Наряду с версией Гомера, где Елена показана как образец неверной жены, в античном мире существовала вторая трактовка, в которой события хотя и отталкивались от тех же сюжетных установок, но развивались совершенно по-другому. Речь идет о втором значимом варианте мифа, хорошо известном в античном мире, который в основном использовали авторы архаического и классического периода. Согласно этой версии, Елена никогда не покидала дом Менелая, чтобы следовать за Парисом в Трою. Туда отправился только ее мнимый образ (eidolon), и только из-за него греки и троянцы сражались вплоть до разрушения города. В течение всего этого времени настоящая Елена оставалась вдали от театра военных действий в египетской земле в качестве почетной гостьи местного царя, который держал ее при себе: лишь спустя много лет она была возвращена своему законному супругу Менелаю, вернувшемуся с Троянской войны. Самое известное литературное произведение, в котором рассказывается эта история, – это «Елена» Еврипида, но трагедия ограничилась воспроизведением более древней версии, встречающейся в поэзии Стесихора, хотя и неизвестно, насколько она отходит от первоначальной модели. Наряду с этими двумя повествованиями следует вспомнить подробное изложение Троянской войны во второй книге «Истории» Геродота.

Прежде чем проанализировать этот рассказ, будет уместно высказать некоторые соображения об истории этого варианта. Действительно, в различных рассуждениях предполагают, что Стесихор не был его автором. Прежде всего, кажется невероятным, что архаический поэт по собственной инициативе представил версию мифа, сильно отличающуюся от традиционной. Несмотря на то что мифический рассказ в Греции отличается гибкостью, которая делает его пригодным для адаптации к самым разным повествовательным требованиям, однако очень редко эти новшества противоречат ключевым моментам уже известной истории эпической традиции. Даже если мы не обладаем другими свидетельствами, мы должны принять во внимание гипотезу, что Стесихор, скорее всего, взял уже существующую трактовку. К счастью, по этому вопросу мы не ограничиваемся только догадками. Так, мы располагаем сведениями, переданными неизвестным византийским грамматистом, согласно которым первым, кто ввел в рассказ образ (eidolon) Елены, был Гесиод[228]. Эта информация сама по себе не кажется странной или маловероятной. В этом случае наша проблема состоит, скорее, в том, как сопоставить этот факт с версией, представленной в «Каталоге женщин» – произведении, приписываемом Гесиоду и дошедшем до нас в виде фрагментов, в которых рассказывались истории героинь – возлюбленных богов. Действительно, здесь утверждалось, что все три дочери Тиндарея – Тимандра, Клитемнестра и Елена – изменяли собственным супругам[229]. Получается, это свидетельствует о том, что произведение следует гомеровской трактовке. Однако возможны и другие варианты. Например, считается, что в «Каталоге» записаны разные версии мифов[230]; но также можно решить, что замена настоящей Елены на ее образ не означает невиновность. Даже если она не отправилась именно в Трою, Елену можно все равно упрекнуть в том, что она последовала за Парисом в Египет. Эта вторая гипотеза не противоречит следующим событиям и в целом представляется наиболее вероятной.

Стесихор рассказывал о Троянской войне в различных произведениях, но из них сохранились только небольшие отрывки. В последние годы к свидетельствам этой отдельной традиции присоединились отдельные короткие папирусные тексты, которые позволяют в некоторой степени дополнить немногочисленные сведения о поэте, что хорошо демонстрирует случай мифа о Елене. В прежнем произведении под названием «Елена» поэт рассказывал о событиях в соответствии с наиболее известной версией. Там фигурируют похищение Тесеем, клятва претендентов на ее руку, свадьба с Менелаем и, возможно, также встреча с Парисом и бегство в Трою[231]. За этим повествованием последовали два произведения, оба известные как «палинодия», в которых события разворачиваются иначе. В обоих текстах развивается вариант, по которому в Трою отправился только образ героини: настоящая Елена оставалась в Египте в течение всей войны. Здесь Менелай в итоге нашел супругу, и они вместе вернулись в Спарту. Согласно устойчивой биографической традиции, пользовавшейся популярностью в Античности, Стесихора привело к этому отказу от своих слов необыкновенное происшествие: внезапно ослепнув, он узнал, что причиной его увечья стал гнев Елены, которую он несправедливо обвинил в измене. Тогда поэт радикально изменил свою версию событий: оставив прежний рассказ, он сочинил новое произведение, в котором утверждал, что в Трою отплыла не настоящая Елена, а только ее образ. У истории был счастливый конец: поэт вновь обрел зрение, а героиня, избавленная от позорящего ее обвинения, – славу. Происхождение этого предания давно оспаривается: сомнительно, чтобы оно основывалось на реальных событиях из жизни поэта, но на этот счет существуют различные гипотезы[232]. Добавим, что развитие истории, каким бы ни было ее происхождение, подразумевает существование уже во времена поэта мифа о Елене, отличавшегося от гомеровского. Действительно, негодование женщины было бы неоправданным, если бы поэт придерживался единственной существующей версии, а только в предыдущем произведении он следовал менее благоприятной для нее трактовке.

Долгое время считалось, что Стесихор создал не два, а одно произведение в качестве отречения от мифа, который выставлял Елену изменницей. Однако находка папируса позволила восстановить всю историю иначе. Сегодня мы можем утверждать, что, вполне вероятно, после сочинения «Елены» Стесихор посвятил два других произведения той же теме и что каждый раз рассказ развивался по-разному. В тексте папируса, написанного античным комментатором, сохранились пояснения перипатетического грамматиста Хамелеонта Гераклейского, жившего в IV–III веках до н. э., автора различных произведений о жизни поэтов (одно из них посвящено Стесихору)[233]. Здесь мы приводим перевод начала, которое напрямую связано с нашей темой:

Он критикует [то есть Стесихор] Гомера, потому что у того Елена отправляется в Трою, а не ее образ, в другой [ «палинодии»] критикует Гесиода; итак, существуют две палинодии, различные между собой, и одна из них начинается так: «Вот снова богиня танца и песни», а другая «Дева о золотых крылах», как пишет Хамелеонт. Сам Стесихор утверждает, что Трои достиг образ (eidolon), в то время как Елена оставалась у Протея[234].

