В половине шестого следующим утром Кеста принесла фотографию в гостевую спальню и аккуратно поставила ее на прикроватный столик так, чтобы Тиму было ее видно. Возможно, она пробудит что-то в его памяти, напомнит ему о том, кем он был. Может, составит ему компанию, пока Кеста на работе. Если действие седативных слегка ослабнет и он повернется в кровати, то сможет увидеть ее лицо, ее глаза, смотрящие на него в ответ. Она будет здесь, с ним, даже когда не сможет физически быть рядом. Она подвинула рамку, поставив ее под таким углом, чтобы в ней не отражался свет огоньков монитора. Это фото было гордостью и отрадой Кесты, хотя она никогда не признавалась в этом Тиму. Оно всегда вызывало у нее улыбку. На нем Тим был запечатлен в ослепительно белой рубашке и темно-синем пиджаке, который однажды будет забыт в такси, взятом после вечеринки в честь помолвки их друзей. Ее волосы цвета черного чая тогда были длиннее, почти до талии, а челка зачесана набок и убрана за ухо. Она была в платье, которое даже не помнила, как купила. Кеста взглянула на саму себя на снимке, и больше всего ее расстроил неудержимый оптимизм, который излучал весь ее образ. Тогда они еще не знали, что грядет.

– Ты помнишь ночь нашего знакомства? – обратилась она к Тиму.

Он пошевелился на кровати, от усилия издавая приглушенные звуки – «ах, ах, ах»,– и ворочаясь туда-сюда на простынях, но в конце концов сдался, не справившись с напряжением. Откинул голову на подушку и уставился вглубь комнаты.

– Я помню, – продолжила она, – будто это было вчера…

Он заслонил ее своим телом, как щитом, преградив путь сердитому типу, поправлявшему свой жилет. Взял ее за руку… вообще-то, даже за обе руки, обхватив ее ладони своими так, будто она была пламенем, которому он не хотел дать погаснуть. Он держал их, решительно оторвав от чужого жилета ее пальцы, скрутившиеся в упрямый узел, который ему еще только предстояло распутать.

– Отпусти меня! – закричала Кеста, отшатываясь. Она была возмущена. Возмущена дерзостью этого мужчины. Обоих мужчин. Вот почему у нее было правило – не ходить в бар колледжа. Только посмотрите, чем все обернулось, стоило ей его нарушить, – полный беспредел: незнакомец схватил ее за руки, чуть не началась первая в ее жизни драка. Она чувствовала себя обманутой. Она была не из тех женщин, кого можно лапать всем, кому вздумается. Она ему покажет.

Собрав все имевшиеся силы, Кеста отпрянула, вырываясь из рук незнакомца, упираясь каблуками в пол. Он был липким от пролитого пива и неизвестно каких еще напитков, и ее туфли то и дело скользили. Она попалась на его удочку, удерживаемая только его хваткой, которая становилась лишь крепче, когда она пыталась вырваться. Она никогда его прежде не видела. Он появился перед ней из ниоткуда, вытащил из ссоры, за леску подтянул к себе, и вот она уже барахталась на танцполе, ловя ртом воздух.

– Не могу, – сказал он. Его волосы окрашивались то в красный, то в синий в кричащем свете диско-шара. Глаза становились зелеными, затем желтыми, зубы сверкали в неоновом сиянии, словно виниры. – Я не могу этого сделать, – вновь поддразнил ее он, – потому что у меня есть стойкое ощущение, что этого бедолагу… прости, как тебя зовут?

– Марк.

– Что мать Марка не узнает его с утра, если я отпущу тебя.

Марк в жилете уставился на нее из-за плеча блондина, глядя так, как обычно глядели все мужчины: как на сумасшедшую, которая должна быть более благодарной за то, что к ней проявили внимание, прошеное или нет. Блондин, казалось, думал иначе. Он не переставая улыбался ей. С высоты своего роста он усмехался, смотря на нее, и она ощутила себя некогда погребенным сокровищем, которое теперь кто-то наконец выкопал и разглядел.

