– Я тут, буквально за углом. Буду у тебя минут через десять.

Кеста ощутила, как по спине пробежал холодок, напоминающий удары молоточка по ксилофону. Она собиралась ответить на сообщения Джесс. Но каким-то образом пролетели уже три месяца с их печальных – «Сегодня мог быть день рождения твоего мужа, если бы его не убили во время зомби-апокалипсиса» – посиделок в «Бухих решениях», и теперь вот она, Джесс, застала ее врасплох в субботу и грозится лично заявиться в квартиру.

– Кеста, я знаю, что тебе не очень нравится говорить по телефону, но теперь, похоже, ты еще и на сообщения не отвечаешь. И что мне делать? Я скоро буду.

– Нет! Не надо! Я не смогу тебя принять… – Кеста засуетилась, вытаскивая катетер из своей руки и прижимая ранку. – Здесь жуткий бардак, и…

– Ты же знаешь, на такое мне абсолютно плевать, – продолжала тараторить Джесс, хотя это было совсем не так. – Можем взять пиццу в той забегаловке за углом, ну помнишь, там, где старые сицилийцы пережидали вспышку. Кажется, я на Шэд-Темз.

Кеста почувствовала, как по телу разливается тепло, расслабляя скрутившиеся в узлы мышцы плечевого пояса.

– Джесс, ты гораздо дальше от меня, чем думаешь.

Джесс никогда не понимала, где что находится. Она была из тех, кто постоянно берет такси, чтобы не экспериментировать со своим ужасающим умением ориентироваться в пространстве. Она снисходила до прогулок, только если Кеста была с ней и выступала в качестве шерпа. Для Джесс значение имело только прибытие в пункт назначения, а не сам путь до него. Она была победительницей, добравшейся до вершины горы, пусть за ней и тянулся след из окоченевших трупов ее проводников, павших в дороге, не выдержав опасностей путешествия с ней.

– Дай угадаю, ты на каблуках? – спросила Кеста.

– Ну конечно. Я собиралась поймать такси, но…

– Ты хоть представляешь, сколько брусчатки поджидает тебя на пути от Шэд-Темз до конца Уоппинг-лэйн?

– Вся, что есть в Лондоне?

– Брусчатка – твой заклятый враг. Помнишь Брюгге? – Кеста слышала, как на том конце провода Джесс засопела от досады, раздумывая, что ей теперь делать. Кеста представила, как она, пошатываясь, стоит в своих лакированных лодочках, смотрит на Тауэрский мост и обдумывает, удастся ли ей найти в этой безлюдной части города мужчину с лодкой и потребовать, чтобы он переправил ее через реку непосредственно к двери Кесты. Для Джесс подобный запрос казался абсолютно разумным: она привыкла ожидать, что жизнь сама откроет ей все двери и будет крутиться вокруг нее, как крошечные тарелочки с суши на длинном конвейере. Жизнь позволяла Джесс надевать совершенно неподходящие туфли, – туфли, в которых большинство людей не смогли бы ни стоять, ни ходить, ни бегать, ни даже сидеть. – Ты потратишь час на то, чтобы добраться до меня, и к тому времени, как ты это сделаешь, мне нужно будет придумать, как зафиксировать твой двойной перелом лодыжки, – сказала Кеста, затягивая шнурки на кроссовках и зажимая телефон между ухом и плечом. – Давай встретимся у Тауэра. Тебе нужно будет только перейти мост. С этим ты справишься.

Кеста приоткрыла дверь в комнату Тима. Ему требовалась новая порция успокоительного, которое надо было бы дать ему перед уходом. Но она планировала быстро отделаться от Джесс. Она рискнет. Даст седативное, когда вернется домой. Он лежал к ней спиной, его рука была прикована к батарее так, что все его тело скрутилось, а колени были подтянуты к животу. Аппарат издавал успокаивающий звук, подтверждавший наличие жизни. Кеста слышала, как писк участился, когда она направилась к Тиму. Тот чувствовал ее присутствие. Она положила одну руку ему на спину, а другую – на его закованную руку.