Итак, в качестве опровержения более раннего сочинения Стесихор написал две палинодии: в первой он критиковал версию Гомера, во второй – Гесиода. Цитата начальных строк двух сочинений служит точной отсылкой[235], не оставляющей сомнений, что Хамелеонт читал два разных произведения на одну и ту же тему. Кроме того, текст подтверждает, что персонаж Протея фигурировал уже в произведении Стесихора: именно у этого египетского царя Елена провела долгий период, который начался с Троянской войны, а завершился прибытием Менелая в Египет.

Если в двух палинодиях Стесихор критиковал соответственно Гомера и Гесиода, весьма правдоподобно, что в этих произведениях он следовал разным версиям. Если отличия от гомеровской версии очевидны (Стесихор утверждал, что только eidolon Елены последовал за Парисом в Трою), то о Гесиодовой этого нельзя сказать. Эту проблему можно решить, переосмысливая те немногие дошедшие до нас отрывки в свете биографической традиции, которая, хотя и недостоверна в историческом аспекте, основывается на элементах, присутствующих в творчестве поэта. Итак, Елена обвинила его в том, что он рассказал о ней ложную историю, отвергла обвинения в измене, вытекающие из рассказа о ее бегстве из Спарты вместе с Парисом, и потребовала от поэта опровержения. Чтобы удовлетворить ее требования, необходимо было развеять все сомнения относительно обстоятельств происходящего. Вероятно, первой палинодии Стесихора оказалось для этого недостаточно. Если Елена и не приезжала в Трою, тем не менее она добровольно покинула дом супруга и последовала за Парисом в Египет. По некоторым свидетельствам, которые, вероятно, отражают эту версию мифа, мы узнаем, что именно в таких обстоятельствах, когда пара остановилась в Египте, местный царь Протей увел Елену у Париса, отдав ему взамен eidolon, с которым он и направился в Трою[236]. Этот вариант, как и гомеровский, вовсе не создавал образ верной женщины: Елену просто украли у Париса, как и он сам похитил ее у законного мужа. Подобное опровержение, которое ограничилось отрицанием пребывания Елены в Трое, не могло удовлетворить требования женщины. Только та версия, в которой она будет полностью невиновной, могла бы унять ее гнев и вернуть зрение поэту. Следовательно, необходимо было вернуться к самому началу, оправдать Елену, избавив от любых обвинений, утверждая, что она не следовала за Парисом ни в Трою, ни в Египет, и тем самым вернуть «добрую славу», которой она жаждала.

Если эта реконструкция верна, то именно во второй палинодии Стесихор впервые предложил эту версию мифа. Подобное решение подтверждается в отрывке «Федра» у Платона, который, вероятно, воспроизводит начало сочинения:

 Не верно было слово это,На корабли ты не всходила,В Пергам троянский не плыла[237][238].  

Постоянное отрицание подтверждало отказ от истории, которой в прошлом придерживался сам поэт. Особенно вторая строчка («На корабли ты не всходила») исключает какое бы то ни было участие Елены в заморском путешествии. Этим утверждением поэт пытается отмежеваться не только от гомеровской версии, но также и от Гесиодовой, которую можно было спутать с вариантом Стесихора, так как в ней тоже допускалось присутствие eidolon. Важный отрывок у Диона Хрисостома указывает на четкие отличия двух трактовок: «Вдобавок, если Стесихор во второй своей песне [то есть палинодии] говорит, что Елена вообще никуда не уплывала, то еще кое-кто утверждает, будто, похищенная Александром, она прибыла сюда, к нам в Египет»[239][240]. Речь идет о двух похожих версиях. Обе предполагают замену Елены на eidolon, но различаются по важному вопросу: одна допускала, что Елена доплыла с Парисом до Египта, другая исключала любое совместное путешествие пары. Можно добавить, что тот же отрывок из «Федры», утверждая, что Стесихор вновь прозрел, «сочинив всю так называемую “Покаянную песнь”», предположил, что существует произведение, в котором опровержение было неполным.

Простое переложение Гесиодовой трактовки вряд ли бы принесло поэту такую славу, какую он получил после второго варианта. Именно эта версия, перевернувшая образ Елены по ключевому вопросу – абсолютной верности Менелаю, стала совершенно новаторской: героиня никогда не была изменницей, известной по поэмам Гомера, а истории, которые рассказывают о ее побеге с Парисом в Трою или в Египет, ложные и клеветнические. Здесь мы впервые встречаем совершенно нового персонажа, способного обеспечить поэту непреходящую славу. Эта интерпретация, затмевая прежнюю, заложила основы для утверждения биографической традиции, уже сформировавшейся в «Федре» Платона.

С момента, когда Елена покидает Грецию и перемещается в Египет, в историю вмешивается третий персонаж – Протей, царь Египта, который отнимает Елену у Париса и удерживает ее у себя в течение всей Троянской войны. Было бы интересно узнать, как произошла подмена в прежнем варианте, но по этому вопросу у нас мало информации. Согласно более правдоподобной трактовке, Протей обманом завладел женщиной. Это предполагается в отрывке из Элия Аристида, где он упоминает троянцев, которые, по версии Стесихора, увезли eidolon в Трою, «как будто это была настоящая Елена»[241]. Эти сведения можно связать с другими, более поздними, от комментатора «Энеиды» (Мавр Сервий Гонорат), где утверждается, что, когда Парис и Елена достигли Египта, Протей, прибегнув к своим уловкам, создал обманчивый образ женщины, который подменил на настоящую Елену, при этом Парис ничего не заметил[242]. Подобный прием на египетской земле ожидал Менелая от другого местного правителя, Тона, когда он возвращался в Спарту после завоевания Трои. По версии Гелланика, он был принят дружелюбно, но, когда Тон увидел Елену, его охватило желание обладать ею, и он пытался применить силу; Менелай догадался об этом и не медля убил царя, столь мало уважающего правила гостеприимства[243]. Вероятно, что подобные истории встречались также в произведении Гекатея, но до нас эти сведения не дошли. Однако они показывают, что было известно об остановке Елены и Менелая в Египте, о чем, возможно, свидетельствуют некоторые топонимы: Фарос, Канобос, Хеленейон, которые были связаны с греческим присутствием на египетских берегах[244].

