Глеб

Операция длилась шесть, невыносимых, чертовых часов. Шесть часов, и каждый из них растянулся в целую вечность, в адскую агонию. Я сидел под дверью операционной. Золотые часы, которые мне подарил отец в день совершеннолетия, застыли на моём запястье, стрелки словно перестали идти. Мой мозг, обычно такой расчетливый, холодный, способный принимать мгновенные, жесткие решения, превратился в кипящий котел паники, отчаяния и безумия. Я сходил с ума. Каждое жужжание аппаратов внутри операционной, каждый шаг пробегающего мимо медперсонала, казалось, разрывал меня на части. Каждая секунда казалась пыткой. Кирилл пытался увести меня. Пытался обработать мои раны, которые кровоточили, запеклись, снова кровоточили, оставляя грязный след на белом кафеле. Я послал его. Павел, когда вышел на мгновение, чтобы передохнуть и сменить окровавленные перчатки, требовал, чтобы я немедленно лёг, угрожал, что прикажет привязать меня к кровати. Тоже послал Оба не понимали. Не могли понять, что мой покой, моя жизнь, моя душа сейчас висели на волоске, там, за этой проклятой, непроницаемой дверью. Моя жизнь находилась внутри, и я не мог двинуться. Игорь молча сидел рядом, его лицо было бледным, но он сохранял невозмутимость. Это было его профессиональное качество — скрывать свои эмоции, но сейчас даже он казался надломленным. Он не говорил, не утешал. Просто сидел. А потом протянул мне бутылку виски. Я выпил залпом, половину бутылки. Горло обожгло так, что я чуть не задохнулся, но этот физический огонь был ничем по сравнению с тем пожаром, что бушевал внутри. Виски, обычно способный притупить любую боль, был бессилен против этого ужаса, этого всепоглощающего страха за её жизнь.

Босс, Викторию поймали. — Голос Кирилла, сухой и деловой, прозвучал, словно удар гонга, пронзая пелену моего отчаяния. Он подошел к нам, его взгляд был прямым, но в нём была и тревога, и ожидание. — Пыталась смыться, но мы перехватили на трассе, на выезде из города. Её доставили. Всё как ты приказывал. Где она? — я медленно поднялся, рана снова кровоточила, тело ныло, каждая мышца пульсировала адской болью. Но я не обращал на это внимания. В глазах горел один лишь огонь. Жгучая жажда справедливости. Не просто мести.

Справедливости. За Лизу. За каждую её слезинку. За её боль. — В подвале. В нашей тюрьме. Ждёт тебя. — Кирилл посмотрел на меня, его взгляд был полон беспокойства. — Глеб, ты уверен? В твоём состоянии... Тебе самому нужен покой. Ты еле держишься. — В моём состоянии мне позарез нужно поговорить с этой сукой. — процедил я сквозь зубы, и мои слова были полны яда, который я сдерживал в себе, словно змея. — Она ответит. Ответит за каждую каплю крови Лизы. За каждую её слезинку. За каждый миг её страха. За каждую секунду моего ожидания здесь. Спокойно, хладнокровно, методично. Я пошел к лестнице, ведущей в подвал клиники. Да, у нас была своя тюрьма. Для таких случаев. Для тех, кто осмеливается пересечь черту. Для тех, кто по незнанию или по злому умыслу решает, что ему всё позволено. Игорь и Кирилл шли следом, молча. Их присутствие было ощутимо, словно тень, но они не мешали моему пути. Мои шаги были тяжёлыми, каждый давался с трудом, но я шёл.

Виктория сидела в камере, её запястья были пристегнуты наручниками к ржавой трубе. Её дорогая шуба была запачкана, волосы растрепаны, но её глаза... её глаза всё ещё горели безумным вызовом. Увидев меня, она усмехнулась.

Злобно. Ехидно. И в этом усмешке читалось не только безумие, но и какое-то болезненное торжество. — Ну что, пришел, мой храбрый Альфа? — спросила она, её голос был хриплым от криков, но в нём всё ещё звенела насмешка, попытка задеть. — Как твоя мышка? Сдохла уже? Или еще барахтается? Не справилась с реальностью? Я молча открыл дверь камеры. Скрипнул металл. Вошёл внутрь. Кирилл хотел было последовать за мной, но я остановил его жестом. Мой взгляд, я знал, был таким, что это было равносильно приказу неподлежащему обсуждению.

