Разнообразие ролей, исполняемых Еленой в греческой мифологии, затрудняет возможность вписать этот образ в определенные условия. Рассказывать ее историю по сути означает исследовать женскую природу в различных аспектах или хотя бы сравнивать с изображением женщины, созданным греками на протяжении длительного периода: как минимум от микенского периода до поздней Античности. Однако верно и то, что мы часто склонны соотносить мифические фигуры с конкретными литературными произведениями, иногда с единственным, которое по разным причинам преобладало над остальными. В Греции этот процесс происходил уже в архаический период. Поэзия Гомера много черпала из традиционного мифического наследства, можно сказать, что она сама представляла собой важную часть традиции, а также сформировала авторскую версию троянской легенды, которая за короткое время утвердилась во всем греческом мире. Слава и популярность этой поэзии быстро затмили другие истории о тех же персонажах, поскольку они не достигли панэллинского масштаба. И хотя эти истории продолжали передаваться и периодически служили материалом для важных литературных произведений (достаточно вспомнить «Елену» Еврипида), со временем они тем не менее оказывались на периферии. Они становились объектом интереса для грамматистов и ученых, которых заинтриговало именно то, что они отличаются от известной всем версии. Такая судьба постигла в том числе образ Елены: несмотря на многочисленные истории вокруг нее, некоторые из которых мы рассмотрим в следующих главах, Елена прежде всего остается персонажем «Илиады» и «Одиссеи». Она исполняет роль неверной супруги, которая без колебаний покидает дом Менелая и свою дочь Гермиону, чтобы следовать за Парисом в Трою[86].

Именно из-за этого начался великий поход на Трою, то есть Троянская война. Как известно, в «Илиаде» рассказывается только краткий период конфликта: от гнева Ахилла за нанесенное ему Агамемноном оскорбление до смерти Гектора. Поэма заканчивается тем, что герой примиряется с собой, только что совершив акт возмездия против более сильного воина из стана противника. К этому ядру поэмы, особенно в первой части, добавляются многочисленные эпизоды, которые прямо или косвенно напоминают об отдаленных причинах войны и главных действующих лицах. Подобный тематический выбор сводится к тому, что те, кто кажется основными главными героями, – Елена, Парис и Менелай, – не играют в поэмах соответствующую им ключевую роль, которую они сыграли в истории. Такое решение далеко не очевидно: другие архаические эпические поэмы, как, например, «Киприи» и «Разрушение Илиона», придавали им гораздо большее значение. Иная перспектива, принятая «Илиадой», в прошлом вызывала предположения, что в более древней версии роли распределялись по-другому и что, например, такой персонаж, как Парис, который в «Илиаде» выглядит скорее второстепенным, был представлен доблестным героем, достойным находиться бок о бок с Гектором. Более того, такое важное действующее лицо, как Менелай, в «Илиаде» изображен с типичными героическими чертами и не обладает таким же значением, как Ахилл, Одиссей или Аякс.

Тем не менее даже в такой поэме, как «Илиада», эти и другие персонажи не могли рассматриваться как незначительные: их важность для истории вызывала объективный интерес. Например, хотя Елена и появляется в повествовании всего несколько раз, поэту удается раскрыть ее характер, что делает ее одним из самых интересных персонажей в поэме. Когда Ирида пришла к ней, чтобы позвать посмотреть предстоящий поединок Париса и Менелая, она находилась в главной зале дома, прядя на ткацком станке полотно о тяжких «трудах» (aethlous), которым из-за нее подверглись греки и троянцы[87]. Следуя совету богини, Елена взошла на Скейские ворота, где восседали Приам и другие троянские старцы, которых поразила ее красота:

 Нет, осуждать невозможно, что Трои сыны и ахейцыБрань за такую жену и беды столь долгие терпят:Истинно, вечным богиням она красотою подобна!Но и столько прекрасная, пусть возвратится в Элладу:Пусть удалится от нас и от чад нам любезных погибель![88]  

Красота Елены, естественно, играет важную роль в истории, однако она никогда не описывается объективными словами, в отличие от того, что происходит, например, в эпических поэмах византийской эпохи. Скорее, она оценивается по тому эффекту, который производит на персонажей и события. Здесь описана реакция старцев, сопровождающих Приама, очарованных и почти потрясенных ее неожиданным появлением на башне города. С этого возвышения Елена узнает некоторых из великих греческих воинов и указывает на них старому царю. По окончании поединка, следуя категорическому приказу Афродиты, она приняла в спальне мужа, спасенного богиней. Позже после возобновления сражений она встретилась с Гектором, когда тот в момент опасности вернулся в город, чтобы попросить мать Гекубу принести пеплос Афине. Как уже случалось в прошлый раз, Елена упрекает мужа, обвиняя его в слабости души, отвлекающей его от исполнения своих обязанностей, и благодарит зятя[89]. Судя по ее словам, отношения с зятем всегда основывались на взаимном уважении. После его смерти Елена с теплотой вспоминает зятя как человека, который всегда нежно к ней относился, даже когда ее упрекали троянцы и другие члены семьи Приама[90].

Во всех эпизодах мы встречаем персонажа, выполняющего достаточно традиционные для женщины функции в эпической поэме. Что, однако, не означает отсутствие воображения или слабость повествования. Мастерство эпического поэта, который действует в рамках традиционной поэзии, проявляется не в способностях повествовать в радикально новой и оригинальной форме, а, скорее, в умении рассказывать, используя как раз традиционные способы сочинительства и при необходимости добавляя в эту область новшества: например, приспосабливая мотивы и сюжеты из прошлого к характеру рассказа, который он предлагает читателям. На основании этого и следует рассматривать такую героиню, как Елена: как выступающую в традиционной женской роли, так и обладающую собственной идентичностью. Однако прежде чем проанализировать, как героиня представляет собственное положение, целесообразно вновь обратиться к косвенным причинам конфликта и роли вовлеченных в него персонажей.

Ответ на этот вопрос может показаться довольно простым. Действительно, предательство Елены вызвало негодование у Менелая и дало повод к войне. В соответствии с версией, общепринятой в «Илиаде» и других эпических поэмах, Елена добровольно покинула дом Менелая, чтобы следовать за Парисом в Трою. Многие повторяющиеся утверждения в поэмах, начиная с самой Елены, вспоминающей свое прошлое, предполагают такое развитие событий. В действительности кажется, что в «Илиаде» время от времени прослеживается второй вариант, никогда четко не сформулированный, согласно которому побег из Спарты был, скорее, насильственным похищением. Так, Нестор во второй песне, убеждая вождей ахейцев не покидать поле боя, описывает положение Елены в Трое в качестве узницы:

 Нет, да никто из ахеян не думает в дом возвратитьсяПрежде, покуда троянской жены на одре не обыметИ не отмстит за печаль и за тайные слезы Елены[91].  