Наличествующая в произведении Гекатея, а затем воспроизведенная у Гелланика в Troikà (или Nostoi), история Елены не миновала и труда Геродота, который посвятил Египту целую книгу. Этот рассказ отличается как размером, отведенным на данный эпизод (целых девять глав египетского logos)[245], так и принятой точкой зрения: от лица жрецов святилища Гефеста (или египетского Птаха) в Мемфисе. Повествование отталкивается от упоминания храма Протея, который находился в этом городе. Внутри него располагалось святилище «чужеземной» Афродиты, в которой Геродот узнает греческую Елену, но которую, вероятно, следует отождествить с Астартой – божеством, почитаемым финикийцами, жившими в окрестностях святилища (гл. 112, 2)[246].

Согласно рассказам египетских жрецов, Париса и Елену во время путешествия в Трою ветром пригнало к египетским берегам, в частности к Канопскому устью Нила. На берегу, к которому они причалили, располагался храм Геракла, где каждый получал право на убежище: воспользовавшись этим, слуги, сопровождавшие Париса, укрылись там как просители защиты (supplici) и обвинили своего хозяина перед жрецами и местным правителем по имени Тонис (113). Претензия к Парису заключалась в том, что он, похитив Елену, совершил несправедливость по отношению к Менелаю. Чтобы казаться более убедительными, слуги рассказали подробно всю историю (113, 3). Тонис не стал принимать решение, а отправил посланника в Мемфис, чтобы сообщить о произошедшем царю Протею. Тот приказал прислать к нему Париса, чтобы он мог высказаться в свою защиту (114). Во время расспросов царя Парис попытался оправдаться, но был окончательно изобличен слугами. Выслушав стороны, Протей выразил свое мнение: Парис нарушил права хозяина, украл из его дома женщину, ему не принадлежавшую, подтолкнул ее к бесчестному поступку и похитил его богатства. За такие тяжкие преступления самым справедливым наказанием была бы смерть, но Протей полагал, что убийство гостя – особенно тяжкий проступок. Однако он не позволил Парису насладиться результатами своих преступлений: женщина останется в Египте и будет передана законному супругу, когда тот появится, чтобы забрать ее. Более того, Парису было приказано покинуть египетскую землю вместе с товарищами в течение трех дней (115).

Здесь образ Протея сильно отличается от того, к которому привык греческий мир. Двуличный и жестокий персонаж заменяется правителем, который своим поведением внушает самые высокие моральные стандарты. Протей намеревается восстановить справедливость, которую Парис нарушил несколько раз: его самый главный проступок – не похищение Елены и сокровищ, а то, что он склонил женщину последовать за ним и покинуть дом и супруга (115, 4). Постоянные заявления о соблюдении справедливости в этом контексте кажутся даже чрезмерными. Возникает подозрение, что такое нарочитое стремление к справедливости, помимо желания спасти доброе имя Протея, продиктовано также необходимостью позволить Парису покинуть в целости и сохранности египетскую территорию: конечно, без Елены, но способным достичь Трои и принять участие в дальнейших событиях. Так предусматривала традиционная версия, которую жрецы намеревались исправить в одном важном аспекте, но не изменить до неузнаваемости. Однако пересмотренное повествование включало в себя другое примечательное противоречие. Если Парис покинул Египет исключительно по благосклонности царя, не предъявляя никаких прав на Елену, тогда и присутствие eidolon становится излишним. По версии Геродота, у Протея не было никакой необходимости обманывать Париса и подменять Елену на ее образ. Этот пункт противоречит важному элементу греческой версии, но жрецы в подтверждение достоверности своего рассказа приводили особенно авторитетное свидетельство – самого Менелая, который после окончания войны отправился в Египет, чтобы забрать свою жену, так как не нашел ее в Трое. Согласно этому «свидетельству очевидца», которое естественно продолжает версию жрецов, после того как греческие войска достигли Трои и разбили лагерь около города, к троянцам было отправлено посольство с требованием возвратить Елену и богатства. В нем принял участие сам Менелай, поскольку у него были на то личные причины. Естественно, троянцы не могли вернуть женщину, которой у них не было, и ответили, что Елена со всеми богатствами находится в Египте у царя Протея. Но, несмотря на то что они говорили правду и подкрепляли свои слова клятвами, им не поверили: греки почувствовали себя осмеянными и продолжили осаду, пока не взяли город. Только тогда, не найдя Елены, они поняли, что троянцы не лгали, и отправили Менелая в Египет к Протею[247].

В целом же версия мемфисских жрецов обусловлена единственным требованием: спасти доброе имя Протея и доказать справедливость его поведения вопреки клеветническим рассказам греков. В то время как для них Протей был лживым и жестоким, египетские жрецы, ссылаясь на эту же версию мифа, приписывали те же качества грекам и троянцам. Тот же Менелай, воспользовавшийся помощью египтян, верных хранителей Елены в течение долгих лет войны, не выразил никакой признательности своим благодетелям. Когда пришло время покинуть Египет, стояла неблагоприятная погода, и он не колеблясь принес в жертву двух местных детей, чтобы снискать благосклонность ветров. Так он отплыл на своих кораблях в Ливию, ненавидимый и тщетно преследуемый египтянами (119, 2 и далее). Это окончание истории, поспешное бегство из ставшей враждебной страны, напоминает финал «Елены» Еврипида, хотя общий контекст и мотивация в обоих случаях совершенно отличаются. Версия Геродота безусловно направлена на создание отрицательного образа персонажа: герой, который, по версии Гелланика, убивает Протея, чтобы защитить супругу от попытки изнасилования, в свою очередь изображен неблагодарным и жестоким.

Невозможно прочитать этот рассказа Геродота, не поразившись интересу автора к возникшей в чужой стране версии мифа. Как нельзя и не удивиться финалу этой истории: рассказ, по-видимому своеобразный и незнакомый грекам, кажется более достоверным, чем гомеровская версия. Принятие Геродотом этого варианта объясняется тем, что он в целом более последователен, а значит, правдоподобен в общей мотивации и поведении героев (120). Если бы Елена находилась в Трое, ее бы, конечно, вернули грекам, невзирая на согласие или возражения Париса. Геродот задается здесь вопросом, который кажется закономерным и современным читателям Гомера. Почему же Приам, Гектор и троянцы не вернули Елену даже под угрозой войны, которая подвергала опасности их жизни и их детей? Если поначалу они недооценили последствия войны, то могли бы поступить более разумно после того, как конфликт привел к стольким смертям, в том числе членов царской семьи. Невозможно понять подобный выбор, даже если бы Елена стала женой самого Приама. Геродот заключает, что этого не случилось, потому что троянцы просто не могли удовлетворить требования греков (120, 5). И именно по этой причине египетская трактовка, появившаяся, как уже говорилось, по иным соображениям, оказалась предпочтительнее, чем авторитетное повествование Гомера.

