За все те годы, что они были вместе, Тим приходил в лабораторию больницы всего несколько раз, чтобы встретить ее после работы. Обычно он ждал снаружи, на слишком маленькой служебной парковке или прямо на дороге, у входа в приемное отделение. Он ненавидел химические запахи и не выносил вида любых пациентов: что боролись за жизнь, что таскали за собой капельницы из палаты в палату, что украдкой покуривали и что медленно угасали. Он говорил, что в больницах чувствует себя уязвимым и на него накатывает тошнота. Что ему кажется, будто раздвижные двери однажды сомкнутся навсегда, и, если уж он попадет внутрь, больше его не выпустят.

– Ты путаешь систему здравоохранения с отелем «Калифорния»[13], – говорила она Тиму.

– Я просто не понимаю, как у тебя это получается, – отвечал он, обхватывая ее лицо ладонями, заправляя выбившуюся прядку за ухо лишь для того, чтобы она тут же вернула ее на место. – Как у тебя выходит работать, когда повсюду смерть, и оставаться при этом позитивной и нормальной.

– Потому что я все вижу иначе, – поясняла она тогда, хотя часть ее знала, что переубедить его не выйдет. В этом вообще было тяжело убедить обычных людей; такова была особенность ее работы, которую можно было понять, только испытав на себе. – Меня окружают живые. Я поддерживаю в людях жизнь, а не наблюдаю, как они умирают. Вот о чем моя работа. О жизни.

– Тремя этажами выше морга?

– Да, и я изо всех сил стараюсь, чтобы люди попадали туда как можно позже.

Как это бывает у большинства пар, она старалась рассказывать Тиму о своей работе, по крайней мере в самом начале отношений. Он хотел знать о ней абсолютно все, точно так же, как она хотела знать абсолютно все о нем. Но по прошествии времени между ними пролегли незримые линии, отделявшие то, что следовало держать в секрете. Глубоко внутри Кеста считала его работу в сфере рекламы легкомысленной, а его клиентов – капризными придурками с манией величия. Ему же нравилось представлять, что образцы в ее лаборатории были на самом деле произведениями экспрессионистского искусства, а не извлекались из плоти и крови настоящих людей.

– Это все равно что смотреть на стереограмму[14], – произнес он однажды, впервые заглянув в ее электронный микроскоп, пораженный видом ярких закорючек. – Я ослепну до того, как разгляжу что-то осмысленное.

– Все потому, что ты слишком всматриваешься, – объяснила она и взяла его за руку, чтобы он расслабился. – Перестань так упорствовать, и все случится само собой.

– Как это сделала ты?

– Какой же ты сентиментальный дурачок, – улыбнулась она и поцеловала его.

* * *

Печень была темно-коричневого цвета. Всю ее поверхность испещрили тонкие желтые прожилки, и казалось, она вот-вот лопнет. Теперь, когда перед Кестой лежал целый орган, с которым можно было поработать, она смогла выполнить трепан-биопсию, дабы убедиться, что ей хватит материала для изучения. Она извлекала столбики ткани с помощью неразъемной иглы с пружинным механизмом, буквально вгрызаясь в плоть.

– Похоже на формочку для печенья, – как-то сказала она Тиму, – только вместо теста – человек.

Она извлекла несколько столбиков, чтобы было из чего выбирать, и упрятала их в специальные кассеты. Ей потребуется поместить эти образцы в химический раствор, чтобы законсервировать и укрепить их. Так она сможет бесконечно возвращаться к ним, снова и снова делая срезы, если возникнет такая необходимость. Она работала точно и аккуратно. Будь осторожна сейчас, и это окупится потом, когда образцы окажутся под микроскопом. Кеста обожала гистологию, изучение биологических тканей под микроскопом, и ее напарницу гистопатологию, детектива в поисках пораженных тканей, готового установить личность подозреваемого – в данном случае выявить аномалии в тканях, вызванных вирусом или ставших следствием заражения. Кеста искала биологические улики.

Далее нужно было несколько раз замочить образцы печени в ванночках с этанолом, из раза в раз все более концентрированным, чтобы в образцах не осталось воды и они стали полностью дегидрированными. Потом – ксилол, просветляющий агент, который использовали перед тем, как поместить ткань в парафин. В результате Кеста сможет нарезать образец на тонкие полоски, похожие на сашими, – процесс под названием «секционирование». Так получался крошечный фрагмент непрерывного биологического кода, серое пятнышко, которое молило, чтобы его расшифровали. Тут в игру вступало окрашивание, чистейшее волшебство гистохимии, где Кеста могла проявить свое мастерство, используя все цвета химической радуги – гематоксилиновый синий, эозиновый розовый, холодный коричневый поврежденных клеток TP63, – разбивая скрытый код на цветовые ключи, позволяющие отличить нормальное от ненормального, отыскать яркие структуры, которых здесь быть не должно, собрать цельную картинку из одноцветных слайдов.