Той же версии придерживается Менелай в так называемом «Перечне кораблей»[92]. Однако у поэта она другая, он скорее приписывает ее тем персонажам, в чьих интересах предложить собственную трактовку событий: Менелай, как законный муж Елены, испытывает понятный гнев к троянцам, Нестор намеревается поднять боевой дух ахейцев в момент сомнений, когда есть вероятность, что конфликт закончится, а они так и не завоюют город[93]. Общепринятая в поэмах версия – похищение по согласию, страстное желание Париса, которое испытывала и Елена. Но это не значит, что на женщине лежит бо́льшая ответственность за начало войны. По общему представлению, которое можно найти не только в поэмах Гомера, главный виновник – Парис, чужеземец, принятый как гость в доме Менелая и предавший его доверие, соблазнив его супругу. Менелай ясно утверждает это в молитве, которую он обращает к Зевсу во время поединка с тем же самым Парисом:

 Зевс! помоги покарать сотворившего мне оскорбленье!В прах моею рукой низложи Приамида Париса;Пусть ужасается каждый и в позднорожденных потомкахЗлом воздавать за приязнь (philoteta)добродушному гостеприимцу (xeinodokon)[94].  

И снова Менелай в ходе битвы при кораблях после победы над троянским воином:

 Так вам оставить и всем корабли быстроконных данаев,Вам, вероломцы трояне, несытые пагубной бранью!Большей обиды и срама искать вам не нужно, какими,Лютые псы, вы меня осрамили! Ни грозного гневаВы не страшились гремящего Зевса; но гостеприимстваОн покровитель и некогда град ваш рассыплет высокий!Вы у меня и младую жену, и сокровища домаНагло похитив, ушли, угощенные дружески в доме![95]  

Такое мнение особенно интересно, поскольку выражено оскорбленной стороной и в точных формулировках излагает обвинение Парису, которое, по мнению Менелая, распространяется на всех троянцев. Прибыв в Спарту, чужеземец Парис был принят в доме Менелая. В греческом два понятия – «чужестранец» и «гость» выражены единым термином (xenos), который подтверждает их смежность и определяет особый статус субъекта, находящегося в подобных условиях. Между двумя мужчинами устанавливается дружеская связь (philotes), которая, не обязательно подразумевая теплые чувства, предполагает установление личных отношений и соблюдение взаимных обязательств. Как справедливо отметил Бенвенист, связь philotes делает «друга» (philos) из «чужеземца», лишенного любых прав и защиты[96]. Неотъемлемым условием такого взаимодействия должно быть доверие и обещание поддержки в случае необходимости. Следовательно, Менелай повел себя лояльно в отношении Париса, он отнесся к иноземцу как к другу и полностью ему доверял. Согласно версии «Киприй», подробно повествующей об этих событиях, он покинул Спарту еще до отбытия Париса. Поскольку он не мог лично позаботиться о госте, то приказал Елене уделить внимание ему и всем его сопровождавшим[97]. Но Парис не ответил ему такой же щедростью: он воспользовался благоприятным случаем, чтобы остаться наедине с Еленой, предложил ей дары и при поддержке Афродиты склонил ее уехать с ним. Подобная версия предполагается и в поэмах Гомера, которые упоминают бегство любовников со Спарты и первую остановку на острове Краная, где они впервые стали близки[98]. Следовательно, своим поведением Парис нарушил одновременно обязанности и гостя, и друга.

Поступки Париса не только оскорбили Менелая в личном плане, но и затронули его честь и авторитет (time) в общине. В таком типе архаического общества, которое описано в поэмах Гомера, все, что касается частной жизни, отражается также и на социальной. Не существует важных фактов или событий, последствия которых ограничивались бы только личным или общественным уровнем. Полезные отношения, устанавливающиеся между «друзьями», становятся социально признаваемой связью и способствуют увеличению личного престижа обоих. Но, естественно, может произойти и обратное: нарушение взаимных обязательств приводит к потере репутации оскорбленного и ущербу обеим сторонам. Прибегая к аналогиям в нашей культуре, мы можем сказать, что негодование Менелая было обусловлено двояко: в личном плане он намеревался отомстить за оскорбление со стороны гостя, в социальном жаждал восстановить ту «честь», то есть социальный авторитет, которого его лишило похищение супруги. В ожесточенной ссоре, которая в начале поэмы противопоставляет Ахилла Агамемнону, с необычной ясностью определяются причины войны. Ахилл утверждает, что ни он, ни другие ахейцы не были оскорблены троянцами и, соответственно, нет личного повода сражаться с ними. Их участие в войне происходит с единственной целью восстановить time, которого похищением Елены были лишены только Агамемнон и Менелай, а не все греки в совокупности[99]. Учитывая крайне напряженную ситуацию, Ахилл пытается отделить позицию атридов от остальных ахейцев и умалчивает о том, что последние, в свою очередь, связаны с Менелаем дружеским союзом и, следовательно, взаимной ответственностью, которую нельзя проигнорировать. В соответствии с соглашением, заключенным с отцом Елены Тиндареем, женихи обязались прийти на помощь будущему супругу, если тому будет нанесено оскорбление в связи с его браком[100]. По сути, именно солидарность philoi стала предпосылкой к Троянской войне. Далее в поэме, когда Менелай оказывается в трудной ситуации и пытается отступить с поля боя, оставив тело Патрокла, он размышляет над тем, что друг пал, сражаясь за его time, и боится осуждения своих товарищей[101]. Итак, похищение Елены становится не только личным оскорблением, но также и ударом по авторитету и социальному положению оскорбленного. В подобной ситуации необходимо получить компенсацию, которая восстановит изначальное положение, вернув Менелаю потерянную «честь». Такого результата можно добиться, или наказав «предателя» и троянцев, которые его поддерживают, или хотя бы вернув Елену и имущество, увезенное со Спарты, как об этом говорилось в третьей песне до поединка Париса и Менелая[102].

Таким образом, конфликт, ставший поводом для Троянской войны, противопоставил того, кому нанесли оскорбление, и того, кто нанес. В этом контексте Елена является не участницей спора, а, скорее, его объектом. Можно также сказать, что спор противопоставляет прежнего и нового обладателя женщины, но подобная формулировка может преуменьшать вину Париса, которая, наоборот, подчеркивается у Гомера. В любом случае Елена никак не могла повлиять на эти события: ее судьба решалась только исходом войны. Учитывая это, следует понимать, что ее согласие на похищение не снимает основной ответственности с других людей. Следовательно, понятно, что акцент делается не на том, был ли поступок Елены добровольным. Однако и версия о насильственном похищении, упоминающаяся в отдельных отрывках, по крайней мере как субъективное суждение одной из сторон, не слишком изменила бы ситуацию. Как в одном, так и в другом случае основная ответственность лежала бы на Парисе, который нанес оскорбление Менелаю, при соучастии женщины или без него. Согласие на похищение скорее стало бы лишь дополнительным обвинением, за которое супруг мог бы наказать отдельно, как хозяин дома, внутри которого он обладает большой свободой действий. В любом случае это не уменьшало ответственность похитителя, а только увеличивало. Как мы увидим далее, подобное утверждение поддерживал Протей в «Истории» Геродота: Парис не ограничился похищением жены человека, который принял его, но и уговорил ее следовать за ним, соблазнив своими речами[103]. В подтверждение этой общей направленности греческой морали в отношении ответственности за прелюбодеяние можем обратиться к афинскому закону, где было указано следующее:

Итак, судьи, законодатель решил, что тот, кто применяет насилие к женщине, достоин меньшего наказания, чем соблазнитель. Для первых он установил смертную казнь, для вторых – наказание, вдвое превышающее нанесенный ущерб, учитывая то, что те, кто применяет насилие, ненавидимы теми, кого они ему подвергают; те же, кто действует убеждением, разрушают их души так, что женщины привязываются более к ним, чем к своим мужьям; весь дом оказывается в их владении, а дети неизвестно кому принадлежат: мужьям или любовникам[104].

