Мужчина поступил в отделение неотложной помощи в Хаммерсмите утром, около девяти. По словам дежурного врача, он был совершенно вымотан и едва держался на ногах. Его била лихорадка, у него болела голова. Кашлял он кровью. Он стыдился своего ужасного самочувствия. Не хотел никому доставлять неприятностей.

Поэтому он несколько часов ждал в приемном отделении, усевшись у самого входа в больницу, стараясь кашлять как можно тише и не создавать неудобства для персонала. А они позволили ему просто ждать, потому что были слишком заняты. Только когда он потерял сознание, как актер на сцене, – грохнулся с кресла на пол, руки и ноги его неестественно выгнулись, потряхиваясь словно от электрических разрядов, глаза закатились, – только тогда о его существовании вспомнили.

Медсестра присела на пол рядом с мужчиной и измерила ему давление. Оно оказалось ужасающе низким: пятьдесят на сорок, а кожа – ледяной на ощупь. Она проверила его глаза и обнаружила, что они никак не реагируют на свет: зрачки даже не дрогнули, сжавшись в тусклые точки.

– У него глаза странного цвета, – заметил джентльмен, рука которого покоилась в самодельной повязке.

– Холестерин, наверное, – пожала плечами женщина, сидевшая подле него. – У моего дядюшки Нормана такое было.

– Прошу прощения, сестра, но он так жутко и много кашлял. Могу поклясться: я видела, как он выплюнул кусочек легкого.

– Надо поднять его с пола, дорогуша, и налить крепкого чая.

Медсестра вежливо улыбнулась пациентам, выдвигавшим свои гипотезы. «Вероятно, он просто упал в обморок от вида собственной крови», – решила она, но еще ее беспокоило, что у него могло развиться заражение крови.

– Я переживаю, что может начаться сепсис! – крикнула она своей коллеге, которая тут же убежала на полной скорости и вскоре вернулась с каталкой. Вместе они осторожно подняли мужчину с пола, уложили на каталку и отвезли в свободный бокс. Там они задернули бледно-зеленую занавеску и вызвали дежурного врача.

– Температура тридцать девять и четыре, но при этом он ледяной на ощупь. Давление все еще всего шестьдесят пять на сорок, и он кашляет кровью, – сообщила первая медсестра, стряхивая со лба пот.

– А что скажете насчет его челюсти? – спросил ее доктор Дэниелс, даже не взглянув на пациента. Лицо мужчины вытянулось: нижние зубы обнажились в ухмылке, как у висельника, а с левой стороны рот выглядел так, будто соскальзывал с подбородка вместе с прилегающей кожей. – Он упал на лицо, когда потерял сознание?

– Я видела только, как он сидел. А как упал, не знаю.

– Возможно, вывих, но сначала надо исключить инсульт. А это вполне может быть инсульт.

– Но как же кровь, доктор Дэниелс?

– Тогда эмболия.

Но ничто не объясняло, почему его кожа стала такой бледной и холодной. Доктор Дэниелс никогда не видел ничего подобного. Пациент выглядел так, будто неделю пролежал в морозильной камере морга: весь синюшный и с какими-то буграми под кожей. Это был не инсульт. Затем мужчина начал истекать кровью. Сначала вытекло немного: он будто плакал. Пожелтевшие белки́ налились розовым, напоминая бланманже, и кровь струйками потекла по щекам, расцветая на подушке идеальными кругами.

– Он плачет кровью! – воскликнула первая медсестра. – Святый боже!

– Закрывайте отделение! Это Эбола! – едва ли не с гордостью прокричал доктор Дэниелс.