Следующие два месяца она резала, обрабатывала и изучала ткани из хранилища. Но толку от всего этого не было. По большей части она работала самостоятельно, иногда – вместе с Кук, как робот перемещаясь по лаборатории, убирая, вытирая, нарезая на полоски и кубики, вглядываясь в яркое перламутровое сияние, вдыхая неочищенные консерванты и работая с великой осторожностью, кропотливо перебирая останки. И все это под землей, в мире проекта «Рассвет», который существовал параллельно с реальным, верхним миром. Целыми днями Кеста глядела в микроскоп и в итоге начала смотреть на окружавшую ее действительность совершенно по-новому. Лаборатория, люди в ней, беспрестанный поток приходящих и уходящих сотрудников, скрип тележек и латексных костюмов, протяжный скрежет автоматических дверей – все сливалось в размытое пятно, густой заварной крем, в котором она будто парила, но не была по-настоящему живой.

Иногда она делала короткие перерывы, чтобы пообедать или выпить кофе с Кук, и тогда они принимались вполголоса обсуждать, что они разглядели под микроскопом и чего пока не смогли понять.

– Я ожидала совсем другого, – одним утром прошептала Кеста, когда они встретились у кофемашины. Кук меняла фильтр с той же ловкостью, с какой обычно извлекала фрагменты тканей из трупов.

– Ты про кофе или про исследование?

– Про исследование, – сказала Кеста, доверху наполняя водой прозрачный цилиндр в задней части кофемашины. – Как так выходит, что мы по-прежнему движемся на ощупь в полной темноте?

– Дорогая моя, прошла всего пара месяцев. Не падай духом, – улыбнулась ей Кук и нажала кнопку включения, отчего машина издала короткое бип. Они облокотились о тумбу, измученные каждодневной рутиной. К потолку поднимался аромат кофе, заполняя комнату отдыха. – Ты хоть представляешь, сколько наших убили во время вспышки?

– Наших?

– Спасателей, докторов, ученых-медиков всех мастей, – пояснила Кук. Бросив три кубика коричневого сахара в чашку, она принялась помешивать так энергично, что забряцали ее украшения. – Тысячи погибли, оказавшись запертыми в больницах. Их просто бросили гнить, хотя их вина заключалась лишь в том, что они пытались помочь. Все здесь стараются изо всех сил. Тебе нужно набраться терпения.

– Просто мне кажется, что мы скорее каталогизируем, чем изучаем, – вздохнула Кеста.

– Ну, давай тогда обсудим наши наблюдения. Как такое возможно, – Кук громко отхлебнула свой кофе, а затем добавила четвертый кубик сахара, – что вирус уничтожает клетки в каждом органе, который мне довелось изучать, но при этом не приводит к смерти жертвы?

– Под микроскопом все выглядит не так, как должно, – согласилась Кеста. – Образцы тканей вообще не похожи на нормальные человеческие. Такое ощущение, что вирус захватывает клетки носителя и вводит их в своего рода стазис, на самом деле их не разрушая. И тогда становится невозможно определить, какая часть ткани – человеческая, а какая поражена зомби-вирусом…

– И встает вопрос: может ли что-то из этого быть проявлением иммунного ответа – белком, который организм человека вырабатывает и который можно было бы извлечь и использовать, – добавила Кук.

– Когда смотришь на образцы побольше, – сказала Кеста, – то понимаешь, что конечности полностью атрофированы, мышцы стянуты под острыми углами. А помнишь, когда повсюду ходили зараженные, они смотрели в небо, а не в том направлении, куда шли?

– Конечно, помню. – Кук передернула плечами. – Они двигались, как младенцы, которые еще не могут толком держать голову.

– Слушай, – начала Кеста, – мы называем это зомби-вирусом, потому что он передается через укус и распространяется с ужасающей скоростью. Но он кардинально отличается от того, к чему мы привыкли в кино и сериалах. У наших зараженных желтые глаза, что указывает на серьезнейшую патологию печени.

– Или на желтую лихорадку, – предположила Кук.

– Или на желтую лихорадку. А еще в случае сильного кровотечения они не умирают от кровопотери.

– Словно при мутировавшей разновидности геморрагической лихорадки, – кивнула Кук.

– Вроде того. При этом они не в состоянии полностью контролировать моторику. Не могут высоко поднять руки, предположительно, из-за потери…

– А это может указывать на инфекцию мозга, – перебила ее Кук.