Кеста поцеловала его в висок, вдыхая легкий аромат увлажняющего крема без отдушек, который нанесла тем утром на его кожу, чтобы не дать ей покрыться волдырями. Писк ускорился еще больше, и она улыбнулась. Положила подбородок на его плечо, уткнулась в него носом. Где-то в глубине гортани Тима зародилось бурчание – признак того, что он ее узнал.

– Дорогой, я ненадолго выйду повидаться с Джесс, но не задержусь, – прошептала она.

– Ург-мпф, – выдавил Тим.

– Ты совершенно прав, дорогой. Я и правда выгляжу, как пугало. Надо бы хоть ресницы подкрасить.

Он снова проворчал что-то, повернулся в кровати, и она была за это благодарна. Это был самый нормальный разговор из тех, что им довелось вести за последнее время.

* * *

Джесс заняла одну из скамеек на территории Тауэра, разлеглась сама и разложила вокруг себя импровизированный пикник. Пробило пять часов вечера, и ее персональный счастливый час на одного был в самом разгаре.

– Пробка винтовая, так что оно, по всей вероятности, нас убьет, – захихикала она, плеснув темно-бордового «Мальбека» в два бумажных стаканчика, которые без спросу забрала со стойки в кофейне, – а еще у меня с собой чипсы и сэндвичи – больше ничего во всей округе не раздобудешь. И смотри-ка, лодыжки все еще целы. – Джесс поболтала ногами и параллельно полюбовалась своей добычей. Затем протянула стаканчик с вином Кесте.

– Идеально, – сказала Кеста, помогая открыть вторую пачку чипсов. Ее лицо зарделось от бега. Она закатала рукава старого свитера Тима и оттянула ворот, чтобы остыть. Ей было стыдно за то, что она игнорировала Джесс. Чем дольше она оставляла ее сообщения без ответа, тем тяжелее становилось на них отвечать. – Твое здоровье.

– И твое, детка, – улыбнулась Джесс, сделала глоток, поморщилась от резкого привкуса и затем ахнула: – Черт возьми, Кеста, что это такое, во имя всего святого? – Она вцепилась в ее запястье. – Ты что, колешься, что ли?

Кеста бросила взгляд вниз и увидела ярко-фиолетовый синяк, расползающийся на сгибе ее локтя, – от крови, которую она собиралась взять сама у себя для Тима. Должно быть, слишком поспешно выдернула канюлю. Мягкая гематома растеклась поверх старых желтых следов. Она дернула рукава вниз и лихорадочно попыталась придумать оправдание.

– Это для банка крови, – выпалила она; самая очевидная причина была самой безопасной, – он по пути на работу. Я туда хожу уже какое-то время. И сдаю… э-э-э… кровь. Очевидно. Я сдаю кровь.

– Зачем? – удивилась Джесс, сбитая с толку проявлением такого альтруизма. – Впрочем, ладно. А разве ты не худовата для этого? То есть разве у них нет никаких ограничений по весу или чего-то такого? – Она нахмурилась, а взгляд ее в это время пытался забраться под бесформенную одежду Кесты, чтобы взглянуть на руку еще раз; при этом она испытывала смутное отвращение. Это и правда было похоже на Кесту – отдавать свою кровь, ничего не получая взамен. – Хорошо, что ж, не забывай и для себя немного оставить, – фыркнула она. – Никогда не знаешь, когда она тебе понадобится.

– Принято к сведению. Итак, а тебя как занесло в мою глушь?

– Ох, ну я договорилась пообедать с Элеонорой Уэстон, помнишь ее? Мы были на последнем курсе, а она была первокурсницей и как-то влезла в нашу компанию. – Джесс видела, что Кеста не помнит. – Наглая такая, у нее еще была раздражающая привычка постоянно маниакально подмигивать всем подряд. Она думала, что так кокетничает. Ты решила, что у нее астигматизм.