Тело больного оказалось в эпицентре сильнейшего шторма, стремительно пронесшегося по больнице. Пациентов эвакуировали. Приемное отделение закрыли. По всем больницам Лондона разослали подобное сигнальной ракете предупреждение: требовалось проявлять бдительность по отношению к любому пациенту, у которого обнаруживались симптомы лихорадки Эбола. Больного поместили в герметичный пластиковый саркофаг – ничто не могло в него проникнуть (если не считать ощупывающих его рук врачей в защитных костюмах) и ничто не могло выбраться наружу. В его вены вкачивали антитела, растворы и электролиты – противовирусные, противогрибковые, всю возможную противодрянь, к которой у доктора Дэниелса и его коллег имелся доступ, пока они ожидали прибытия команды специалистов.

Первая медсестра обыскала карманы пациента и нашла дорожные чеки и паспорт. Мужчину звали Пол Мози, и он прибыл из Бельгии. Доктор Дэниелс пролистал паспорт, изучая штампы. Австралия, Китай, США и, наконец, последний пункт перед прибытием в Лондон – Мадагаскар.

Доктора Дэниелса озарило: у его пациента могла быть и Эбола, и бубонная чума. Нельзя было исключать и наличие зоонозной бактерии[15] у человека, путешествовавшего столь много, особенно через Индийский океан. Доктор назначил дополнительные анализы, и крови у мужчины взяли столько, сколько лаборатория вообще могла обработать за раз. В полдень прибыла команда по биологической безопасности из Портон-Дауна. В посольства Бельгии и Мадагаскара были отправлены отчаянные сообщения. Кто такой этот Пол Мози? Когда он прибыл в Лондон и, что еще важнее, зачем он оказался здесь? Один из чиновников связался с Министерством внутренних дел, оттуда позвонили в миграционную службу и передали строгие инструкции. Всех пассажиров, прибывших из стран, омываемых Индийским океаном, и показывающих симптомы заболевания, необходимо незамедлительно поместить в карантин. А еще лучше – отправить обратно.

Все сплотились, движимые благородством и общей целью. Доктора, медсестры, стажеры, ученые – всеми ими двигала простая человеческая потребность не дать умереть совершенно незнакомому человеку. Где была жизнь, там была надежда. Только вот надежда, за которую можно было цепляться, таяла, поскольку жизни в мужчине оставалось все меньше и меньше.

В районе четырех часов утра над искалеченным телом Пола Мози был поднят белый флаг, знаменующий капитуляцию. Тишину разрезал беспрерывный писк монитора. Пятнадцать минут врачи и медсестры в панике метались по импровизированной палате, со все нарастающим отчаянием надавливая на грудную клетку пациента. Ребра были сломаны. Регистратор плакал. Затем на комнату опустилась тишина, приглушив слезы и всеобщее разочарование. Понемногу началась торжественная церемония отключения: персонал больницы бережно снимал провода и извлекал трубки, пытаясь вернуть пациенту, которого они подвели, хоть каплю достоинства. И хотя смерть временами бывает неизбежна, для тех, кто обучался искусству отодвигать ее на неопределенный срок, потерять пациента значило проиграть битву.

Через тридцать часов после начала смены побежденный доктор Дэниелс обнаружил, что записывает время смерти своего пациента. Тело требовалось переместить с особой осторожностью, и он вознамерился сделать это сам: сопроводить своего подопечного в долгой прогулке до морга. Так было бы правильно. Доктор Дэниелс вызвал больничного носильщика, и вместе они покатили тело покойного Пола Мози вниз, в подвал, в то время как над ними занимался рассвет.

Юный носильщик стал единственным свидетелем того, что произошло далее. Он впервые в жизни вышел в ночную смену и страшно хотел спать. Поэтому, когда белая простыня дрогнула под слепящим светом люминесцентных ламп, он просто протер глаза. «Должно быть, воображение разыгралось, – решил он. – Я же с ног валюсь от усталости».

Лифт звякнул. Они уже оказались в чреве больницы, в паре шагов от морга. На этом этаже его всегда бросало в дрожь. Когда они начали выкатывать тележку из лифта, простыня снова шелохнулась, и молодой носильщик подумал: «Надо проверить зрение».