– Я думала об инфекции головного мозга в самом начале эпидемии, – восторженно закивала Кеста. – И, похоже, им не нужно пожирать себе подобных. В большинстве книг и фильмов про зомби тяга к каннибализму – один из первых признаков заражения. Как только их кусают, их будто тянет передать вирус хотя бы еще одному носителю-человеку, но затем они чаще начинают пожирать плоть, чем повторять этот цикл заражения до бесконечности.

– Возьмем для примера корь, – сказала Кук. – Около девяноста процентов людей, контактировавших с инфицированным пациентом, заразятся. И в первую очередь потому, что вирус может выживать на открытом воздухе на протяжении нескольких часов. Но в случае с нашим вирусом вероятность заражения, в общем-то, безусловна. Она стопроцентная, потому что его передача становится главной целью носителя. Нам не с чем сравнивать. Вот почему я уверена, что это гибрид двух или более существующих штаммов, которые породили что-то совершенно, абсолютно новое. Я вот думала…

Кук так и не удалось закончить мысль, потому что поток ее размышлений был грубо прерван внезапным воем лабораторной сирены. Оглушающий рев был настолько яростный, что у Кесты свело мышцы и она уронила свою чашку. Они с Кук замерли на месте, наблюдая, как комната вспыхивает гневным красным светом, как под дикий визг сирены разгораются сигнальные огни. Кофе Кесты поблескивал на полу. Звук сигнала тревоги был настолько силен, что по поверхности лужицы пробегала рябь. Кеста ощущала этот звук внутри, ее сердце и желудок вибрировали на одной с ним частоте. Кто-то пробежал мимо комнаты отдыха и крикнул им что-то из дверного проема, но они не разобрали слов. Кеста обнаружила, что схватила Кук за запястье, и они вместе выбежали в коридор, следуя в направлении, указываемом зеленой линией, – наверх, прямо к выходу из лаборатории.

Когда они завернули за угол, перед ними возникла толпа, заполнившая все пространство; людей было больше, чем Кеста видела за все время работы в проекте «Рассвет». Грохотала какофония неразборчивых голосов, сигнализация по-прежнему выла, слышались стук ног и звуки сталкивающихся тел. Под защитными масками лица людей были искажены от ужаса. У Кесты гудело в ушах, ее рука сжимала запястье Кук. Они ждали, и все они были напуганы.

«Почему они не двигаются? Почему не идут к выходу? Почему не пытаются выбраться из здания?»

Кеста встала на цыпочки, пытаясь приподняться над толпой и найти Дадли. Она его не увидела. Его не было в толпе.

На любом другом рабочем месте сигнал тревоги предупреждал персонал о пожаре. Здесь, на проекте «Рассвет», в полумиле под землей, сигнализация могла означать только одно: произошла утечка. Мысли Кесты бешено закружились. Как кто-нибудь узнает, что они здесь, внизу? Есть ли какая-то надежда, что им смогут помочь? Если с ней что-то случится, если она тут умрет, что станет с Тимом?

Сирена резко умолкла, мерцающий красный свет погас. Кеста попыталась проморгаться, чтобы прогнать цветное пятно, отпечатавшееся на сетчатке. Она слышала всхлипывания и судорожные вздохи, эхом разносящиеся по коридору, а кто-то в центре толпы плакал. Затем другой голос, суровый и незнакомый, обратился к ним по скрытой системе громкой связи:

– Ложная тревога. Всем вернуться на рабочие места.

Озадаченные работники развернулись и один за другим двинулись по коридору, чтобы вновь заняться тем, чем они были поглощены до того, как разверзся ад. Это место, расположенное так близко к центру Земли, во время тревоги и правда чем-то напоминало ад. Никто не знал, что именно произошло: случайно ли она включилась, или, как шептались в коридоре, произошла утечка и какой-то техник был ранен или даже заражен. И вряд ли кому-то удалось бы узнать наверняка.

После этой тревоги Кеста перестала преуменьшать риски, которые она брала на себя. Она так торопилась присоединиться к проекту, дорваться до того, что могло помочь Тиму, что ни на секунду не задумалась о том, насколько опасна эта работа сама по себе. В любой момент, в любой день из-за переутомления или нехватки концентрации – ее или другого человека – она могла заразиться (каждый из них мог!), ведь они ввязались в работу с самым ужасным вирусом в истории человечества.