Остается рассмотреть последний момент. Если рассказ Геродота представляет собой рационализированную форму версии, предусматривающей замену настоящей Елены на ее образ, и если этот элемент появляется также в произведении Стесихора, то почему этот поэт никогда не упоминается? Вопрос кажется еще более справедливым, если считать историю Геродота результатом интерпретации версии Стесихора[248]. После изложения соображений на предыдущих страницах подобное отсутствие не кажется совсем уж неожиданным. Известность этой версии связана с тем, что Елена изображена абсолютно невиновной (вторая палинодия), тогда как Геродот, придерживающийся версии египетских жрецов, утверждал, что она покинула дом Менелая и последовала за Парисом в Египет. Следовательно, между двумя версиями не прослеживается прямой связи. Исходя из истории подмены Елены на ее образ, можно было действительно построить различные повествования с по-разному характеризуемыми персонажами. Сам концепт eidolon, который хоть и был основополагающим элементом, мог быть исключен, если считался несовместимым с изменяющимися требованиями рассказа: например, с качествами справедливости и беспристрастности, приписываемыми Протею в египетском варианте. Одновременное присутствие в одной и той же истории «справедливого царя» и видения – двойника женщины создало необходимый баланс при разработке сюжета для «Елены» Еврипида.

Версия, предложенная Стесихором во второй палинодии, пользовалась особой славой во времена Античности: для доказательства достаточно посмотреть на многочисленные отсылки у различных авторов в течение всего периода. Ее также воспроизвел Еврипид в «Елене», впервые поставленной в Афинах в 412 году до н. э. На основе этой трактовки Еврипид создал довольно разнообразный, богатый на события и неожиданные повороты сюжет, который весьма впечатлил публику того времени, что демонстрирует пародия, написанная Аристофаном в «Женщинах на празднике Фесмофорий»[249]. Трагедия разделена на две части: первая заканчивалась узнаванием супругов после долгой разлуки, вторая начиналась подготовкой к бегству и заканчивалась отъездом из Египта и счастливым прибытием на родину. Два раздела не просто располагаются рядом, не просто построены на тождестве персонажей и развития действия, они составляют единое целое на тематическом и структурном уровнях, что способствовало общему успеху драмы.

Присутствие стесихоровской модели заметно в различных моментах действия: например, в отрицательных выражениях, которые Елена несколько раз использует, когда чувствует необходимость отвести от себя позорные обвинения[250]. Они вовсе не избыточны: в начале драмы Елена становится персонажем, который хотя и ни в чем не повинен, но не может это доказать. Много лет она гостит в Египте в доме Протея, но старый правитель уже умер, а его царство унаследовал сын Феоклимен, молодой человек с несдержанным характером, который жаждет жениться на прекрасной чужеземке. Елена же до сих пор оставалась верной Менелаю, несмотря на то что про нее распространялись незаслуженные слухи, будто она бежала в Трою с Парисом. Но в действительности события происходили по-другому. В споре о красоте между трех богинь Парис, присудив победу Афродите, вызвал гнев Геры, и та, не вынеся поражения, попыталась свести на нет обещанную ему награду. Гера подсунула Парису не настоящую Елену, а своего рода оживший образ, сделанный из того же небесного материала (ст. 34). Он во всем был подобен Елене, но тем не менее оставался «пустым обольщением» (ст. 36). Обман удался: Парис увез к себе в Трою eidolon женщины, приняв его за настоящую Елену, а та, в свою очередь, окутанная облаком, была перенесена Гермесом в дом Протея, где и находилась до сего времени (ст. 44–46). Здесь Елена ожидала супруга в течение долгих 17 лет: столько получится, если к десяти годам Троянской войны прибавить семь лет, проведенные Менелаем во время странствий по Эгейскому морю[251]. Однако пока был жив Протей (старый царь здесь изображался как пример мудрости), неловкость положения Елены компенсировалась относительным спокойствием, но после его смерти женщина столкнулась с настойчивыми требованиями его сына, молодого Феоклимена, который любой ценой хотел на ней жениться (ст. 60–63)[252].

Изначальная ситуация теперь кажется безнадежной и оставляет главной героине мало пространства для проявления инициативы. В этот момент прибытие греков, а особенно вмешательство Менелая придают действию новое развитие. Во втором прологе, который следует за уходом Елены и хора со сцены, он рассказывает о злоключениях после Троянской войны (ст. 386 и далее). После долгих скитаний, когда он думал, что уже близок к возвращению на родину, Менелай попал в кораблекрушение и был вынужден просить приюта в незнакомой стране: он потерял корабль и едва спасся с некоторыми товарищами и Еленой, которую он благоразумно спрятал в гроте, доверив ее охрану нескольким уцелевшим друзьям (ст. 424–427). Естественно, Менелай привез с собой не настоящую Елену, а только ее образ, eidolon, который последовал за Парисом в Трою, вернувшийся к нему после завоевания города. Но всего этого ни Менелай, ни его товарищи знать не могли. Это придает драме первый элемент двойственности. Действительно, часть персонажей (египтяне) знает, что настоящая Елена находится у них, греки же, приплывшие в Египет, признают Еленой то, что в действительности всего лишь eidolon. Елена, в свою очередь, признает в Менелае долгожданного супруга, но не может убедить вновь прибывших Тевкра и самого Менелая, что она и есть настоящая Елена. Затем Феоклимен, на попечении которого оставлена Елена, знает, которая подлинная, но не знает о прибытии Менелая. Единственный персонаж, который понимает настоящую ситуацию во всех ее аспектах, это сама Елена, настоящая героиня драмы, которой тем не менее не верят, и всем ее действиям мешает присутствие eidolon. Таким образом, первая часть отмечена чередой недоразумений и мучительными попытками прояснить ситуацию, которые, учитывая все сложности, вряд ли могут увенчаться успехом. В сущности, действие начнет двигаться к разъяснению только после вмешательства eidolon.