Соблазнив Елену, Парис проявил свою бесстыдную и коварную натуру. Жертвой его интриг стал не только Менелай, чье доверие было предано, но, по сути, и сама Елена, которую он обольстил и вынудил сделать выбор, который нельзя назвать полностью свободным. Как мы увидим в дальнейшем, в этом контексте, более точно отражающем особенности греческой культуры, разница между похищением и добровольным побегом более размыта. С другой стороны, в «Илиаде» несколько раз подтверждается подобное отношение к персонажу. После позорного отказа от поединка с Менелаем Гектор обращает к нему жесткие слова в третьей песне:

 Видом лишь храбрый, несчастный Парис, женолюбец, прельститель!Лучше бы ты не родился или безбрачен погибнул![105]  

Красота, чрезмерный интерес к противоположному полу, нежелание вовлекаться в битву, склонность к обману и нарушение данного слова придают персонажу черты, приписываемые женской природе. Гектор не преминул отметить это в следующем отрывке, когда напомнил брату, что у того нет ни силы, ни храбрости (ст. 45) и что в битве ему не пригодятся дары Афродиты (ст. 54). Похожие соображения изложил Диомед, подстреленный стрелой Париса в битве, который обращается к нему с сарказмом:

 Подлый стрелец, лишь кудрями гордящийся, дев соглядатай!Если б противу меня испытал ты оружий открыто,Лук не помог бы тебе, ни крылатые частые стрелы!Ты, у меня лишь пяту оцарапавши, столько гордишься;Мне же ничто! как бы дева ударила или ребенок!Так тупа стрела ничтожного, слабого мужа![106]  

Париса назвали «дев соглядатаем» (parthenopipa) из-за чрезмерного пристрастия к женскому полу и в целом к тому, что свойственно женщинам. Особая прическа в завитках, сколь вычурная, столь и мало подходящая воину, демонстрирует излишнюю заботу о внешности. Даже его способности стрелять из лука, что мы видим и у доблестных греческих воинов, здесь оцениваются как женские черты: стрелы, выпущенные Парисом вдали от битвы, «царапают», как бы это могли сделать ногти женщины или ребенка. Результат сильно отличается от эффекта наступательного оружия воина: копья, пригодного для ближнего боя, что подчеркивает храбрость и героические качества (ст. 391–395).

Эти и другие элементы рисуют портрет персонажа, очень далекого от героического идеала. После суровой отповеди Гектора Парис признает, что пользовался «любезными дарами златокудрой Афродиты», и защищается, призывая и брата оценить их, ведь это божественные дары. Естественно, это правда; Парис отличается тем, что его способности почти полностью сосредоточены в сфере, которой покровительствует Афродита. Его связь с божеством кажется более глубокой, потому что она исключительна и восходит к их первой встрече, когда молодой пастух у подножия горы Ида во время суда о трех богинях присудил Афродите яблоко, предназначенное самой красивой. В этой близости к богине он особенно схож с Еленой, другим персонажем «Илиады», который пользуется расположением Афродиты, но при этом полностью подчиняется ее воле. Как Парис, соблазнитель, а затем муж Елены, отказывается от традиционных мужских черт воина, требуемого кодексом героя, так и Елена, действуя исключительно в сфере Афродиты, показывает, что не обладает теми чертами, хотя и типично женскими, которые свойственны супруге и матери. От Менелая она родила только одну дочь – Гермиону, которую без колебаний оставила; от союза с Парисом детей не было[107]. Таким образом, этим двум персонажам как будто было предначертано встретиться. Над ними властвовало то же самое божество, которое покровительствовало сфере eros, оба были движимы неконтролируемой силой, которая также распоряжалась их волей. Они решительно разрывали связи верности и дружбы, которые связывали соответственно с супругом и другом, и их взаимно притягивала сила соблазнения, безраздельно подчинявшая их обоих.

Тот факт, что Елена не считается главной виновницей войны, может объяснить доброжелательность, с которой к ней обращается Гомер. Приам выражает это открыто, когда встречает ее на стенах Трои:

 Ты предо мною невинна; единые боги виновны:Боги с плачевной войной на меня устремили ахеян![108]  

Однако в других отрывках Елену связывают с такими бедствиями войны, как гибель родственников и друзей и опасности, грозящие обеим сторонам. Несколько раз в поэме утверждается, что многие ахейские герои погибли «из-за Елены», или выражается желание, что лучше бы она никогда не рождалась[109]. Тем не менее подобные фразы вовсе не выводят на первый план личную ответственность женщины, а подчеркивают роль, которую она сыграла в конфликте. Самим фактом своего пребывания в Трое и притязаний на нее обеих сторон Елена становится бедствием для Приама и троянцев. Она вопреки своей воле символически изображает собой причину войны, а следовательно, также утрат и горестей, выпавших на долю греков и троянцев. Такая роль персонажа четко выражается в отрывке из «Илиады», в котором Ахилл, вспоминая битвы с городами Троады, утверждает, что боролся против других «из-за их спутниц»[110]. В этом случае речь точно не идет о женщинах, которые покинули своих мужей или были виновны в других преступлениях. Выражение означает только, что они достанутся победителям в качестве награды. С точки зрения ахейцев, женщины становятся целью, ради которой они борются, и в этом смысле «причиной войны».

Дальнейшее подтверждение дано в другом эпизоде, где участвует еще один женский персонаж – Брисеида. Эта молодая женщина была пленена во время похода ахейцев на города Троады. Когда ее родной город Лирнесс был завоеван, ее муж и три брата пали от руки Ахилла[111]. После дележа добычи ее отдали тому же Ахиллу, который вскоре проникся к ней чувствами[112]. Затем ее отобрали у Ахилла и отдали Агамемнону. В этот момент обладание женщиной стало поводом для конфликта двух мужчин, последствия чего сказались довольно скоро: греки без поддержки Ахилла были разбиты и оттеснены к кораблям. Спор из-за девушки поставил под удар исход всего похода. Ахилл понял это и после примирения с Агамемноном выразил желание, чтобы Брисеида умерла прежде, чем станет причиной раздоров:

 О! почто Артемида сей девы стрелой не пронзилаВ день, как ее между пленниц избрал я, Лирнесс разоривши:Столько ахейских героев земли не глодало б зубами,Пав под руками враждебных, когда я упорствовал в гневе![113]  

Такое, казалось бы, противоречивое отношение Ахилла объясняется ролью девушки в этой истории. Брисеида – невольная причина несчастий. Случай Елены, естественно, гораздо сложнее, но хотя бы в этом аспекте ее положение достаточно схожее. Можно сказать, что как ссора Ахилла и Агамемнона произошла «из-за девушки» (ст. 58), так и Троянская война из-за Елены, но в обоих случаях личная вины женщины, попавшей в центр конфликта, не преувеличивается.