Сработала тревога, и Кеста поняла, сколь наивно относилась к проекту «Рассвет», сколь нереалистичны были ее ожидания в отношении возможного прогресса. И все же просить Тима потерпеть, продержаться еще немного, пока она ставит ему очередную капельницу с физраствором или осторожно снимает пласт поврежденной кожи под аккомпанемент его стонов… что ж, это казалось невероятно жестоким. Она обязана была сохранять самообладание, и не только ради него, но и ради своих коллег. Проекту «Рассвет» требовалось больше времени. Команда собралась достойная. Да, до предела измученная и недофинансированная, но все же всех их объединяли общая цель и общий азарт – они хотели найти источник происхождения вируса, а вместе с ним и волшебное лекарство.

Каждый раз, когда Кеста встречала Лундина, он рассыпался в обещаниях, что вскоре она и Кук будут допущены к отчету о вскрытии Пола Мози, первого заразившегося во время эпидемии пациента. Тогда Кеста сможет увидеть своими глазами, что с ним сотворил вирус. Она сможет подготовить собственные образцы и сравнить их со взятыми у Тима. Но дни все шли, а результаты вскрытия так и оставались за семью печатями. Она задумывалась о том, не тянет ли Лундин время намеренно.

Кеста редко видела Дадли, и уж тем более ей не поручали совместную с ним работу. Он всегда находился подле Лундина: они перешептывались и ходили вместе, и его пропуск давал ему доступ туда, куда ей хода не было. Порой, когда он слишком погружался в собственные мысли, чтобы что-то замечать, она следовала за ним вниз, по размеченным краской коридорам. На проекте «Рассвет» были зоны, куда ей нельзя было попасть, но ему были открыты все двери. Она понимала, что его уровень допуска к работе с биологическими материалами выше, но Дадли обещал ей, что они будут работать вместе. На деле же все выглядело так, будто Дадли занимался исследованиями в совершенно другой лаборатории.

Почти ничто не нарушало монотонности бесконечных исследований Кесты. Дом и лаборатория. Лаборатория и дом. Работа и Тим. Свет на поверхности и тьма под землей, две Кесты, живущие в разладе, пытающиеся снова запеть в унисон.

Среды наступали и уходили. Встречи ГПЗА с доктором Уоллинг и компанией пропускались. Пришлось чем-то жертвовать. Теперь, когда она стала полезным винтиком в механизме проекта «Рассвет», как могла она сидеть там, рядом со всеми этими Тиной, Майклом и Кэрол из наземного мира, зная то, чего не знают они? Зная, что до сих пор нет ни ответа, ни лекарства, ни надежды.

Джесс звонила ей почти каждый день. Иногда Кеста брала трубку и слушала радостную болтовню подруги, толком не вникая в то, что та говорила. Джесс спрашивала, как прошел ее день, и Кеста пожимала плечами, уклоняясь от вопросов, рассказывая безобидные байки о вещах, которые происходили с ней раньше. Она прибегала к ним, чтобы создать впечатление, будто по-прежнему работает в больнице.

Джесс также часто писала ей – пара слов поддержки, которые должны были как-то скрасить день ее подруги. Она отправляла Кесте ссылки на статьи о проживании горя, которые попались ей в Сети, короткие зарисовки о ее собственной жизни, записки врача общей практики. Джесс пыталась ее поддержать, и Кеста это знала. Джесс пыталась быть хорошей подругой. Но для Кесты ее усилия выглядели натужными и ненужными. Такие вторжения в ее дни, когда она трудилась на проекте «Рассвет», все больше и больше начинали раздражать. Статьи, которые присылала Джесс, в лучшем случае оказывались бессмысленными, в худшем – бесчувственными. Как будто с ее утратой можно было разобраться парой общих фраз! Комментарии, которые Джесс находила проницательными, не вызывали у Кесты ничего, кроме ярости. Джесс была неопытной пловчихой в океане тяжелых утрат, тогда как сама Кеста тонула в нем. Аллегорические спасательные круги, которые Джесс бросала в сторону Кесты, делали только хуже: та чувствовала, как наливается свинцом, теряет кислород и больше не может держаться на плаву. Иногда от голосовых и текстовых сообщений, которые Джесс отправляла ей с самыми благими намерениями, Кеста кричала где-то внутри себя. Вот почему она все реже отвечала на звонки и не каждый раз – на сообщения. Джесс все равно продолжала ей звонить, потому что, говорила она себе, так поступают хорошие подруги.

Проведя два месяца за извлечением, обработкой, нарезкой и окрашиванием мертвой плоти, прочесыванием частыми граблями чьих-то могил, поиском новых подсказок под своим электронным микроскопом, Кеста смогла найти лишь лиловые уплотнения, похожие на микроскопические желейные бобы фиолетового цвета. Они попадались на каждом срезе, прячась на самом виду.