– Ах да, – кивнула Кеста, смутно припоминая предполагаемый недуг, но не имя и не внешность девушки, добавляя Элеонору Уэстон в длинный список людей, с которыми она когда-то встречалась и забыла об этом. У Джесс же была привычка штабелировать знакомства, аккуратно подшивать их к делу и развивать отношения со всеми, чтобы, когда у нее в социальном календаре вдруг наступит свободный полдень или вечер, они были готовы и только и ждали, чтобы она заполнила ими возникшее окошко. Кеста разорвала упаковку сэндвича с куриным салатом и вздрогнула, когда синяк на сгибе локтя запульсировал. Она представляла, как все, с кем когда-либо встречалась Джесс, стоят плотными рядами, словно китайские солдаты Терракотовой армии. Бесконечные ряды друзей и знакомых, спрятавшихся под землей, под толстым слоем глины, терпеливо ждущие, когда Джесс вновь их выкопает.

– Мы с ней встретились, чтобы пообедать.

– Где?

– В «Манон» на Бермондси-стрит. Они буквально на днях снова открылись.

– О, рада за них, мне нравится «Манон».

– И мне нравится «Манон», но теперь я не могу туда ходить, потому что Элеонора Уэстон напилась буквально двумя наперстками игристого, и мне пришлось вызвать ей такси, на что ушла целая вечность. – Джесс не притронулась к сэндвичам. Она перебирала чипсы, рассыпанные по серебристой упаковке, пока не нашла именно ту, которую хотела. – У нее дома теперь трое детей, и всем им меньше пяти.

– Господи, какая… ответственность.

– Знаю, просто жуть. В общем, пить она больше не умеет, совсем потеряла навык. Мне было так стыдно за нее.

– Может, у нее астма? Низкое давление? Крапивница?

– Детка, дело не в непереносимости алкоголя. Дети разрушили ее организм. Женщине вредно иметь иждивенцев.

Мимо них быстрым шагом пронеслись несколько человек, будто крысы, выскочившие из канализации. Кеста откинулась на металлическую спинку скамейки с бумажным стаканчиком вина в одной руке и сэндвичем в другой и на мгновение ощутила удовлетворение. Стоял весьма приятный вечер – воздух над рекой почти не двигался и был достаточно теплым, поэтому они обе могли сидеть на улице без верхней одежды. Ей казалось, что она все еще ощущает запах Тима на вороте его свитера.

– Так мы об этом поговорим или как? – спросила Джесс.

– Поговорим о чем?

– Ты знаешь о чем. – Она произнесла эти слова одними губами. – О том, где ты пряталась последние пару месяцев. – Джесс поменяла позу и теперь сидела на скамейке лицом к Кесте, мягко вжав кулак в бледную щеку и опираясь локтем на спинку скамейки. Она самодовольно улыбалась. – Ты думала, я не догадаюсь? Тебя же, черт возьми, взяли, так?

Кесте казалось само собой разумеющимся, что она сможет сохранить проект «Рассвет» в тайне от Джесс, учитывая, насколько она уверилась в своих навыках профессиональной лгуньи: разве могло быть иначе, ведь ее не-мертвый муж был прикован наручниками к батарее. Надо было быть осмотрительнее.

– Ну так что? Взяли? Ты можешь мне довериться, я никому не скажу. Ты прошла?

Но могла ли она быть уверена, что Джесс никому не расскажет? Учитывая, что Кеста сама по себе была не из доверчивых, она понимала, что не вправе осуждать Джесс. Возможно, если бы она рассказала подруге правду о проекте «Рассвет», но взяла бы с нее обещание хранить тайну, это хоть на какое-то время удовлетворило бы ее любопытство. Она могла бы проявить к Кесте большее снисхождение, это заставило бы ее немного отступить, если бы она поняла, с чем столкнулась ее подруга. Она промолчала. Джесс завизжала:

– Я знала! Правда всегда написана у тебя на лице, – добавила она, поднимая стаканчик с вином. – Я знаю тебя так долго, что ты уже ничего не можешь от меня скрыть.

Кеста вновь ощутила укол вины. Синяк на руке заныл.

– Я серьезно, Джесс, нельзя никому рассказывать. Они взбесятся, если слухи об этом разойдутся.

– Ой, да пошли они. Я и не планировала ничего говорить. – Джесс расхохоталась. – Это так волнительно! Я безумно рада за тебя. Нет, я даже чувствую облегчение от того, что в твоей жизни появилось что-то важное. Что-то нужное. Это даст тебе цель.