На данный момент мы определили некоторые культурные ценности, на которых основывалась история, рассказанная в «Илиаде». Теперь настал момент рассмотреть ближе сам образ Елены, оценить ее характер, реакцию на события, участницей которых она невольно стала. События в поэме происходят через десять лет после начала войны. Елена уже не та молодая женщина, которая решила покинуть дом своего мужа, чтобы следовать за чужеземцем. Когда Ирида под видом ее невестки зовет ее к Скейским воротам, чтобы посмотреть на поединок Париса и Менелая, ее охватывает тоска по первому мужу, покинутому городу и родителям[114]. После разочаровывающего исхода поединка между Парисом и Менелаем Елена охотно бы отказалась следовать за Парисом в брачный чертог, но вынуждена подчиниться приказам Афродиты[115]. В разговоре с Гектором она открыто заявляет, что предпочла бы быть супругой лучшему мужчине, который был бы более чутким к критике и упрекам троянцев; она признает, что у Париса нет благородного сердца (phrenes empedoi) и никогда не будет в будущем[116]. Подобные утверждения заставляют думать, что отношения с Парисом со временем изменились, что Елена, обнаружив обман Афродиты, осознала, что была инструментом в руках богини, благодаря помощи которой чужестранец в момент слабости смог ее очаровать[117]. В разговоре с Приамом, а затем с Гектором и, наконец, в момент оплакивания тела самого Гектора она горько сожалеет о своем прошлом и говорит, что предпочла бы смерть нынешнему положению:

 Ты и почтен для меня, возлюбленный свекор, и страшен!Лучше бы горькую смерть предпочесть мне, когда я решиласьСледовать с сыном твоим, как покинула брачный чертог мой,Братьев, и милую дочь, и веселых подруг мне бесценных!Но не сделалось так; и о том я в слезах изнываю![118]  

В разговоре с Гектором во дворце она пришла выразить желание умереть в тот же день, когда появилась на свет, рассеявшись в вихрях ветра, по горам и в морских потоках[119]. Надеясь избежать настоящих горестных событий, Елена выражает не только личное желание. Ее слова продиктованы обстоятельствами, в которых она находится и которые поставили ее в центр конфликта. Почти как Брисеида, она стала причиной войны, которой не хотела и которую не в силах остановить. Только смерть – то есть устранение причины, из-за которой идут сражения, – может положить конец нынешним несчастьям.

Таким образом, можно лучше понять значение различных эпитетов, отсылающих к смерти, которые в «Илиаде» используются по отношению к Елене. С одной стороны, они непосредственно напоминают о той роли, которой приписывает ей поэт, с другой, – учитывая точку зрения персонажа, становятся поводом для страданий и тоски. Елена называет сама себя «ненавистной» (stugeren), «ткачихой зла», «ужасающей»[120]. Во время плача над телом Гектора, сказав, что никто из троянцев не будет ей другом, Елена добавляет, что она всех «ужасает» (pephrikasin)[121]. Ужас от ее присутствия контрастирует с ее собственным очарованием. Елена осознает, что одним фактом своего пребывания среди троянцев вызывает у них образ смерти. Глагол phrisso, который мы передали как «ужасать», означает телесную дрожь и, следовательно, страх, испытываемый при мысли о смерти. Та же идея лаконично выражена Ахиллом, когда он говорит, что сражается с троянцами «из-за ужасной Елены»[122], где прилагательное rhigedanos, нигде больше не встречающееся у Гомера, напоминает окоченение безжизненного тела. Возможно, ни в одном другом отрывке из Гомера имя Елены так прямо не связывается с образом войны и ее самыми отвратительными последствиями – разрушениями и смертью.

Таким образом, образ Елены в «Илиаде» ограничен той ролью, которую ей навязали обстоятельства. Ее судьба тесно переплетается с войной: между ними устанавливается прямая связь, потому что борьба ведется «из-за Елены», а сама женщина, в свою очередь, напоминает о войне со всеми ее ужасами. Елена становится заложницей ситуации, созданию которой она сама способствовала, но которую она никаким образом не может разрешить. Слова Пенелопы из «Одиссеи» точно передают этот контраст:

 Ведь и рожденная Зевсом Елена аргивская вряд ли бСоединилась любовью и ложем с чужим человеком,Если бы знала вперед, что отважные дети ахейцевСнова обратно должны отвезти ее в землю родную.Сделать позорный поступок ее божество побудило.Раньше в сердце свое не впускала она ослепленьяСтрашного, бывшего также началом и наших несчастий[123][124].  

Елене не остается другого утешения, кроме как погрузиться в прошлое, в воспоминания о братьях, об оставленной родине, о дочери или обратиться мыслями в будущее. В шестой песне мы видим, как она занята тканьем огромного пурпурного полотна, на котором изображены многочисленные тяготы, которые греки и троянцы вынуждены претерпевать из-за нее[125]. Далее в словах, обращенных к Гектору, она говорит, что находит утешение от нынешнего печального положения в будущем почете, потому что ее история с Парисом будет прославлена в песнях поэтов[126]. Мысль, что кто-то расскажет повесть о сегодняшних бедствиях, развлекая слушателей, не нагружая их драматизмом, который принадлежит только настоящему, позволяет ей отвлечься от окружающей действительности и найти утешение в одной из важнейших функций поэзии: передаче будущим поколениям великих деяний прошлого, вырвав их из забвения, которое иначе поглотит их, как это случается чаще всего.

Упоминая ценности архаического греческого общества, «Илиада» выводит на первый план оскорбление, нанесенное Парисом, а не вину Елены. Однако понятно, что тот, кого поставили в центр столь серьезных событий, сосредоточен на собственной ответственности. Углубляться в причины такого осуждения означает также исследовать значение, которое в архаичном греческом обществе приобретала женская неверность. Однако, чтобы изучить эту тему, мы не можем ограничиться только свидетельством Гомера, хотя оно и остается основным ориентиром. Нам необходимо охватить и другие темы, которые способствуют пониманию меры ответственности женщины и значения вины в обществе, описанном Гомером.