Рука была черной и сморщенной, кожа будто прилипла к костям. Она выскользнула из-под простыни, словно кобра, вцепилась в запястье доктора Дэниелса, используя его как рычаг, чтобы подтянуться, и вот Пол Мози поднялся весь целиком, все еще накрытый белоснежной тканью.

Носильщик не закричал. Он выпустил каталку и наблюдал, как та уплывает от него по коридору. Казалось, она удаляется все дальше и дальше, но это он отступал, пятясь к лифтам с абсолютной пустотой в голове, и сердце его стучало, как отбойный молоток. Когда он добрался до дверей лифта, а вспотевшие ладони судорожно принялись жать на кнопку вызова, крики пожираемого заживо доктора Дэниелса громовым раскатом прокатились по коридору. Носильщик не мог отвести глаз от этого зрелища.

Мози держал Дэниелса за горло, и голова доктора запрокинулась, поскольку шея была сломана; брызги крови взлетали до потолка. Оба мужчины были залиты кровью, а Мози прижал доктора к стене и наслаждался пиршеством. Закончив, он почти с любопытством проследил, как тело доктора Дэниелса сползло вниз, оставляя на стене кровавый след.

Лифт снова звякнул, и Мози повернул голову к носильщику.

* * *

– В общем, я даже не знаю, что это такое, – сообщила она Тиму, зашнуровывая свои армейские ботинки, зажав в зубах тост. – Подержишь? – Она откусила кусочек и передала тост мужу, чтобы закончить одеваться.

– Н-н-н-ф-ф, – промычал Тим и нахмурился, переворачивая его, чтобы разглядеть с обеих сторон.

– Своего рода включения, думаю. Они чем-то напоминают красную фасоль, или желейные бобы, или… ну, еще какие-то бобовые, чтоб их. Я спросила Кук, и она сказала, что они присутствуют и на всех ее срезах, – продолжила она, забрала тост, откусила еще раз и прожевала, наблюдая за Тимом, который наблюдал за ней. – Молодец, что не уронил его, дорогой.

Она давала Тиму подержать разные вещи – те, которые он не мог разбить: книги, рулон туалетной бумаги, даже пульт от телевизора, – чтобы посмотреть, не вызовут ли они у него какую-то реакцию, кроме хмурого взгляда, и сможет ли он их удержать. Он мог, и это был хороший знак, по крайней мере, по мнению Кесты.

– Я обращаюсь с тобой, как с лабрадором, да? – Она улыбнулась, надеясь, что он поймет ее шутку.

– Н-н-н-ф-ф, – отозвался Тим, потянувшись к ней свободной рукой и пытаясь нащупать в воздухе тост. Судя по всему, он был разочарован, что тот оказался вне зоны его доступа.

– Вот, держи, – произнесла она, вкладывая ему тост в руку между большим и указательным пальцем и мягко сводя их. – Милый, боюсь, мне надо бежать. Знаю, я уже несколько недель говорю тебе, что мы будем проводить вскрытие нулевого пациента, но Лундин поклялся своей матерью, что оно состоится сегодня.

Тим не слушал, поскольку для него, похоже, в этом надкушенном кусочке тоста скрывались тайны целой Вселенной.

– В общем, они отстают сильнее, чем я могла себе представить, а я уже по горло сыта ежедневным изучением фрагментов мозгов, почек и слизистых кишечника. Я правда надеюсь, что сегодня мы проведем вскрытие, потому что в противном случае мне придется бороться с этим вирусом в одиночку. А теперь замри! – выпалила Кеста, снова надеясь его рассмешить. Прежде он всегда смеялся даже над самыми несмешными ее шутками, потому что именно так ты ведешь себя с человеком, которого любишь сильнее жизни. Ты хохочешь даже над плохими анекдотами, и плевать, сколько раз ты слышал, как он путает концовку.

Тим безропотно уставился на нее в ответ, а затем уронил тост на пол.