Кеста не сдержала улыбку.

– И как идут дела? – полюбопытствовала Джесс.

– Довольно… довольно напряженно. Медленнее, чем я надеялась, но…

– Над чем конкретно ты работаешь? – спросила подруга, возясь с кисточкой на рукаве своей кофты: то поднимала ее, то отпускала, позволяя свободно парить в воздухе. – Ты уже оживила какие-нибудь трупы?

– В основном я исследую срезы тканей. Они думают, что это… слушай, Джесс, я не могу об этом говорить. Меня же уволят.

– Хорошо-хорошо, ты знаешь, где меня найти, если захочешь выговориться, хотя я не стану подписывать никаких соглашений о неразглашении или тому подобное дерьмо.

– Обещаю, я дам тебе знать, если мне удастся вернуть кого-нибудь к жизни.

Кеста отщипнула кусочек сэндвича. Джесс плеснула еще вина в их стаканчики.

– О, кстати, – вспомнила она, роясь в своей сумочке, – я достала тебе то, что ты просила. – Она выудила тонкий бумажный конверт и передала его Кесте, которая тут же сунула его в задний карман джинсов. Кеста почувствовала, как, когда она села, под ее весом коробочка сплюснулась. – Детка, я знаю, ты не можешь говорить о работе, но ты можешь поговорить со мной, если чувствуешь, как накатывает депрессия. Тебе плохо?

Кеста не думала, что она в депрессии. Давно отчаялась – да. Дико опустошена – это точно. Долго не может продержаться без алкоголя – несомненно, и еще много других ужасных состояний, начинающихся на Д, в придачу. Но она точно не была в депрессии. Антидепрессанты, которые по ее просьбе Джесс доставала у знакомого терапевта, не задававшего лишних вопросов, предназначались Тиму. Она решила добавить их в лекарственный микс и посмотреть, не изменится ли что-то, не станет ли его жизнь более… выносимой. Она не знала, насколько он осознает свое положение. Ей претила мысль, что вирус держал его в клетке собственного тела, терзало, что он может быть несчастен. Он не мог рассказать ей, как себя чувствует. Ей оставалось только гадать, представлять, и она, конечно, всегда представляла самое худшее.

Кеста заставила себя улыбнуться и сжала руку Джесс.

– Спасибо тебе. Я в порядке. Просто меры предосторожности.

– Не забывай, они имеют накопительный эффект, так что убедись, что пьешь их по расписанию, не бросай через неделю, договорились?

– В таком случае тебе стоит достать побольше.

Джесс вздохнула и закинула руку на спинку скамейки.

– Знаешь, что пошло бы тебе на пользу? Отпуск. Разве не здорово было бы уехать куда-нибудь? Вместе?

Кеста наблюдала за голубем, который нарезал неровные круги. Она бросила ему корочку от сэндвича. Голубь довольно заворковал, наклоняясь к еде. Пикник начинал портиться.

– Нет, – ответила она так тихо, что Джесс едва ее расслышала. – Вовсе нет. У меня нет никакого желания быть где-то еще.

– В обычных обстоятельствах я бы давно уже утащила тебя отсюда, – заявила Джесс, стряхивая крошки с ладоней. Она положила чистую руку на бедро Кесты. – Я бы увезла тебя в более солнечные края сразу после похорон. Переехала бы к тебе, собрала твои чемоданы и доставила бы в аэропорт, понравилось бы тебе это или нет. – Джесс выглядела отчаявшейся, даже немного угрюмой, будто эпидемия лишила ее возможности сопереживать утрате подруги, а это могло доставить ей огромное удовольствие.

– Ну, а я бы не хотела уезжать, – сухо отозвалась Кеста, – потому что это ничего бы не изменило.

– Но тебе стало бы лучше. Мне в отпуске всегда становится лучше.

– Так это ты, разве нет? – огрызнулась Кеста. – Джесс, нельзя просто оставить скорбь на долгосрочной стоянке в аэропорту Гатвик. Она следует за тобой повсюду.