Мы можем обратиться к некоторым фразам самой Елены и посмотреть, как в разных случаях, когда она вспоминает свою неверность, она называет себя «собакой» (kyon) или «собачьей мордой» (kynopis)[127]. Уже в Античности, как позже укажут в современных исследованиях, термин kynopis понимался как метафора, указывающая на бесстыдство (anaideia) человека[128]. Подобное толкование в общем смысле принимается и сегодня. В греческом мире anaideia отрицательно характеризовала поведение, отличающееся отсутствием aidos – качества, который можно приблизительно перевести как «стыдливость». В случае Елены «бесстыдство» в первую очередь относилось к сексуальной сфере, но как мы можем определить aidos в общем смысле, отталкиваясь от особенностей греческой культуры и, в частности, каким образом его наличие или, наоборот, отсутствие помогает описать женскую природу? Важно предварительно прояснить, что тип ограничения, налагаемого aidos, в первую очередь эмоциональный: он указывает на естественные склонности человека вне рациональной сферы[129]. В социальном плане он заставляет субъект соответствовать ожиданиям, а следовательно, и давлению общества, потому что оно требует соблюдения единых для всех норм. У Гомера за aidos отвечают органы тела thymos и phrenes, оба связанные с эмоциональной сферой, а не с когнитивной и рациональной[130]. Несмотря на то что мысли не исключаются из этого процесса, он в первую очередь связан со сферой страстей. В аристотелевской этике aidos – не естественная предрасположенность, а, скорее, чувство, схожее со страстью (pathos)[131]. Внешне aidos выражается в румянце, свойственном юным, которые, еще не достигнув полной зрелости, нередко испытывают подобные эмоции. Все тот же Аристотель отмечал, что aidos происходит от страха дурной славы и проявляется прежде всего в опасных ситуациях. Эти два аспекта оказываются связанными между собой: относящийся к эмоциональному миру aidos находится под влиянием коллективного мнения, которое по факту обуславливает поведение субъекта. Следовательно, понятно, почему термин так часто появляется в «Илиаде», например, в обстоятельствах, когда наличие aidos необходимо, чтобы воины бросились в гущу сражения, а не поддались искушению бежать. В этих случаях aidos апеллирует как к «природе» субъекта, не желающего признать недостаток мужества, так и к ожиданиям товарищей.

Чтобы характерные для aidos ценности соблюдались, необходимо, чтобы человек их признавал и следовал им без принуждения. Аристотель ясно выразился и по этому вопросу, отметив, что aidos проявляется, когда выбор совершается свободно[132]. Это не означает, что человек полностью свободен, но скорее что он может действовать по собственному усмотрению, когда другие напрямую не вмешиваются в его решения. Однако если он не уважает общие ценности, его time, то есть его «честь», пострадает, как снизится и его социальное положение. В крайних случаях он будет обвинен в «бесстыдстве» (anaideia). Как и в ситуации с воином во время битвы, женщина должна признавать «ценности», которые общество от нее ожидает, то есть добровольно придерживаться их и исполнять. Например, Пенелопа, оставшаяся одна в доме, занятом женихами, должна была решить, оставаться ли верной и продолжать уважать (aidos) супружеское ложе и ожидания народа или приспособиться к обстоятельствам и выбрать из претендентов того, кто преподнесет ей наиболее щедрые дары[133]. Ее выбор будет цениться тем больше, потому что он сделан добровольно. Однако именно в этом аспекте в соответствии с действующей в Греции и уже принятой в поэмах Гомера традиционной моделью женская природа оказывается по сути неблагонадежной. Женщина кажется естественно более склонной к anaideia, к приспособлению, то есть к поведению, которое противоречит общим социальным нормам, особенно относительно ее положения в доме и отношений с супругом. Подобное мнение часто высказывается в эпической поэзии и подразумевается при изображении событий, в которых активно участвуют женские персонажи[134]. В элегиях Феогнидова корпуса автор пытается предостеречь мужчину от этого риска с помощью категоричного наставления: «У женщины нет спутника, которому она остается верна, но она любит того, кого время от времени встречает на своем пути»[136]. Подобные утверждения, представленные в виде традиционной мудрости, подтверждают ненадежный характер женской природы, которой отказано в необходимом качестве, чтобы мужчина мог установить с ней постоянную связь, основанную на взаимном доверии (pistis). Наделенная изменчивой со временем природой в соответствии с обстоятельствами и потому обманчивой, теоретически способная начать новые отношения, едва появится благоприятная возможность, женщина ведет себя противоположно тому, что от нее ожидают, и поэтому показывает, что она лишена aidos. Естественно, это касается не всех персонажей женского пола. В мифах представлены образы женщин, доказавших супружескую верность и преданность мужу даже в самых неблагоприятных обстоятельствах: достаточно вспомнить о таких героинях, как Пенелопа, Алкестида, Лаодамия. Плутарх написал произведение, посвященное добродетели женщин, где собрал многочисленные примеры поведения, противоречащего этому суждению. Тем не менее обвинение в «бесстыдстве» – довольно часто встречающаяся тема в греческой литературе, получившая развитие в аттическом театре и, в частности, в комедиях[137].

На основании этих пояснений мы можем понять упреки, которые Елена обращает к себе, настаивая на «собачьей» природе (kyon, kynopis) женской души. Почему женщина, которая покидает собственный дом, чтобы последовать за другим мужчиной, напоминает образ и отношение собаки? Необходимо дать ответ на этот вопрос до того, как мы оставим образ Елены из «Илиады», потому что он значительно способствует раскрытию ее характера[138]. Как друг человека и особенно хозяина, собака устанавливает с ним личные дружеские отношения. Однако верность собаки не безусловная. Хотя она связана с хозяином, в некоторых обстоятельствах она показывает свою порочную природу. Даже полностью ему подчиняясь, она может обратиться к другим, «предать» старые отношения и установить новые на более подходящих условиях. Подвергнувшись испытанию, собака может оказаться ложным другом, который, не отблагодарив за оказанные блага, злоупотребляет доверием хозяина. И в этом аспекте естественная склонность животного становится в значительной степени сходной с женской, к которой можно отнести определение «собачий ум» (kyneos noos)[139]. По сути, женщина тоже устанавливает с мужчиной неравные отношения (их справедливо можно назвать «асимметричными»)[140]. Тем не менее на основе брачного союза она становится «подругой» супруга и заключает с ним долговечные связи, основанные, хотя бы теоретически, на взаимном доверии. Однако, как и в случае с собакой, отсутствие aidos служит тому, что она в любой момент может нарушить узы солидарности, обмануть супруга и установить новые отношения с мужчинами, чужими для их дома. В этих случаях мужчина не располагает эффективными мерами защиты: поведение женщины, как и поведение животного, совершенно невозможно контролировать. Доверие, которое супруг не может ей не оказывать, оборачивается коварством, поскольку подвергает его постоянному риску, от которого он не в силах защититься.

Подобное поведение можно сравнить с другими персонажами, совершившими тот же проступок. Когда Одиссей встречает Агамемнона в Аиде, то сурово осуждает Елену и Клитемнестру, что ставит их в один ряд, поскольку обе стали причиной гибели мужчин[141]. Ответ Агамемнона красноречив: он утверждает, что не следует быть нежным с женщинами и тем более не стоит им ни в чем доверять[142]. Даже Одиссей, хотя у него мудрая жена, должен быть осторожным. Ему лучше не возвращаться на родину открыто, а прибыть тайно, не сообщая никому, «потому что нельзя доверять женщинам». Конечно, Агамемнон, как жертва особенно несчастливого брака, не самый подходящий человек, чтобы давать советы по этому поводу. Однако в «Одиссее» в верности Пенелопы сомневаются даже божества вроде Афины. Чтобы убедить Телемаха вернуться на родину, она рисует юноше картину, что его мать, оставленная одна в доме, может уступить настойчивым требованиям женихов:

 Знаешь и сам хорошо, какое у женщины сердце:Думает больше, чтоб дом у нового мужа устроить.Что же до прежних детей и умершего первого мужа, —Больше не помнит о них и знать ничего не желает[143].  