После прибытия Менелая в Египет eidolon исчерпал данное богами предназначение. Он мог исчезнуть, растворившись в воздухе, но сперва объявил, что злосчастная дочь Тиндарея, хотя и не совершила никакого проступка, пострадала от дурной славы (ст. 605–615). Когда посланец сообщил эту новость Менелаю, исчезли все сомнения в личности настоящей Елены. Воссоединившаяся пара смогла выразить свою радость песней на два голоса, довольно редкой для греческой трагедии, отмеченной сильным pathos (ст. 625–697). Узнаванием Елены и Менелая первая часть драмы может считаться завершенной, но пару ждут новые трудности. Так, Феоклимен, конечно, не обрадовался прибытию Менелая и не отказался от своих планов жениться на Елене. Значит, пара вновь оказалась в затруднении, на этот раз продиктованном необходимостью покинуть потенциально враждебную страну, при этом не имея собственных средств. В подобных обстоятельствах бесполезно пытаться действовать силой, как поначалу предлагает Менелай (ст. 810). Единственная возможность спасения заключается в подготовке плана, чтобы обойти волю царя (ст. 813). Об этом позаботится сама Елена, которая таким образом покинет Египет вместе со своим вновь обретенным мужем.

«Елена» Еврипида представляет собой не просто расширенную романическими приемами стесихоровскую версию мифа. Последняя послужила лишь точкой отсчета повествования на новую тему, которая соответствовала тенденциям более поздней трагедии Еврипида. В драме наряду со стесихоровской интерпретацией присутствует и гомеровская, исполняющая здесь не только очевидную функцию исходной точки, в некотором роде обязательной для любого, кто затрагивает тему Троянской войны. Она – составная часть действия, помогающая определить не только начальную двусмысленность, но и финальную развязку. Тевкр и Менелай после высадки в Египте убеждены, что привезли с собой Елену, которую вернули после десяти лет войны, стоившей столько горестей, и, естественно, упорно отстаивают это убеждение, несмотря на аргументы, с помощью которых настоящая Елена пытается их переубедить. Своими суждениями, как и характерами, они предстают как персонажи гомеровского образца, на которых сильно повлиял тяжкий опыт недавнего прошлого и прочно усвоенные героические ценности, от которых зависели достигнутые успехи. Мир, в котором Елена жила долгие годы и в котором, кажется, хотя бы частично освоилась (Египет), что соотносится со стесихоровской версией мифа, предстает совершенно другим. Наряду со справедливым Протеем, верным исполнителем божественного порядка, который повторяет персонажа Геродота, мы встречаем жестокого Феоклимена, презирающего права гостей и навязчиво претендующего на женщину. Традиционная двойственность, которая в предыдущих версиях характерна для Протея, здесь рапределена между двумя персонажами, отцом и сыном, которые обладают противоположными чертами. Рядом с Феоклименом сестра Феоноя кажется настоящей наследницей добродетелей отца[253]. Эти черты особо выражены в ее образе: она сочетает в себе глубокие знания, которые возвышают ее над человеческим существованием, усердное следование добродетелям и справедливость. Когда Елена обращается к ней, чтобы осуществить свой план отъезда (ст. 921–923), Феоноя сразу же помогает ей (ст. 998 и далее). Эти два мира, столкнувшиеся на египетской земле в драме Еврипида, остаются глубоко чуждыми друг другу. Функцию посредника в состоянии осуществить только Елена, будучи в центре действия, но героиня не может исполнить эту роль, поскольку полное разъяснение поставило бы под угрозу возможность спасения, основанное на тех же самых элементах двойственности и обмана, которые в той или иной форме пронизывают всю драму.

Елена здесь представлена не только как предмет спора, как это произошло в гомеровской версии. Только она знает с самого начала истинное положение дел и может установить связи и взаимоотношения, как с египетской, так и с греческой стороной. И все же эта героиня, способная ясно оценить настоящую ситуацию и движимая искренней солидарностью с мужем, в начале драмы отмечена сильной двойственностью, которая препятствует любой ее инициативе. На этом этапе действия имя Елены соотносится как с настоящей женщиной, так и с ее образом, а eidolon исполняет здесь классические функции «двойника»: вторая личность, полностью подобная первой, которая, накладываясь на исходную и заменяя ее собой, порождает замешательство и волнения. Подобное состояние легко проследить в начале драмы в двух встречах с Тевкром, высадившимся в Египте во время путешествия на Кипр (ст. 68 и далее), а затем с Менелаем (ст. 541 и далее). В обоих случаях собеседники отрицали идентичность Елены. Они признавали ее сходство с той, что увезли из Трои, и удивлялись этому, но только в той другой они признавали настоящую Елену.

Первоначальное замешательство произошло из-за того, что в обоих случаях персонажи не могут полностью доверять своему зрительному восприятию. Тевкр поражен сильнейшим сходством женщины с Еленой, которую он встречал в Трое (ст. 74 и далее), но отказывается думать о чем-либо, кроме случайного стечения обстоятельств: он хорошо помнит ту женщину, которую Менелай вынес из Трои и протащил за волосы к кораблям (ст. 116). Слова Елены не заставили Тевкра отказаться от своих убеждений. Поначалу она подозревала, что он пересказывает историю, которую узнал от других (ст. 117); после отрицательного ответа Тевкра, утверждавшего, что он сам при этом присутствовал, она выразила сомнение, не стал ли он жертвой видения, ниспосланного богами (ст. 119), а после нового отрицания поставила под вопрос его способность рассуждать здраво[254]. Но настаивать бесполезно: Тевкр решительно утверждает, что видел все собственными глазами и что эти воспоминания реальны (ст. 122). Следовательно, нет противоречия между чувственным опытом и выведенным из него суждением. Это заявление трудно оспорить: невозможно различить абсолютно одинаковые образы, опираясь на чувства или собственный разум, а у Тевкра нет каких-либо объективных сведений, которые позволили бы ему определиться между прошлым и настоящим опытом. Если выбирать по чисто рациональным критериям, то следовало бы отказаться от высказывания мнения, но Тевкр не ищет философских проблем. В непонятной ситуации он ищет убежища в прошлом опыте: лучше не сомневаться в действительности стольких событий такого длительного периода, чем полагаться на мимолетное видение и случайную встречу.