– Я понимаю, но смена обстановки идет на пользу каждому.

– Только не мне. Мы не одинаковые!

Джесс выглядела уязвленной. Она скрестила ноги, отодвинувшись от Кесты, и лицо ее начало твердеть, будто мастика.

– Кеста, мы обе знаем, что ты склонна скатываться в жалость к себе, – проговорила она, – и что ты считаешь себя выше правил, действующих для всех остальных. Но это же очевидно: если у тебя есть нечто, чего ты ждешь с нетерпением, это очень помогает – ментально и эмоционально – справиться с потерей. Особенно если ты в депрессии.

Кеста и правда кое-чего ждала. Ждала, пока Тиму станет лучше. И хотя она пыталась не искушать судьбу и не позволять мыслям забегать вперед, именно надежда на его выздоровление, какой бы слабой она ни была, помогала ей жить дальше. Она хотела излечить его. Хотела, чтобы их жизнь стала прежней. И если для этого потребуется еще месяц, год, да хоть бы и целая вечность – что ж, она подождет. Кеста цеплялась за невинную надежду на удачное стечение обстоятельств. Она верила в удачу, потому что она уже улыбалась Кесте в ту ночь, когда она встретила Тима. Он возник перед ней, чтобы переменить вектор ее жизни, и все началось будто с чистого листа. Кеста по-настоящему не верила ни в какого бога, зато она верила в Тима. Тим выдержит.

Она не хотела ссориться с Джесс. Та всегда такой была: человек-праздник, человек-отпуск, а в том прозаическом, что бывало между, она не шибко разбиралась. Джесс могла быть невероятно веселой. Но когда тебе не до веселья, кем она для тебя становилась? Кем-то ненужным. Кеста вспомнила одну мудрую вещь, сказанную Тимом. Она не могла припомнить, почему он ей это сказал. Вероятно, пытался убедить ее быть более терпимой к жизнерадостности Джесс.

«Когда затихает музыка, Джесс продолжает в одиночестве танцевать посреди клуба. А мы с тобой вместе уезжаем домой и разгружаем посудомойку».

– Прости, – произнесла Кеста, смягчившись. – Ты, наверное, права. Просто сейчас я не могу представить ничего хуже. Не могу вообразить, как еду куда-то без него. Но я прекрасно осознаю, что это нечестно по отношению к тебе.

– Я веду себя эгоистично, да? – спросила Джесс. – Прости. Может, когда все это закончится, ты подумаешь над моим предложением?

– Да, тогда может быть, – кивнула Кеста, разливая по бокалам остатки «Мальбека», чтобы приободрить Джесс. Она не виновата в том, что их приоритеты так различались; что ее подруга хотела отмечать окончание эпидемии, лежа на шезлонге и попивая «Сангрию» в каком-нибудь милом и безопасном местечке, где местные не представляются, широко раззявив рот и помахивая выпавшими кишками.

– Как там дела у Дадли? – наигранно поинтересовалась Джесс. Ее лицо скривилось, когда она произнесла его имя, будто ей пришлось его отрыгнуть.

– Вообще-то прекрасно, – призналась Кеста. – Очень поддерживает меня. У него более высокий уровень допуска, что раздражает, но…

– О, это, должно быть, выводит тебя из себя!

– Это правда бесит. И в последнее время он выглядит совсем растерянным. С другой стороны, он очень помогает мне, и, хотя я недостаточно квалифицирована для той работы, которой занимается он, он пытается…

Почувствовав вибрацию, Кеста сунула руку в карман за телефоном. Пришло уведомление с монитора в комнате Тима. Датчик движения что-то зафиксировал.

– Честно, не думаю, что я когда-нибудь встречала такого невыносимого душнилу, как Дадли, – сказала Джесс. – Понятия не имею, как ты его выносишь.

Кеста поднесла телефон поближе к лицу и прищурилась, глядя на приложение веб-камеры. Она открыла его и подождала, пока запустится прямая трансляция.

– Ты помнишь то Рождество, ту ужасную вечеринку, на которую ты меня затащила и на которой он танцевал в своем стремном джемпере?