От женщины, оставшейся одной присматривать за домом, не ожидают ни долгого сопротивления требованиям других мужчин, ни того, что, начав новые отношения, она сохранит память о прежних; скорее, она приспособится к новым обстоятельствам, выстраивая отношения в соответствии со сложившейся ситуацией. После окончательного признания Одиссея сама Пенелопа объяснит причины, по которым она вела себя осторожно в отношении того, кто представился ее мужем, и таким образом неожиданно противопоставит себя Елене[144]. Ее сомнения были продиктованы страхом быть обманутой словами другого мужчины, потому что многие подобным образом стремятся подло нажиться. Конечно, Елена бы не покинула собственный дом, если бы осознавала последствия своего выбора, но ее разум был ослеплен божеством. Примечательно, что Пенелопа здесь устанавливает параллели между своим положением и состоянием Елены. Обе были покинуты супругом (Менелая не было в Спарте, когда Парис соблазнил Елену), обе выслушивали брачные предложения от других мужчин, обе были очарованы их словами. Но выбор в двух случаях оказался разным, хотя сама Пенелопа вовсе не присваивает себе главной заслуги: на решение Елены повлияла воля богов. Из этих слов следует вывод об объективной уязвимости женщины, которая, особенно оставленная в одиночестве, не в силах защититься от опасностей внешнего мира. Конечно, в этом случае мы принимаем во внимание мотивацию женского образа, но она не противоречит тому, что утверждают другие мужские персонажи, хотя и с иной точки зрения, что свидетельствует о сложностях, с которыми сталкивается женщина, вынужденная одна присматривать за домом. Собственно, если вспомнить тот зловещий пример женской anaideia, представленный Клитемнестрой, которая, также оставшись в одиночестве после отъезда Агамемнона, могла поначалу сопротивляться лести Эгисфа, по крайней мере пока рядом с ней оставался мудрый певец, которому супруг доверил ее перед отбытием в троянский поход[145].

Разные истории Елены, Пенелопы и Клитемнестры хорошо показывают, как одни и те же предрасположенности, потенциально присутствующие во всех трех персонажах, могут воплотиться в разных формах. Как мы отметили, aidos придает некую сдержанность индивидуального поведения. Если Клитемнестра, с одной стороны, по версии «Одиссеи», охвачена убийственной яростью, распространяющейся не только на мужа, но и на его спутников и невиновную Кассандру[146], то Пенелопа, напротив, несмотря на сомнения Афины, представляет собой образец добродетели и благоразумия. Елена находится посередине: в отсутствие супруга она поддалась льстивым увещеваниям чужеземца, потому что в тот момент не могла оценить последствия своего выбора. Запоздалое осознание своей ошибки в немалой степени характеризует ее как персонажа «Илиады»: вдали от Спарты она кажется изолированной и порой ненавистной в том городе, который ее приютил. Женская anaideia представлена Еленой в линейной форме, немного смягченной той ролью, которую во всей истории сыграла Афродита.

По мнению Пенелопы, средства, которые мужчины используют, чтобы обмануть, соблазнить и подчинить своей воле женщин, – это в основном льстивые слова. Следовательно, в благоприятных для того обстоятельствах заманчивые предложения могут склонить уже предрасположенного к этому человека нарушить договор солидарности и взаимного доверия, установленный браком. Однако стоит присмотреться не только к словам, но и к желанию благ и богатств, свойственному женской душе, которое может привести к такому же результату. Согласно версии «Киприй», Парис по случаю пиршества, которым его приветствовали в Спарте, преподнес Елене дары с явным намерением соблазнить[147]. Роль, которую они должны были сыграть в истории, очевидна, если принять во внимание, что проявления eros вне социальных норм и приобретение благ любыми способами снова связаны с двумя типично женскими формами anaideia. Безусловно, в истории соблазнения Елены основную роль сыграли слова (а также, вероятно, красота) Париса, по крайней мере в дошедших до нас версиях. Но если мы на минуту оставим эту точку зрения и представим, что на Елену воздействовали прежде всего дары, полученные от Париса, и перспектива другой жизни, которая ожидала ее в Трое (этот элемент, как мы увидим, присутствует в трагедии Еврипида), привычный образ персонажа значительно изменится. Женщина, которая в своем любовном выборе руководствуется желанием получить дары или каким бы то ни было образом установить отношения с намерением извлечь из этого личную выгоду, требует другой женской роли, которая в греческом мире была представлена в виде института гетер, известного нам прежде всего по свидетельствам из Афин классической эпохи.

Часто несвободного или чужеземного происхождения, гетера покидала собственный дом, переезжала в другой город и участвовала в собраниях взрослых мужчин на симпосиях, где любое иное женское присутствие не допускалось. По сравнению с другими женщинами она пользовалась, по крайней мере внешне, значительной свободой[148]. В этом случае говорить об отсутствии aidos было бы неуместно, потому что соответствие социально признанной роли не содержало в себе никакого нарушения. Таким образом, Елена, как она изображена в эпической поэзии, в основном не попадает под это описание; тем не менее затем образ женщины, которая свободно перемещается между различными oikoi, уклоняясь от соблюдения законных ожиданий отца и супруга, мог также приобретать традиционные черты гетеры. Именно это произошло в аттической комедии V века до н. э., когда персонажи, принадлежащие эпической традиции, оставили свой старый облик, чтобы приобрести более созвучный непосредственным целям драмы и посланию, которое поэт намеревался донести до зрителя. В утерянной комедии Кратина «Аспасия» знаменитая гетера, долгое время связанная с Периклом, называлась «дочерью Сладострастья» (Katapygosyne) и получила прозвище «бесстыдная любовница (с собачьей мордой)» (kynopis)[149]. Поэт намеревался обрушиться на самого Перикла, который, по сравнению с ролью и властью Зевса, должен был выбрать спутницу, обладающую качествами Геры, а не женщину, чьи жизненные привычки были полностью противоположны. В комедии Евполида сопоставление Аспасии с Герой было заменено на более естественное – с Еленой, которая, будучи царицей одного из главных полисов Греции, могла бы сравниться по положению с Аспасией в Афинах[150].