Суждение Менелая по этому вопросу не слишком отличается. После первого изумления при виде Елены (ст. 559: «Такого я еще не видел сходства»[255]), он не может поверить, что это его настоящая супруга. Он боится, что стал жертвой пугающих ночных видений, посылаемых Гекатой (ст. 569). Действительно, если та, кто находится перед ним, настоящая Елена, как она утверждает, тогда он становится мужем двух жен (ст. 571): одной, стоящей перед ним, и другой, оставленной в гроте. Как и Тевкр, он не может сомневаться в прошедшем опыте, но его замешательство по понятным причинам сильнее. Для Тевкра, по сути, эта женщина представляет собой лишь слабое воспоминание о той памятной ночи, для Менелая же она воскрешает в памяти старые отношения, возобновленные после завоевания Трои. В этом случае смятение человека происходит не из-за присутствия другого субъекта, во всем похожего на первый, в соответствии с классическим образом двойника, а от перенесения такой двойственности на слушателя, который за короткое время оказывается супругом двух полностью одинаковых женщин. И речь идет не о простом сходстве. Дело в том, что эта вторая Елена, встреченная на египетской земле, показывает, что хорошо знает Менелая и может рационально объяснить его видения. Именно это становится тяжким испытанием для уверенности героя: собственная двойственность Менелая отражается в существовании двух женщин, заявляющих, что они его жены. Возможно, это самый напряженный момент встречи, но замешательство длится недолго.

Здесь мы можем наблюдать то же сопоставление, что и в случае с Тевкром, и в этой ситуации приходим к тому же выводу: в таких условиях бесполезен контроль разума над зрительным восприятием, и постоянные призывы Елены к Менелаю поверить своим глазам ни к чему не ведут (ст. 576, 580); ведь именно то, что предстает его взору, порождает противоречивия. Можно понять горечь Елены, которая осознает, что любые попытки достичь взаимопонимания тщетны (ст. 594–596).

Ее объяснения представляют особый интерес и по другой причине: они показывают, что созданный богами eidolon – это не только образ, способный произвести зрительное впечатление. В прологе Елена определяет его как «ожившее изображение» (ст. 34: eidolon empnoun). Следует ли понимать это так, что найденная в Трое была реальным человеком, во всем подобным настоящей Елене? Прежде чем ответить на этот вопрос, стоит представить некоторые соображения о значении термина eidolon, чья природа не всегда оказывается «эфирной» и материально невесомой.

В поэмах Гомера eidola – это души умерших и сны, посылаемые божествами. В этих случаях «образы» наделены ускользающей материальностью, делающей их неуловимыми. Хорошо известны случаи, когда Ахилл тщетно пытался обнять образ друга Патрокла, который явился к нему во сне, или когда Одиссей не смог заключить в объятия свою мать Антиклею[256]. Мнимый образ, созданный Аполлоном в ходе битвы, чтобы обмануть ахейцев и спасти Энея, также назывался eidolon[257]. Подобные eidolon представляют собой невесомые изображения, которые, однако, кроме внешнего вида, перенимают различные черты реального человека (движения, ловкость, голос, самые сокровенные мысли). Термин можно было также использовать, чтобы описать материальный объект: например, статую, посвященную божеству, образ, вырезанный из дерева, изображение павшего[258], рисунок на дощечке (как в сатировской драме Эсхила) или стелу с обликом умершего[259]. В этом смысле eidola – это и образы, замещающие объект, что несколько раз встречается в греческих мифах: например, статуя Протесилая, которую Лаодамия создала просле смерти супруга, или статуя Алкестиды, которую Адмет намеревался положить в свою кровать, когда жена его покинула[260]. Этот термин используется в другом значении в «Каталоге» Гесиода, где он означает искусственное образование, полностью наделенное чертами реального человека. В этом отрывке рассказывается история Ифигении, предназначенной для жертвоприношения, чтобы греческий флот мог отплыть[261]. Когда жертвоприношение уже совершалось, Артемида похитила девушку, подменив ее на eidolon (ст. 217). Ахейцы посчитали, что принесли в жертву дочь Агамемнона, но на самом деле это был двойник. В этом случае, чтобы обман удался, было недостаточно внешнего сходства eidolon с девушкой, он должен был обладать всеми качествами настоящего человека: это должна была быть другая Ифигения, как и в трагедии Еврипида eidolon, созданный Герой, стал двойником Елены.

Следовательно, термин допускает широкий спектр интерпретаций: он может проявляться как образ, повторяющий внешний вид человека, как материальный объект, сохраняющий некоторые черты образца (статуя, картина), или как самая настоящая копия. В этом случае видимость сопровождается другими элементами, которые отличают живого человека: движением тела, голосом, осмыслением себя и мышлением. Очевидно, что речь идет о случаях, где возможности реализации eidolon доходят до крайности, но в истории Ифигении и Елены отлично применяется именно эта особенность. Со времен древнейших свидетельств термин использовался, чтобы описать множество проявлений видения: от ограниченных и частичных к более полным, где изображение достигало того же уровня, что и образец. Следовательно, eidolon описывает «образ» в широком смысле, определяемый как «видимый» объект (термин основан на корне *id-, который связан с понятием «видеть»), но это не указывает на его истинную природу. Именно на этом основывается возможность обмануть человека, пытающегося распознать оригинал. Так, могут быть eidola, лишенные жизни (apsycha), для описания образов, как, например, те, которыми Лаодамия заменила супруга, eidola, лишенные движения и мышления (aphrona и akineta), и другие, которые, наоборот, ими обладают (emphrona и energa)[262]. В «Елене» Еврипида Менелай после предположения своей супруги об образе, специально созданном богами, думает об eidola, наделенных зрением (bleponta), то есть об образах, которые одарены чертами живых существ и сами кажутся живыми. Но в таких обстоятельствах никто не мог бы с уверенностью отличить настоящего человека от поддельного, оригинал от копии.