* * *

Они столпились в морге проекта «Рассвет». За прошлую неделю это уже стало традицией: Лундин держал их в узде, заставляя ждать его, обычно там, где царил вечный холод. Кеста была убеждена, что делал он это нарочно, чтобы продемонстрировать свою власть. Этим утром Кеста, Дадли, Кук и сотрудница морга, которую Кеста не узнала, но с которой, судя по всему, был знаком Дадли, дрожали у ряда из двадцати вмурованных в стену обледенелых камер в надежде, что их начальник, черт побери, немного поторопится. Увидев знакомое лицо – Дадли – после многих недель изучения биоматериалов в одиночестве, Кеста испытала легкую ностальгию по патолаборатории в их родной больнице. Она попыталась перекинуться с ним парой слов, но его хроническая неспособность выдерживать чужой взгляд явно усугубилась.

– Ты в порядке? – шепотом поинтересовалась она из-под своей маски.

– Я не могу с тобой здесь разговаривать, – уклончиво ответил он. Когда через мгновение в комнату наконец влетел, опоздав на десять минут, Лундин, Кеста почувствовала, как температура в комнате еще немного упала.

Тело Пола Мози держали в глубокой заморозке вот уже шесть месяцев. От него осталось лишь закристаллизованное лоскутное одеяло из плоти и швов – иссохшее и дряблое, темно-красное, ярко-зеленое, черное свернувшееся нечто, напоминающее замерзшую лаву. Процедура заморозки обычно применялась к неопознанным трупам и помогала сохранять их бесконечно долго, до тех пор, пока кто-нибудь не вспомнит их настоящее имя, а не то, что указано на бумажном ярлычке, прикрепленном к пальцу ноги. Бо́льшая часть тел хранится в морге только до вскрытия, и избежать определенной степени разложения обычно не выходит, поскольку условия в камере примерно такие же, как в отсеке для овощей в холодильнике. Некоторое разложение никак не мешало патологоанатому изучать причины смерти. Тела обычно не задерживались. Пол Мози был исключением – даже в замороженном виде он был крайне важен для них, и плевать, сколь сильно пострадало его тело. Они были вынуждены время от времени к нему возвращаться, словно некрофилы, которые никак не могут оставить мертвецов в покое и продолжают выкапывать их ради еще одного последнего омерзительного объятия.

Сотрудница морга потянула задвижку на одной из дверей и сдвинула ее в сторону. Затем вытащила стальную каталку в помещение. Подобно выдающемуся шеф-повару, презентующему блюдо, она откинула снежно-белую простыню, уважительно прикрывавшую тело Мози. Все пятеро уставились на то, что осталось от нулевого пациента.

Головы, разумеется, не было, как и левой руки. Кеста пробежала глазами записи, которые держала перед собой на планшете. У Лундина был при себе айпад, который он грубо опер на то, что осталось от бедра Мози. Кусок грудной клетки также отсутствовал: там, куда кто-то ударил огнетушителем. Остальная часть торса выпячивалась наружу, потому что во время первого вскрытия грудная клетка оказалась приподнята и ее недостаточно хорошо прижали обратно, когда пришло время зашивать тело. Люди всегда забывают, как упряма бывает кость.

– Я сбилась со счета, на скольких вскрытиях мне приходилось садиться верхом на тело, чтобы помочь патологоанатому зашить его, – произнесла Кук, будто прочитав мысли Кесты.

– Пересмотр результатов вскрытия Пола Мози, нулевого пациента зомби-эпидемии, третий цикл сбора образцов, присутствующие патологоанатомы… – забормотал в камеру Лундин, на которую снимал себя и всех присутствующих.

Дадли пытался не попасть в кадр. Кук ткнула в тело пальцем в перчатке, проверяя, насколько кожа сопротивляется, и за акриловым щитком ее голубые глаза засияли триумфом.