Елена, которую мы встречаем в «Одиссее», незначительно отличается от Елены из «Илиады». Изменились, скорее, внешние обстоятельства: Троянская война закончилась уже десять лет назад, многие из отправившихся туда героев не вернулись домой, умерли на войне или на пути обратно в Грецию. Менелая ожидала лучшая судьба: он вернул свою супругу и снова правил в Спарте, хоть и после многочисленных перипетий. Елена, кажется, полностью согласилась с новыми условиями. Старые конфликты и обиды теперь остались в прошлом, и она вновь приняла свое положение возле Менелая, которого считает «могшим духом и видом своим потягаться со всяким»[151]. Менелай, в свою очередь, вместе с Еленой вернул себе не только былую честь (time), но и немалое богатство – результат как завоевания Трои, так и долгих опасных приключений, которые после взятия города еще семь лет не давали ему вернуться на родину[152]. Возвращение из Трои, которое для многих героев стало причиной страданий и смерти, для Менелая, наоборот, стало возможностью обогатиться. Будущее для него представляется не менее обнадеживающим, чем настоящее: он не умрет в Спарте, а достигнет полей Элизия, расположенных на краю земли, где правит Радамант и люди наслаждаются состоянием вечного блаженства[153]. Этому он тоже обязан Елене: поскольку он женился на дочери Зевса, то имеет право на иную судьбу, нежели прочие смертные. В этой обстановке вновь приобретенной безмятежности прибытие в Спарту Телемаха, чтобы по совету Афины узнать новости о своем отце, дает благоприятную возможность вспомнить прошлое. События Троянской войны, которые так глубоко повлияли на всех присутствующих, составляют естественный предмет разговора; однако в отличие от «Илиады» эта тема уже неактуальна, герои непосредственно не вовлечены в эти страсти, скорее, это общие воспоминания о времени, которое Елена и Менелай прожили в разных лагерях, а теперь они могут свободно перебирать эти моменты в памяти. Тем не менее выбор эпизодов вовсе не случаен: в честь юного гостя Елена и Менелай рассказывают те события Троянской войны, участником которых был Одиссей; но тот факт, что в обоих случаях вспоминаются эпизоды с их личным участием, делает повествование особенно интересным.

Оба эпизода относятся к последнему этапу Троянской войны. В первом Елена вспоминает секретную миссию Одиссея в Трое. Этот факт был подробнее освещен в «Малой Илиаде» Лесха, эпического поэта с острова Лесбос, жившего, вероятно, в первой половине VII века до н. э.[154]. Тогда Одиссей, набросив убогую накидку, которая делала его неузнаваемым, проник в Трою под видом нищего[155]. Таким образом ему удалось избежать внимания троянцев, но не Елены. Поначалу герой пытался уклониться от вопросов, но когда понял, что его узнали, попросил ее о помощи: он заставил ее пообещать не препятствовать его планам и не раскрывать другим его присутствие в Трое. С ее помощью он смог невредимым вернуться на корабли и сообщить товарищам полученные сведения. Отрывок не уточняет его цели, но из других свидетельств мы знаем, что он намеревался собрать нужные сведения для подготовки следующей операции, которую он провел вместе с Диомедом и которая завершилась похищением Палладия[156].

В этом фрагменте Елена играла активную роль: принимала Одиссея в своем доме, обеспечивала его безопасность и, вероятно, снабжала желаемой информацией. Следовательно, Елена выбрала для рассказа Телемаху тот эпизод, где вместе с ловкостью и осторожностью Одиссея проявляются также и ее собственные качества супруги, которая встает на сторону Менелая еще до взятия Трои. Подобному образу женщины, осознавшей собственные ошибки и поддерживающей греческую сторону, противопоставляется в следующем повествовании другой персонаж. Во втором эпизоде, рассказанном Менелаем, главными героями также становятся Елена и Одиссей, но на этот раз кажется, что женщина на троянской стороне[157]. Греки ушли, оставив на равнине знаменитого деревянного коня. Елена следом за Деифобом, братом Гектора, который женился на ней после смерти Париса, приблизилась к коню, три раза обошла его, громко зовя по имени воинов, которые там спрятались. Они, поверив, что слышат голоса своих жен, попытались выйти или хотя бы ответить на зов. Диомеда и Менелая удержал Одиссей, единственный, кто догадался, что произошло. Самым упрямым среди всех был неизвестный для поэм Гомера воин Антикл, который во что бы то ни стало хотел ответить, что Одиссей удержал его силой (ст. 285–289). Эта история тоже рассказывается подробнее в одной из поэм цикла, возможно, в уже упоминавшейся «Малой Илиаде» Лесха, однако ее присутствие в «Одиссее» вызвало вопросы еще у античной критики[158]. Особенно интересно в рамках нашей темы это вмешательство Елены и то, как оно было описано в ст. 278 и далее: «И начала называть поименно знатнейших данайцев | (Голосу полное сходство придав с голосами супруг их)». В целом подразумевалось, что Елена имитирует голоса супруг героев, прячущихся в коне. Но подобное толкование сталкивается с некоторыми апориями, уже отмеченными античной критикой. Как Елена могла знать голоса жен ахейцев, сидящих в лошади? И опять же: даже если Елена обладала такой необычной способностью, как могли ахейцы подумать, что их супруги находятся в Трое? Ранее предполагалось, что на этот эпизод повлияло механическое использование сказочного мотива: человека, который знал голоса животных и особенно птиц и мог им подражать[159]. Однако эта способность не похожа на ту, что продемонстрировала Елена: она имитировала голоса других женщин, а не животных. Кроме того, загадка этого эпизода не в способности подражать, которую можно легко приписать персонажу, а в том, что Елена имитирует то, чего не знает, не говоря уже об эффекте, произведенном на слушателей.

Более удовлетворительное объяснение можно предложить, исходя из несколько иного буквального толкования. Глагол, использованный для определения действия Елены (isko), не обозначает собственно действие имитации, у Гомера он, скорее, означает «делать подобным» или «казаться похожим», отсюда и идея подражания и подмены. Глагол с тем же значением использовался, например, Патроклом, когда он попросил доспехи у Ахилла, чтобы надеть их: он утверждал, что так троянцы, «посчитав меня равным тебе» (eme soi iskontes), покинут поле битвы[160]. То есть они, обманутые надетым доспехом героя, примут Патрокла за Ахилла. В процитированных отрывках глагол, по-видимому, описывает происходящее с точки зрения слушателя, который на основе внешних признаков посчитает один субъект за другой. Если использовать эту интерпретацию глагола и для отрывков из «Одиссеи», можно понять, что Елена изменила собственный голос так, что каждый воин воспринимал его похожим на голос собственной супруги.

Остается объяснить, как один и тот же голос, хоть и измененный, мог восприниматься ахейцами как принадлежащий разным людям (каждым – как голос своей жены), но в отрывке нет дополнительных объяснений. Он описывает не способ, которым Елена это осуществила, а только воздействие голоса на присутствующих. Учитывая все вышесказанное, можно сделать естественный вывод и приписать измененному голосу сильнейшее очарование, так что каждый из ахейцев мог принять голос Елены за свою супругу. С другой стороны, то, что голос Елены обладал неотразимой прелестью для слушателя, следует из самого рассказа, поскольку ахейцы, спрятавшиеся в коне, в той или иной степени были взволнованы: они потеряли контроль над собой и отчаянно пытались ответить, как если бы их супруги действительно находились на троянской равнине. Ахейские воины испытали в этом случае обольстительную силу персонажа, которая не ограничивается внешностью. Если принять подобное толкование, то рассказанный Менелаем эпизод похож на случай с сиренами[161]. Завороженные их пением, моряки забыли своих жен и детей, забыв, где находятся на самом деле, как это случилось с ахейцами, спрятавшимися в коне: они безрассудно попытались достигнуть острова, откуда доносились голоса, идя навстречу неминуемой смерти.