Чтобы ситуация прояснилась, нужно вмешательство не Елены, а eidolon, и не потому, что последний более правдоподобен (Елена и ее двойник фактически идентичны), но потому, что только он, исчезнув, может положить конец этой неподдающейся рациональному объяснению безупречной двойственности, которая угрожала завести действие в тупик. Только в этот момент в Елене, вернувшей себе собственную идентичность, Менелай мог признать свою супругу[263]. Встретившаяся пара выражает свою радость в лирическом дуэте, в котором к воспоминаниям о прошлом прибавляется удовольствие от неожиданного воссоединения (ст. 625–697).

Прежде чем приступить к дальнейшему развитию драмы, следует посвятить несколько размышлений отношениям, связывающим Елену и ее образ. Так, если eidolon по божественной воле заменяет человека, принимая его идентичность, Елена, в свою очередь, не всегда стремится отделить собственную ответственность от образа. После стольких лет героиня ощущает, как неизбежна эта неприятная близость, вплоть до того, что чувствует себя ответственной за поведение двойника. Отвечая Менелаю, Елена подтверждает, что имя можно найти везде, но не тело (ст. 588); и уже в прологе, напоминая об ответственности за Троянскую войну, уточняет, что это касается ее имени, а не личности (ст. 42). Однако между двумя сущностями есть постоянная связь, которая в случае Елены имеет и внешнее подтверждение. Божество, которое создало образ, фактически присвоило и реальную женщину. Она не может свободно распоряжаться собой и должна считаться с образом, постоянно ее сопровождающим. Все, что говорится о Елене, но в действительности касается eidolon, затрагивает реальную женщину, которая вынуждена все время защищаться от позорных обвинений в свой адрес. Что кажется более существенным, если подумать о важности общественного мнения в греческом обществе, особенно в архаический и классический период.

В этом контексте следует учитывать размышления об имени и отношениях, признаваемых между ним и обозначенным объектом согласно установкам, сложившимся в философской среде того времени и особенно в среде софистов[264]. Следовательно, мы можем сказать, что настоящая Елена представлена в некоторой степени и в искусственно созданном образе, и, что еще важнее, она это осознает. Фигура Елены в первой части драмы – это разделенный пополам субъект, который не обладает собственной личностью, а точнее, как было справедливо сказано, персонаж, «отчужденный от себя»[265]. Иногда такая героиня кажется настолько безропотной, что готова разделить не принадлежащую ей ответственность. Уже в прологе, хотя и разграничивая свою вину и вину eidolon, Елена утверждает, что из-за нее погибли многие мужчины на берегу Скамандра (ст. 52 и далее). Эта мысль несколько раз повторяется в первой части драмы, иногда относясь к имени, иногда – обобщенно – к человеку[266]. Елена дошла до того, что объявила себя виновной в смерти матери Леды, которая, как она узнала от Тевкра, умерла от дурной славы, постигшей имя ее дочери[267]. Втянутая в события, к которм она на самом деле непричастна, но доказать этого не может, она подозревает, что само ее существование было результатом божественного вмешательства (teras), как некогда было рождение Леды из яйца (ст. 256–259). Ответственными за все предстают боги и особенно Гера, но и собственная красота воспринимается ею как причина всех несчастий[268]. Наряду с именем и славой это становится третьим важным элементом, общим у Елены и ее образа. Но если с именем (и сопутствующей ему славой) ничего нельзя сделать, поскольку они простираются за пределы воли человека, то на красоту, кажется, легче повлиять. Поскольку это касается внешнего вида, она оказывается подобна предмету, например статуе, которую можно формировать и украшать по воле художника. И Елена в тщетной попытке вырваться из своего нынешнего положения желает себе судьбы статуи, чьи краски поблекли, сделав ее менее привлекательной для смотрящего (ст. 262 и далее):

 Стираются же краски и со статуй;Так отчего ж мою вы красотуНе смените первичным безобразьем?  

По-видимому, Елена стремится к тому раздвоению личности, которое позволило бы ей влиять на саму себя: с одной стороны настоящая Елена, с другой – ее образ. Это позволяет контролировать eidolon, наконец-то вынужденного соответствовать целям субъекта. Здесь раздвоение становится крайней мерой, противостоящей результатам удвоения по воле богов, чтобы достичь своей цели.

Стратегии удвоения, задуманной божествами, Елена противопоставляет раздвоение, когда две установки сосуществуют внутри персонажа в шатком равновесии. Тема двойника играет важную роль в первой части драмы, порождая другие характеристики персонажей в соответствии с принимаемыми ими формами. Стоит кратко остановиться на этом моменте и сравнить тип (или типы) двойников, которые встречаются в «Елене», с другими их видами, с которыми мы сталкивались в прочих литературных произведениях. В недавнем исследовании на эту тему предложили различать тип двойника, который четко повторяет черты оригинала, хотя и сохраняя личную идентичность (можно вспомнить персонажей Меркурия и Сосии в «Амфитрионе» Плавта), и того, который присутствует в той же повествовательной ситуации, проявляя альтернативные черты одного и того же человека (как в «Двойнике» Достоевского)[269]. Если в первом случае двойник стремится вытеснить оригинал, чтобы занять его место (даже если только временно, как случилось в комедии Плавта), во втором это тот же самый индивидуум, который, проявляя себя в одном и том же контексте, но в разных формах, приводит к кризису идентичность субъекта. Значительно упрощая, можно сказать, что в первом случае у нас два субъекта, стремящиеся к одной и той же роли (удвоение), что создает зловещий эффект, часто сопровождающий подобные ситуации, а во втором единый субъект, представленный в отличающихся несовместимых ролях (раздвоение), и в этом случае ощущаются замешательство и тревога. «Елена» Еврипида ближе к первой модели, но хватает и важных черт второй. Если рассматривать с точки зрения греческих персонажей, Елена кажется двойственной, как ясно видно из замешательства Тевкра и Менелая, когда перед ними оказываются две сущности, во всем похожие друг на друга. Здесь сценическое представление позволяет проявить удвоение через суждения персонажей. Однако eidolon не стремится занять место Елены, как это происходит с Сосией, на какое-то время лишенным собственной идентичности[270]; в трагедии Еврипида образ сосуществует с оригиналом, порождая двусмысленные ситуации. В случае Елены эта внешняя двойственность превращается в раздвоение. С одной стороны, персонаж решительно настроен отделять свою ответственность от eidolon (защитное отрицание удвоения), с другой – разделяет с ним, как минимум частично, ту ответственность, которая полностью лежит на образе (раздвоение). Эта особенность настолько выражена, что героиня пытается воспользоваться преимуществом такого положения: она хочет повлиять на саму себя, заставив исчезнуть всю красоту.