– Люмбальная пункция, повторный забор образцов кожи. Органы изъяты при предыдущем вскрытии. Генетические тесты. Возможность проведения мутационного анализа по парафинированным образцам сердечной ткани…

Они планировали соскрести еще немного плоти господина Мози, сохранить ее и детально изучить позже. Все ранее взятые образцы были буквально засмотрены до дыр, так что им требовалось больше костных и кожных тканей для работы.

– Какова официальная причина смерти? – спросил Дадли без особой на то нужды. Этим утром он явно нервничал. Лундин выразительно махнул маленькими ручками в сторону места, где должны была быть голова Мози.

– Ну, обычно отсутствие этой части тела несовместимо с жизнью, – фыркнул он. – Но официальной причиной, Кэринг, считается огнестрельное ранение в голову, – ответил Лундин, отвернувшись от микрофона. – Тогда была утеряна большая ее часть, но нам удалось подготовить парафинированные образцы мозга при первой аутопсии.

– Чтобы наступила смерть, ствол мозга должен быть полностью перерезан, – пробормотал Дадли, заглядывая через плечо Лундина в его айпад.

– Чем он занимался? – задала вопрос Кеста. Краем глаза она заметила, как Лундин ставит запись на паузу и прижимает планшет к груди, будто защищая устройство от ее надоедливых вопросов.

– Какое это имеет отношение к делу? – вздохнул он.

– Я хочу знать, кем он был, – пояснила она, – его биографию. У нас же есть его история болезни?

Лундин снова вздохнул и начал прокручивать экран в поисках нужной информации, пыхтя, пока наконец…

– Актуарий, – объявил он, не глядя на них. – Кто это? Кто-то вроде бухгалтера, что ли?

– Самый скучный тип бухгалтера, – кивнула Кук.

– Ну вот, Шелли, он был одним из этих. Скучных бухгалтеров. Довольна?

– И он жил в Бельгии?

– Верно.

– И он много путешествовал. В последний год то есть.

– Да, полагаю, что так.

– В том числе на Мадагаскар?

– Да. В том числе на Мадагаскар, – фыркнул Лундин.

– Просто дело в том, что в первые дни вспышки я делала собственные записи, – продолжила Кеста, стараясь говорить как можно более спокойно и рассудительно, – и мне пришла в голову мысль, что, судя по симптомам, заболевание может быть связано с каким-нибудь паразитом. Вроде шистосомоза.

– Шистосомоза? – как попугай повторил Лундин.

– Его вызывает пресноводный червь, которого можно подцепить, купаясь в сомнительных водоемах. Проникает под кожу, – нетерпеливо пояснила Кук. – Улавливаешь?

– В любом случае шистосомоз широко распространен во многих странах, включая Мадагаскар. Где, разумеется, наблюдается и высокая заболеваемость желтой лихорадкой.

– Так вы думаете, надо проверить, нет ли мы у мистера Мози этих паразитов? – уточнил Дадли.

– Из-за всего этого я решила побольше почитать о Мадагаскаре. Вы знали, что это место сильно отличается от всех прочих мест на Земле? Тамошнее биоразнообразие невероятно. Для сравнения, восемьдесят процентов местных растений уникальны. Люди постоянно вмешивались в работу экосистемы и разрушали ее – подсечно-огневым земледелием, подселением инвазивных видов… Мой муж… – Тим всегда воодушевлял ее, убеждая доверять собственным инстинктам, но она испытала неловкость, так небрежно упомянув его во время вскрытия. – Прошу прощения, я пытаюсь сказать, что нам важно убедиться, что вирус не прибыл с Мадагаскара, потому что биологическое разнообразие острова совершенно уникально.

Лундин поскреб лоб.

– Шелли, на Мадагаскаре не был зарегистрирован ни один случай заражения зомби-вирусом.