Нет сомнений, что Елена, как действующее лицо этого эпизода, все еще связана с троянской стороной. Ее вмешательство чуть не погубило план Одиссея в самый рискованный момент. Это противоречит характеру персонажа, выведенному в «Илиаде» и других отрывках «Одиссеи», также неубедительно выглядят и попытки объяснить это несоответствие[162]. Менелай, который рассказывает этот случай, небезосновательно делает акцент на таком поведении супруги, впрочем не предлагая исчерпывающего объяснения: он думал о вмешательстве некоего божества (daimon), которое хотело помочь троянцам. Учитывая обстоятельства, на которые ссылается история, можно также предположить, что Менелай намеренно противопоставляет рассказу Елены (которая собиралась подтвердить свою верность грекам еще до окончания войны) случай, доказывающий обратное. Но, возможно, это несколько надуманная трактовка. По сути, оба рассказа естественно сходятся не на образе Елены, а на Одиссее. В остальном они следуют традиции, хотя в этом случае согласование выглядит не особо удачным.

В поэмах эпического цикла образ Елены играет большую роль, чем в «Илиаде» и «Одиссее». Там рассказывается о наиболее важных событиях окончания войны, что увеличивает значимость этого персонажа. К сожалению, эти поэмы нам известны лишь в кратком изложении Прокла, сохранившемся в «Библиотеке» Фотия, и в нескольких других фрагментах. Тем не менее мы не можем обойти вниманием эти свидетельства, поскольку наряду с Гомером они внесли важный вклад в последующую историю мифа.

После смерти Париса, павшего от руки Филоктета, Елена вышла замуж третий раз, за брата Гектора и самого Париса Деифоба, который на заключительном этапе войны взял на себя роль нового главы троянского войска. Эти факты излагались в «Малой Илиаде» Лесха[163]. Прежде чем жениться на Елене, Деифоб был вынужден побороться с другим претендентом – Геленом, его старшим братом[164]. Персонаж хорошо известен по «Илиаде», где он выступает в важной роли предсказателя и советника Гектора. Новый брак Елены не упоминается в поэмах Гомера, но предполагается как минимум двумя отрывками из «Одиссеи»[165]. В эллинистическую эпоху Аристарх подверг сомнению подобное толкование. Он полагал, что, по версии Гомера, Деифобу была поручена всего лишь опека над Еленой[166]. Однако маловероятно, чтобы после смерти Париса она оставалась вдовой до падения Трои. Даже в этих обстоятельствах Елена была вынуждена сыграть созвучную ей роль женщины, сеющей раздоры среди претендентов на ее руку. Новый брак был кратким и несчастливым. По рассказу Демодока в «Одиссее», в ночь падения Трои наибольшее сопротивление оказали как раз во дворце Деифоба[167]. Нападение вели Одиссей и Менелай. К сожалению, нам неизвестны подробности этой версии: наиболее правдоподобно, что первый был провожатым, поскольку знал город и, в частности, различные дома Елены, где его принимали; участие второго же объяснялось гневом против троянцев и личной заинтересованностью вернуть свою жену. Наиболее древнее изображение смерти Деифоба можно увидеть на фрагменте вазы Миконоса, относящейся к первой половине VII века и украшенной картинами взятия Трои. Персонаж в своих доспехах представлен в момент падения; он уже надел шлем, но не взял щит, и меч еще в ножнах[168]. Характерная рана на шее свидетельствует о насильственной смерти, а тот факт, что он не успел полностью надеть снаряжение, указывает на то, что ему пришлось отражать неожиданное нападение.

Встреча Елены и Менелая в ночь завоевания Трои была подробно рассказана как минимум в двух поэмах эпического цикла: «Разрушение Илиона» Арктина Милетского, вероятно, созданное в конце VIII века до н. э., и уже упоминавшаяся «Малая Илиада» Лесха[169]. О первой версии мы не знаем практически ничего, но до нас дошли некоторые элементы интерпретации Лесха – поэта, который любил украшать повествование фантастическими деталями. Менелай приближался к супруге с намерением убить ее, но, увидев обнаженную грудь женщины, выронил меч и примирился с ней[170]. Этот вариант, который в прошлом считался слишком современным, чтобы приписать его архаическому поэту, подтвердился в изображении на уже упомянутой вазе Миконоса[171]. Его также воспроизвел в своей поэзии Ивик, а позже подхватили Еврипид и Аристофан[172].

В «Разрушении Илиона» Стесихора эпизод был рассказан несколько в другой форме. После взятия Трои Елена столкнулась не с Менелаем, а с группой ахейских воинов, которые собирались побить ее камнями; однако стоило им взглянуть на нее, как они были поражены ее красотой и побросали камни на землю[173]. Чтобы оценить особенности отдельных версий архаической эпохи, мы должны лучше узнать их и сравнить с наиболее древними трактовками, но до нас дошло очень мало сведений об этом. Возможно, в рассказе Арктина Менелай, встретив Елену (в доме Деифоба или после того, как она укрылась в храме), обратился к ней, угрожая мечом, но затем, пораженный ее красотой, остановился и отвел ее на корабль, отложив на потом окончательное решение о ее судьбе[174]. Подобного видения, например, придерживается Еврипид в «Троянках». Изображения позволяют нам подчеркнуть другой элемент истории, который мы не находим в письменных источниках: перед угрожающим ей Менелаем Елена открыла лицо ритуальным жестом «снятия покрывала», которым обычно сопровождается брачная церемония[175]. Подобное движение изображено на вазе Миконоса, а затем на подставке погребальной стелы в Спарте 580 года до н. э. и многочисленных вазах[176]. Такой жест, относящийся к свадебным ритуалам и обычно исполняемый женихом, может показаться малоподходящим в подобных обстоятельствах; но, возможно, Елена таким явно эротическим движением хотела успокоить гнев Менелая и обещать ему возможность новой совместной жизни. Если у Арктина содержалась более архаическая версия, то мы можем представить, что Лесх ограничился заменой древнего обычая «снятия покрывала» нечаянным обнажением груди, возможно вызванным бегством перед угрозой Менелая. Драматический эффект эпизода был осуществлен с помощью внесения второстепенного новшества, которое, по сути, сохранило традиционное развитие повествования.

Единственный достаточно подробный рассказ о встрече Елены и Менелая нам попадается в эпическом тексте поздней Античности, где переработан материал эпического цикла: «После Гомера» Квинта Смирнского – произведение, составленное в IV веке н. э., в котором рассказывается о событиях после «Илиады» до разрушения Трои. Подобный труд может подать нам идею, как развивалось действие, рассказанное в поэмах цикла; хотя мы не можем быть уверенными, что Квинт использовал их, но правильно было бы упомянуть их здесь, в окончании «гомеровской» главы[177]. В эпизоде, рассказанном Квинтом, Менелай был решительно настроен отомстить Елене, которую он нашел во внутренних покоях дворца. Женщина дрожала и выглядела беззащитной, но в этот момент вмешалась Афродита, которая удержала замах Менелая и выбила меч из его рук. Богиня остановила его гнев, вызвав в его душе жгучее желание к своей жене: он остолбенел и остался стоять неподвижно, словно сухая ветка дерева, которую никакой ветер, каким бы сильным он ни был, не смог бы раскачать, и сразу же забыл свои обиды. Длительное оцепенение заставило его растерять всю смелость; когда он подобрал с земли упавший меч, его намерения изменились. В этот момент достаточно было нескольких слов Агамемнона, чтобы он отказался от любой мести.