял свою роскошь под их присутствием, их глаза жадно бегали по обстановке, словно они пытались оценить каждый предмет, стоимость каждой мелочи. Вот ты какая выросла, Лизонька. — тетя Рая, её голова, обтянутая туго натянутыми волосами, выкрашенными в немыслимый, ядовито-рыжий цвет, склонилась набок. Она улыбалась, обнажая ровный ряд слишком белых, кажется, искусственных зубов, но улыбка не доходила до глаз, которые были мелкими и злыми. Её взгляд был оценивающим, холодным, словно она смотрела на товар на рынке. Зачем вы приехали? — сразу спросила я, мой голос звучал слабо, но твердо. Играть в любезности не было ни сил, ни желания. Мои ноги, скованные гипсом, казались невыносимо тяжелыми, а голова все еще слегка кружилась, каждый нерв звенел от напряжения.

Как зачем! — дядя Петя, грузный мужчина лет под пятьдесят, с одутловатым лицом и сальными волосами, развел руками, изображая искреннее возмущение, но его глаза, маленькие и бегающие, выдавали его с потрохами. — Проведать племянницу! Слышали, что ты в аварию попала, вот и приехали узнать, как ты! Здоровья пожелать! Душевно поддержать!

Откуда узнали? — вмешался Глеб, его голос был низким, опасным, как рык хищника перед атакой. — Об аварии не знал никто, кроме близких. И она не была обнародована. Информации утечь не могло. Дядя замялся, его взгляд забегал по стенам, пытаясь найти спасительную лазейку. Тетя быстро подхватила, словно по заранее заготовленному плану, её голос был пронзительным:- Да... бабушка твоя, Анна Ивановна, рассказала. Мы ж с ней созваниваемся иногда, интересуемся! Вот она и проболталась! Бабушке же можно сказать!

Ложь. Я сразу почувствовала это — густой, мерзкий, липкий запах лжи, который вьедался в ноздри. Сквозь полузабытье я помнила, как бабушка Анна Ивановна говорила, что с этими родственниками не общается уже лет двадцать. Что это нечистая сила и кровососы. Моё сердце сжалось от обиды. От их цинизма. — Ладно, хватит врать. — устало сказала я, потирая виски, где пульсировала боль. Эти люди утомляли меня так, как ни одна физическая боль. — Говорите сразу и прямо. Деньги нужны? Повисла пауза. Тяжелая, неловкая, но для меня — предсказуемая. Потом дядя Петя кашлянул, неуверенно, его взгляд задержался на дорогой вазе на камине.

Ну... раз уж ты сама спросила... - начал он, его взгляд стал наглым, жадным, словно он уже примерял на себя эти хоромы. — Понимаешь, Лизонька, у нас тут ситуация сложилась. Непредвиденная! Кредиты, долги. В банке, знаешь ли, не ждут. Приставы. А тут слышим, что ты удачно устроилась, с богатым мужчиной живешь... Негоже родне в нужде быть, когда племянница в шоколаде купается, верно?

Сколько? — перебил его Глеб. Голос ледяной, словно удар кнута. От него веяло такой силой, такой мощью, что даже эти проходимцы слегка померкли, притихли.

— Ну... тысяч триста хватит. Рублей, конечно. — дядя Петя, обнаглев окончательно, нагло улыбнулся, его глаза выдавали алчность. — Для начала. Чтобы с долгами рассчитаться. Для начала. — повторил Глеб, его голос прозвучал как эхо в склепе. — То есть потом придете еще? Регулярно? Для поддержки родственников?

Ну... мы ж родня... - забубнил дядя, тетя Рая кивала головой, усердно поддакивая и потирая руки. — Родственники ж должны друг другу помогать... А что? Тебе жалко, Лизонька?

Глеб встал. Медленно. С трудом, потому что его тело всё ещё было изранено, но встал во весь рост, выпрямившись, словно древний воин. Его тень накрыла их, словно хищная птица, заслоняя свет. Я видела, как он сдерживается, как напряжены его скулы, как дрожат руки. Зверь был близко, очень близко к поверхности, его рык уже пульсировал в воздухе, заставляя даже меня слегка дрожать от сдерживаемой силы. Его глаза горели золотом. — Убирайтесь. — прорычал он, и его голос был низким, звериным, рокочущим из самой глубины груди. — Сейчас. Пока я добрый. Пока я ещё сдерживаюсь. Потому что через минуту я уже не буду отвечать за свои действия. — Ты чего это? — дядя тоже вскочил, нагло выпрямившись, пытаясь выглядеть угрожающе, но его колени слегка дрожали. — Мы с племянницей разговариваем! Ты кто такой вообще?! Она наша родственница! — У вас есть десять секунд. — Глеб шагнул вперед, его тяжелые ботинки стучали по паркету, отбивая отсчет. -

Десять… девять… восемь…

Родственники переглянулись, их наглость начала уступать место страху. Лица побледнели. Тетя Рая, пискнув, схватила свою поношенную, но дорогую сумку, потянула мужа к выходу, почти волоком, словно он был мешком картошки.

— Ты пожалеешь! — крикнул дядя Петя, уже из дверей, его голос дрожал, а в глазах читался одновременно страх и злоба. — Мы еще придем! И полицию приведем! Скажем, что ты её держишь силой! Что ты её имущество отнимаешь! Мы тебя засудим!

Дверь захлопнулась с такой силой, что вздрогнули стекла в окнах, а в доме, казалось, пошел по стенам мелкий трещины. Глеб простоял еще несколько секунд, тяжело дыша, его грудь вздымалась, словно гора. Потом развернулся ко мне. Его глаза, все еще золотые, метались, пытаясь оценить моё состояние. Лиза... - прошептал он, его голос был полон боли и сожаления. Они правы. — прошептала я, не глядя на него, стыд и горечь обжигали горло, жгли глаза. — Из-за меня у тебя одни проблемы. Моя семья... мой мир... все это только тянет вас вниз. Может... может мне и правда лучше уйти? Я обуза для тебя. Глеб резко опустился передо мной на колени, его лицо было прямо напротив моего, его горячее дыхание обжигало мою кожу. Он взял мое лицо в ладони, его пальцы были грубыми, сильными, но удивительно нежными, заставил посмотреть на него, прямо в его золотые глаза, полные какой-то дикой, древней боли, бездонной тоски. Если ты уйдешь, я умру. — просто сказал он, и в его голосе не было ни тени сомнения, ни тени преувеличения. Это была горькая, страшная, неоспоримая правда. — Понимаешь? Не образно. Буквально умру. Моё сердце остановится. Это наша природа. Пара — это навсегда. Потеряешь — не жилец. Моё сердце остановится. Вместе с твоим. Но твоя мать... - начала я, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом безумии, в этом новом, обрушившемся на нас конфликте.

— Моя мать привыкнет. — перебил он, его голос был непреклонен, словно высечен из камня. — Ей придется. Потому что я выбрал тебя. И меня не волнуют чужие мнения, чужие титулы, чужие родословные. И никого другого мне не нужно. Кроме тебя. Ты слышишь меня?!

Я кивнула, всхлипнув, и слезы снова потекли по моим щекам, смешиваясь со стыдом, но сейчас — с надеждой. — Тогда хватит говорить глупости. — он прижал меня к себе, насколько позволяли гипс и моя коляска, вдыхая мой

запах, словно самое драгоценное сокровище, словно кислород. — Ты моя. Навсегда. И никакие родственники,

бывшие невесты или еще кто-то это не изменят. Мы справимся. Вместе. Через всё. И с твоими родственниками

тоже.