– Да, я знаю. Но дело в том, что мы не в курсе, как Мози подцепил этот вирус и где. Предполагается, что он заразился здесь, в Великобритании. Но эта гипотеза основана только на продолжительности инкубационного периода. Мы знаем, что он провел в больнице несколько часов, прежде чем умер и обратился в зомби. Нам надо это учитывать. Наиболее вероятный сценарий таков, что по каким-то неизвестным нам причинам Мози стал своего рода человеком-блендером для болезни. И, учитывая изобилие редких видов и его частые поездки в те места… Он же настоящая чашка Петри для зооантропонозных[16] вирусов, которые еще не перекинулись на человеческую популяцию. На остров отправляли команду специалистов для исследования?

– Разумеется, нет! – отрезал Лундин. – Вы хоть представляете дипломатический кошмар, который разразится, если правительство Великобритании обвинит мадагаскарцев в самой разрушительной эпидемии со времен Черной смерти? Еще и без всяких доказательств?

– Разве не это мы здесь с вами ищем, Лундин, – доказательства? – возразила она, понижая голос. – Нам известны случаи каких-либо вирусных вспышек на Мадагаскаре за несколько недель до того, как Пол Мози сел на самолет и прилетел в Хитроу? Желтая лихорадка, лихорадка Денге, хоть что-нибудь?

Лундин сделал долгую паузу, и этого времени хватило, чтобы вмешался Дадли.

– Да, вообще-то известны, Кеста. – Он бросил взгляд на Лундина. – То есть Шелли. Но картина не складывается.

– О чем ты?

– Было зафиксировано несколько случаев заболевания желтой лихорадкой в деревнях вокруг Туамасины. По-видимому, это важный порт. Заразилось пятьдесят человек. Все выздоровели. Это было за три недели до того, как Мози прилетел в Лондон.

Кеста перебрала в уме симптомы желтой лихорадки – флавивируса, передаваемого комарами. Лихорадка, озноб, тошнота, головная боль, боль в мышцах. В тяжелых случаях – нарушение функции печени и почек и обильное кровотечение. А еще кожа и глаза пациента могли пожелтеть из-за развития желтухи.

– То есть мы считаем, что инкубационный период был слишком длинным, а значит, Мози не мог заразиться желтой лихорадкой во время поездки? А что показало первое вскрытие? Не перенес ли он желтую лихорадку? Может быть, он выздоровел после нее? – Она ждала ответ.

Кук уперла руки в бока.

– Скажи мне, что вы это проверили, – обратилась она к Лундину, озвучивая свой разгромный вопрос тоном разочарованной бабушки. Лундин переступил с ноги на ногу, притворяясь, что читает что-то на своем айпаде.

– Это не желтая лихорадка, – с вызовом объявил он.

– Потому что вы это проверили и исключили ее, верно? – потребовала ответа Кук.

– Нет, потому что это не желтая лихорадка, – сухо повторил он. – Еще месяц назад мы ничего не знали о вспышке на Мадагаскаре, и к тому времени это уже не казалось таким важным. Люди все равно больше не умирают от желтой лихорадки. И уж точно из-за нее они не откусывают друг от друга огромные куски, чтобы распространить вирус. И, как сказал Кэринг, даты не сходятся. Мози не мог заразиться во время поездки.

– Вообще-то до пятидесяти процентов зараженных пациентов по-прежнему умирают от желтой лихорадки, – возразила Кеста. – Что, если этот пациент вдобавок к лихорадке подцепил и другие вирусы? Что, если они смешались в его организме и создали гибрид, новый вирус?

– Где печень? – резко спросил Дадли. – Шелли, вы с Кук должны сделать биопсию печени Мози. Нам необходимо установить, протекала ли в ней какая-либо иммунная реакция, характерная для желтой лихорадки.

– Заодно исключим все прочие геморрагические лихорадки, – предложила Кук. – Эболу. Лассу. Марбург. Хунин.

– Их все уже исключили, – вмешался Лундин.