— Один на один. — сказал я, мой голос был низким, спокойным, но в нем чувствовалась сталь, холодная и острая. Закройте дверь. И дайте нам... поговорить.

Глеб... - начал было Кирилл, его голос был полон беспокойства, он чувствовал предчувствие чего-то страшного. Я сказал закрыть! — рявкнул я, не оборачиваясь, и этот рык был полон такой силы, такой угрозы, что Кирилл содрогнулся, но повиновался. Он знал, что значит мой гнев.

Дверь закрылась. Лязг замка эхом прокатился по бетонному коридору, отрезая нас от мира. Мы остались вдвоем. В тишине, нарушаемой только моим тяжёлым, прерывистым дыханием и её ехидным, почти сумасшедшим смехом, который, казалось, звенел в моих ушах.

Ну что, будешь бить женщину? — Виктория запрокинула голову, её шея была тонкой, уязвимой. Она вызывающе глядела на меня. — Не ожидала от тебя такого. Или ты так сильно ослаб, что потерял всю свою честь? Неужели серая мышь так тебя изменила?

— А я не ожидал, что ты опустишься до похищения и покушения на убийство. На мою пару. На мою невесту. Моя бывшая невеста. — я присел перед ней на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Мой утренний покой был нарушен.

Моя душевная рана, открытая её словами, зияла. — Ты была моей невестой. Я доверял тебе. Думал, что ты достойна моего имени. Моей стаи. Моего будущего.

— Доверял! — она плюнула мне в лицо, её слюна, смешавшись с кровью, которая все ещё сочилась из моих ран, была гадкой, мерзкой. — А потом бросил, как ненужную тряпку! Вышвырнул! Ради кого?! Ради этой жалкой, никчемной людишки!

Которая и мизинца моего не стоит! А я? Я была идеальной!

— Я вытер слюну тыльной стороной ладони, едва сдерживая желание сломать ей шею прямо сейчас, одним движением.

Мой зверь рвался наружу, требовал мести, требовал разорвать её на части, но я подавил его рык, оставил его в глубине своего сознания. Я должен был оставаться человеком. Ради Лизы. — Она моя пара. — спокойно, но с невероятной силой в голосе сказал я. — Ты же знаешь, что это значит. Это не

выбор. Это судьба. Это инстинкт. Это всё.

— Знаю! — голос Виктории сорвался на истеричный, надрывный крик, который, казалось, должен был разорвать её горло. — И это убивает меня! Пять лет, Глеб! Пять лет я была рядом! Ждала, когда ты сделаешь мне предложение! Когда я стану наравне с Альфой! А ты... - она всхлипнула, на её глазах выступили не поддельные слезы, а настоящие, горькие, как кровь, стекающие по её раскрашенному лицу. — Нашел себе пару и выбросил меня, как мусор! Выбросил! Меня!

Впервые я увидел настоящие, чистые эмоции на её лице. Не ярость, не презрение, не злобу. Боль. Огромную, всепоглощающую боль от потери и предательства. Она и правда любила меня. Любила по-своему, но любила. И это делало её ещё более опасной.

— Прости. — сказал я тихо, и эти слова были искренними, полными сожаления. — Я не хотел делать тебе больно. Но я не мог…. не мог противиться нашей судьбе. Это сильнее меня. Сильнее всех нас. — Не мог бороться с инстинктом! — закончила она, и в её голосе прозвучало горькое, мучительное понимание. — Я знаю! Но разве это делает боль легче?! Скажи мне! Разве это все оправдывает?! Пойми, мне некуда было деваться! Я осталась ни с чем!

Мы смотрели друг на друга. Два человека, два оборотня, которые когда-то были близки. А теперь по разные стороны. Мести, ненависти, боли, предательства.

— Что будет со мной? — спросила Виктория после долгой, мучительной паузы. Её голос был опустошён. — Совет стаи решит. — ответил я, вставая. — Но ты покушалась на пару Альфы. Была пособником убийцы. Наказание будет суровым. Очень суровым. Возможно, тебе придётся пожалеть о том, что ты сейчас жива. Изгнание? — усмехнулась она, её голос был полон презрения к такой "милости". Она знала, что изгнание для оборотня подобно смерти.

— Или смерть. — я посмотрел на неё, её улыбка тут же сползла, на лице отразился неподдельный ужас. — Это зависит от того, выживет ли Лиза. От того, как сильно ты её повредила. Я даю тебе слово. Моё слово Альфы.