Во второй части драмы после восстановления идентичности главной героини двойственность пронизывает все действие. Драматическая ситуация радикально меняется, что по-новому распределяет роли. Менелай и горстка выживших товарищей, несмотря на то что находятся в чужом и враждебном краю, действуя в сложных условиях, вынуждены похитить Елену и покинуть страну. На самом деле есть все предпосылки для новой Троянской войны, но на этот раз на кону стоит не eidolon, а настоящая Елена. Естественно, и состояние персонажей кардинально отличается от того, что было у Гомера. Менелай больше не ведет великое войско, он потерпел кораблекрушение, остался без каких-либо средств и вынужден скрывать свою личность. Египет в отличие от Трои изображен как сказочная страна, где сосуществуют разные люди и обычаи. Герой сразу же понимает, что должен второй раз отвоевать свою жену, но не отступает перед новой задачей (ст. 805 и далее). Конфликт невозможно решить теми же средствами, что и в Трое: Менелай поначалу собирается решить проблему силой (ст. 810), но Елена быстро убеждает его прибегнуть к более изощренным средствам, а именно к тщательно разработанному плану (ст. 813: mechane). Если сравнить новый конфликт с гомеровским, то он не только более ограниченный, но и требует для решения других средств и персонажей другого характера.

Осуществление плана составляет главный интерес второй части драмы, так же как eidolon был в первой. Он предполагает отъезд из страны по морю на корабле, который им даст сам Феоклимен. Чтобы получить судно, Елена убеждает его, что Менелай погиб во время кораблекрушения. Прежде чем отпраздновать новую свадьбу, Елена обязана совершить предписанные похоронные ритуалы, которые должны пройти в открытом море: это предоставит им возможность совместного бегства. Для того чтобы план удался, Менелаю тоже надлежит постараться, поскольку, следуя предложению Елены, он тоже должен в некотором смысле раздвоиться: ему следует притвориться товарищем самого себя, единственным выжившим в кораблекрушении (ст. 1077 и далее).

Обман Елены держится в первую очередь на словах, которыми она побуждает Феоклимена, но есть и внешние «доказательства». Если Феоклимен захочет проверить ее рассказ, то он сможет сам во всем удостовериться. Но фактически план, представленный Еленой царю, и не подлежит объективной проверке. Ее обманчивые слова, скорее, схожи с тем, чем был eidolon в первой части драмы, а роль Феоклимена становится калькой с предыдущей роли Менелая. В том и другом случае можно сомневаться (Феоклимен колеблется не меньше Менелая), но в обеих ситуациях преобладает ошибочное суждение: как Менелай не поверил правдивым словам Елены, так и Феоклимен в итоге принял обманные предложения женщины.

Таким образом, все развитие действия происходит в среде, где трудно отличить правдивое от условно правдоподобного, а последнее от явно ложного. Повторяющаяся двойственность воспроизводит мир, в котором для успеха нужны изобретательность и хитрость, здесь можно осуществить любой план, если хорошо его подготовить. Неслучайно местом действия избран такой отдаленный регион, как Египет, находящийся на краю мира и населенный варварами[271]. Поскольку именно женские образы являются залогом развития действия и успеха, естественно, что на первый план выходят именно они. Женские персонажи знают все развитие событий с самого начала драмы, они берут инициативу в свои руки и своим согласием (Елена и Феоноя) дают истории возможность хорошо завершиться. По сравнению с ними мужские персонажи кажутся пассивными и инертными, в основном оттесненными на второй план событиями, которые хоть и касаются их напрямую, но тем не менее не поддаются их контролю. Фактически мужчины не проявляют личную инициативу: они могут быть сопричастными основному действию (как Менелай) или исключенными из него (как Феоклимен), но их совета никогда не спрашивают. Перед лицом трудностей они несколько раз пытаются прибегнуть к силе, как делает Менелай, намеревающийся отстоять свои права законного супруга (ст. 808–813, 977–990), или тот же Феоклимен, который таким образом собирается подтвердить свое право жениться, но за этими утверждениями не следует никакой конкретной инициативы. Менелай, обращаясь к Елене, сам это признает: «Об этом ты заботься. Только б нам / В попутчики послали боги ветер!» (ст. 1073 и далее) Что первый, что второй полагаются на совет женщины: Менелай, следуя идее Елены, счастливо завершает свое второе начинание, Феоклимен, поверивший ее словам, окончательно рушит свои брачные планы. Они не проявляют, как иногда говорится, ни чрезмерной уверенности в собственных силах, ни ограниченных интеллектуальных способностей[272]. Скорее, они оказываются неспособными эффективно действовать в среде, где успех обеспечивается женской хитростью.

Однако не стоит забывать, что все это происходит в варварской стране, где господствуют иные, чем в Греции, ценности. Как только корабль покинет египетский берег, все это будет забыто. Экзотическая и сказочная страна больше не сможет навязывать им свои правила. Снова возобладает реальный мир и установится старая система ценностей. Менелай, вновь ставший главным героем, сможет обратиться к своим товарищам с ясным призывом установить свою волю над варварами, доказать им свое мужество и еще раз утвердить право сильного (ст. 1593 и далее). Конечно, суровое воззвание продиктовано обстоятельствами (греки должны завладеть кораблем, предоставленным Феоклименом, чтобы вернуться на родину), но этот этап действий также знаменует окончательное отдаление от египетской земли и всего того, что она представляла до этого. Менелай возвращает свою идентичность, а вместе с ней типичные черты и роль прежнего гомеровского героя. Согласно тематике драмы, достигнутый успех окончательно характеризует его как единственного настоящего супруга Елены. В этот момент действие может считаться завершенным. Отправляясь из Спарты на поиски жены, он нашел лишь ее обманный образ. В Египте он встретил и узнал настоящую Елену, но там он был беззащитным человеком, потерпевшим кораблекрушение, и ему еще предстояло завоевать женщину. Только в финале драмы вместе с Еленой он вновь обрел и свою роль рядом с ней. Наконец Менелай довел до конца то дело, ради которого он провел столько лет вдали от родины.