Картинка была четкой. Суровая реальность Тима в черно-белых тонах.

– На груди было написано: «Самообслуживание». А потом, из-за того, что на тебе была мишура и он решил тебя передразнить…

Свободной рукой Тим дергал наручники. Кровать ходила ходуном от его усилий. Он был сосредоточен и насторожен, охвачен лихорадочной одержимостью. Он пытался освободиться.

– …и я тогда говорю той женщине, с которой ты раньше работала… Как там ее…?

– Джесс, мне надо идти.

– Клэр! Точно. Она была великолепна. Мне понравилась Клэр.

Кеста вскочила на ноги.

– Прости, Джесс, мне пора. – Она вымученно улыбнулась, притворяясь, будто лишь слегка раздосадована, а не на грани паники. – Мне только что написал Альберт. В квартире лопнула труба, и ему надо туда попасть.

– Но…

– Мне нужно домой, чтобы впустить его.

– Разве у него нет ключа?

– Там вода хлещет. Прости, что поела и сразу сматываюсь. Было очень приятно тебя увидеть.

– Могу я… то есть, конечно, я не смогу помочь, я не умею устранять протечки или чинить сантехнику, но…

– Мне пора бежать, прости… – Кеста не закончила, потому что уже сорвалась с места.

– …но я могу разобраться с разгневанным портье. Можно я пойду с тобой? – крикнула Джесс ей вслед, но Кеста уже исчезла.

Она пронеслась под аркой Тауэрского моста и по тротуару над шлюзом, сдерживающим Темзу. Она пробежала по крошащейся брусчатке, чувствуя жар в коленях и бедрах, пролетела мимо кладбища с древними надгробиями, торчавшими, подобно кривым зубам, ощутила, как выбравшиеся из них призраки бродят по ее собственной могиле – месту, где укусили Тима, – и бросилась вниз по дороге, не менявшейся целый век, мимо складов с толстыми кирпичными стенами, стойких и незыблемых, полных пыли и воспоминаний о тех днях, когда город был жив, к серебряным воротам набережной и, наконец, к дому.

Когда она пробегала мимо поста консьержа, незнакомый голос окликнул ее:

– Мисс, эй, вы же из девятой квартиры? У вас там наверху что-то страшно гремит…

Сердце Кесты колотилось в унисон с грохотом в квартире. Она взлетела по лестнице, уродливый синяк на руке неистово пульсировал. Вся взмокшая, одновременно разгоряченная и похолодевшая, она с трудом нащупала ключи, пытаясь проморгаться от жгучей боли в глазах из-за попавшей в них туши. Когда она неслась по общему коридору, ее шаги заглушал ковер, но по нему разносился грохот, скрежет чего-то огромного и тяжелого, что толкали и таскали туда-сюда – словно большой рояль пытались протолкнуть через дверной проем, словно холодильник снова и снова заваливался на деревянный пол. Ее руки дрожали, когда она открывала входную дверь, и, как только ей это удалось, звуки борьбы стали громче. Тим кричал, его бессловесная речь была полна ярости и возмущения. Он чем-то стучал по кровати, кровать билась об пол, пол во всей квартире дрожал, а вся квартира тряслась так же сильно, как и сама Кеста.

Она стремительно отомкнула все засовы, и от происходящего в комнате, казалось, дверь втянуло внутрь словно пылесосом. Затем она увидела его: он сидел на корточках, его тело изогнулось над прикованной рукой, он весь был покрыт кровью – пытался вырваться из своих оков. Он поднял на нее свои глаза цвета янтаря, и она увидела, что его лицо тоже в крови. Он пытался отгрызть собственную руку, чтобы освободиться. Завидев Кесту, он издал пронзительный крик, визгливый и злобный, – то был голос самого вируса.

Кеста застыла на пороге с широко открытым ртом, неспособная сдвинуться с места, заговорить или хотя бы подумать. Тим яростно подпрыгивал, резко взвывая и отчаянно крича. И в его желтых глазах читалось обвинение.