– Уверена, мистер Мози не будет против, если мы проявим определенную дотошность. Не будете же, Пол? – произнесла Кеста, стоя у края холодной стальной каталки там, где должна была находиться голова Мози.

– Вы только зря потратите время, – бросил Лундин, – но, разумеется, прошу вас.

– И еще я подумала: нельзя ли пересмотреть мой уровень допуска? – спросила она.

– Ваш уровень допуска?

– Да, – кивнула Кеста, бросая взгляд в сторону Дадли в поисках поддержки. Но на Дадли, казалось внезапно напала избирательная немота. – Дело вот в чем: я рассчитывала, что буду работать с доктором Кэрингом, и у меня есть опыт в вирусологии. Я просто хочу убедиться, что делаю все, что в моих силах…

– Боюсь, Шелли, вы застряли на третьем уровне допуска. Отсев и сортировка. Только патологоанатомы и вирусологи с большим опытом имеют допуск четвертого уровня.

– Но это значит, что я не смогу…

– Это значит, что вы проведете экспертизу печени, как вас и попросили.

Лундин оставил их, чтобы – как он очаровательно выразился, обращаясь к ним троим, – «встретиться с более важными людьми». Кеста, Дадли и Кук вернулись в главную лабораторию, получив печень Пола Мози из морозильной камеры. Около половины органа отсутствовало, и Кеста видела гладкие участки там, где те, кто проводил биопсию до них, сделали ровные и чистые срезы, подготовив орган к взятию новых образцов.

– Теперь на ужин точно не захочется печени в беконе, скажи? – рассмеялась Кук, помогая Кесте подготовить этаноловую ванночку, в то время как Дадли вился вокруг них, словно навязчивый запах реактивов. – В чем дело, доктор Кэринг?

– Я просто хотел предупредить вас кое о чем касательно Лундина, – начал он. – Он находится под колоссальным давлением. – Дадли глянул через плечо на прочих служащих, усердно трудившихся за их спинами. – И, если я правильно понял, существуют некоторые… скажем, трудности с финансированием.

– Какие такие «трудности»?

– Это место тайно обустроили много лет назад. Его содержание обходится в целое состояние, а у нас очень строгие дедлайны, – прошептал Дадли. – Если мы в самое ближайшее время не сделаем какой-нибудь прорыв, нам пригрозили урезать бюджет и открыть тендер на исследования для частных британских лабораторий.

– Но мы и есть частная британская лаборатория, – удивилась Кеста.

– Они будут счастливы передать проект «Рассвет» любому, кто сможет выдать лекарство быстро и задешево. На кону имидж. И им кажется, что риск утечки информации за рубеж…

– Но это же не соревнование.

– Вообще-то соревнование, – вмешалась Кук. – Настоящая золотая жила для тех, кто первым вычленит вирус и найдет лекарство или разработает вакцину. Медицинские исследования все равно что Дикий Запад. Информация равна деньгам. И власти. Допустим, проект «Рассвет» первым найдет лекарство. Тогда можно будет установить цены на массовое производство и продажу, если вирус неожиданно появится где-то еще.

– И все, что нам остается, – продолжать делать то, что мы делаем, – заключил Дадли, – и надеяться на лучшее. – Он поплелся к выходу в самом дальнем конце лаборатории.

– Погоди-ка, – окликнула его Кеста и схватила за руку. – Ты что-то недоговариваешь?

И снова он не смог выдержать ее взгляд, но она распознала в его ссутуленной позе физическую тяжесть, которая возникает, когда человек носит на душе некий груз. Скрывает какую-то тайну.

– Дадли, расскажи мне.

– Дело в том, Кеста, что я правда не могу, – ответил он, через плечо посмотрев на Кук. – Есть вещи, над которыми мы работаем и о которых я не имею права тебе рассказывать. Давай закроем тему.

Кеста позвала его, перекрывая оглушительное жужжание машин, но Дадли либо не услышал, либо притворился, что не услышал, и медленно вышел из лаборатории.