Кеста бросилась к прикроватному столику, рухнула на пол и перекатилась, когда Тим замахнулся на нее сжатой в кулак когтистой рукой. Она смотрела на него снизу вверх: он брызгал слюной и сверкал глазами, дергаясь из стороны в сторону. Казалось, кровать вот-вот развалится. Она оперлась о столик, чтобы немного приподняться, выдвинула средний ящик, где у самой стенки хранила пузырек с фенобарбиталом. Она не думала, что придется им воспользоваться. Препарат был слишком сильный. Но Тим размахивал рукой в воздухе, стараясь дотянуться до нее, визжа, будто подстреленный кабан. Она нащупала на стеклянной поверхности упаковку стерильных шприцов, одним движением вскрыла ее, зажала шприц зубами и тяжело поднялась на ноги. Повсюду на полу была кровь, и она размазала ее подошвами своих кроссовок, паникуя и оскальзываясь на ней, пока пыталась проколоть иглой пробку пузырька. Она постучала по шприцу, выпустила капельку препарата и приготовилась к борьбе. Тим сидел на корточках, готовый ринуться на нее, и от усилий пена стекала из уголков его открытого рта и по свисающему розовому языку. Она медленно сделала шаг в его сторону по залитому кровью полу, правой рукой парируя обрушившиеся на нее резкие и размашистые удары.

– Мне жаль, Тим, но это для твоего же блага, – выдавила она, перекладывая шприц в левую руку, чтобы освободить правую для самозащиты. Бам – она отбила его вытянутую руку – бам, бам – оттолкнула окровавленные ладони своего мужа. Он тянулся к ней, размахивая когтями, как дикий кот, и распутно цокая языком. Она немного отступила, выжидая.

Затем всем телом подалась вперед и ударила его прямо по переносице. Он отшатнулся, в замешательстве вскинув свободную ладонь к лицу. И тогда она ударила снова, но на этот раз фенобарбиталом, вонзив шприц в его закованную руку, нажав на поршень и вырвав иглу из его кожи до того, как он успел осознать, что происходит.

Кеста следила за ним, тяжело дыша, ее руки были покрыты его кровью, а теперь еще и лицо, поскольку она откинула челку, чтобы стереть выступивший на лбу пот. Тим застыл на месте, плотно обхватив себя руками и ощупывая нос. Его ярость отступала по мере того, как тело начинало расслабляться. Руки и ноги обмякли, голова откинулась на подушку, и, прежде чем он провалился в забытье, в его взгляде последний раз мелькнула горечь поражения.

Седативные больше не работали. Должно быть, слишком долго она оставляла его часами чахнуть на одной-единственной дозе, пока была на работе, в то время как он вырабатывал все бо́льшую толерантность к лекарству.

– Это не твоя вина, дорогой, это я виновата! – воскликнула она. И она действительно так считала. Она не должна была оставлять его и уходить встречаться с Джесс.

Ей придется раздобыть где-нибудь другой препарат. Возможно, по пути с работы получится пробраться ночью в больницу, используя свой старый пропуск, и посмотреть, что удастся стащить? Очередной чертов повод для беспокойства, очередное испытание, которое нужно преодолеть. Она согнулась пополам, уперевшись руками в бедра; ее легкие горели огнем. Она пыталась втянуть воздух и сдержать слезы, замаскировать их тяжелыми вздохами. Кеста верила, что слезы, как и разговоры, ей не помогают. Это было всего лишь временное облегчение, эмоциональная реакция на ситуацию, которая требовала практического решения.

«Я не имею права плакать перед Тимом. Не имею права плакать!»

И все же рыдания грозили вот-вот захлестнуть ее, комом вставая в горле, а слезы застилали глаза так, что она ничего не видела. Тогда она стиснула зубы и низко опустила голову, чтобы Тим не видел ее лица.

Пиликнул домофон, и Кеста резко выпрямилась. Консьерж внизу, какой-то новый парень, который лишь изредка работал по выходным, требовал объяснений: что это был за шум?

– Сушилка, – выдала спонтанную ложь Кеста, – выскочила из креплений и принялась скакать по кухне.

– Словно в нее вселился дух? – спросил паренек.

– Да, что-то в этом роде, – ответила она и повесила трубку.