Кеста не особо ладила с людьми. И она определенно не умела строить отношения. В обычный вечер она бы отмахнулась от этого парня, как от простуды. Сказала бы что-нибудь колкое, чтобы заставить его остановиться, вынудить отступить. Сегодня она даже не могла сжать пальцы в кулаки, поскольку он все еще держал ее за руки. Его покушение на ее личное пространство – на ее драку, на ее пальцы – в другой ситуации вывело бы ее из себя. Он пах апельсинами и бергамотом, опасностью и свободой, всем тем, что, как она обычно убеждала себя, не могло ее впечатлить. Кеста всегда думала, что правая половина ее мозга была совершенно лишней. Она руководствовалась критическим мышлением, а не мимолетными чувствами. Его мягкие загорелые большие пальцы поглаживали ее костяшки, загрубевшие от многих часов, проведенных за работой с парафином и прочими лабораторными штучками.

– Да бога ради, кто вообще надевает жилет в бар? – выдохнула она, всем сердцем надеясь, что у блондина ничего подобного в гардеробе нет. – Мы же не в Фулхэме[10].

– Согласен. Скажи, – ответил он, – вот же идиот.

– Полный идиот. – Она попыталась подавить смешок, и ее голос пискнул, будто кто-то выпустил воздух из старой волынки. – А впрочем, тебе какое дело? – добавила она. Ноги ее дрожали, как от качки: им впервые приходилось сдерживать пинки, обычно выручающие их хозяйку. – Я сама могу за себя постоять.

– Я заметил, – подмигнул ей блондин, – но почему тебя это вообще волнует? – Он убрал волосы с ее лица и заправил их ей за ухо пальцами, будто сотканными из шелка, и его губы оказались так близко, что она почувствовала его дыхание на своей щеке. Она резко вернула прядь обратно, туда, где нравилось ей самой и где она закрывала половину лица, и его улыбка стала шире.

– Потому что действие всегда лучше бездействия. Субъективно говоря, конечно… – Она ощутила, как ее щеки покраснели, сердце забилось чаще, и заволновалась, что ее рука, которую он все еще держал в своей, переплетясь с ее пальцами, может выдать благоговейный трепет, который она испытывает, находясь так близко к нему, паря на грани между прежней жизнью и следующей.

– Даже теперь? – поинтересовался он, оглядывая ее сверху вниз, все ее ничтожные полтора метра роста.

– Вообще-то я неплохо орудую лезвием, – выпалила она, не понимая, зачем, почему вдруг так бесполезно выплыли ее знания по гистологическим рассечениям, которые она изучала на своем курсе, – господи боже, «лезвием», зачем она это сказала?!– и она тут же почувствовала себя так глупо, потому что никогда в своей жизни даже не пыталась ни с кем флиртовать.

Блондин вскинул брови. На его лбу собрались тревожные морщинки, но он пребывал в полнейшем восторге. Воздух искрился от сверхъестественного напряжения, их обоих слепили огни. Его рука обвилась вокруг ее плеч.

– Боже, даже не знаю, как это воспринимать, – рассмеялся он, прижимая ее к своему боку, словно ей там было самое место. – Так что он сделал, тот парень, Марк?

– Он был груб с моей… подругой.

– Какой подругой?

– Вон с той. Джесс. – Кеста развернула их обоих, как единое целое, чтобы указать на Джесс, стоявшую у другого конца барной стойки. Та уже отошла от оскорблений, которые Кеста приняла так близко к сердцу от ее имени, и опрокидывала шоты с двумя аспирантами. – Скажем так, он поставил под сомнение ее… м-м-м… нравственность. – Кеста не могла оторвать взгляд от серых глаз, которые, казалось, знали все, что произойдет с ней до конца ее жизни.

– Значит, не только идиот, но и ублюдок. – Блондин осуждающе посмотрел на Марка, отчего тот поплотнее запахнул свой жилет.

– И это неправда, – добавила Кеста. – Джесс чудесная. Ну, то есть… Джесс – это Джесс.

Барные огни выкрутили на полную мощность. Липкий пол предстал во всей своей мерзости, мужчины с пятнами пота и женщины с размазанным макияжем отшатнулись друг от друга в их ярком свете.

– Не такая чудесная, как ты.

Для Кесты и блондина все было иначе: свет заливал их обоих сиянием, от которого никто из них не хотел укрываться. Они стояли в молчании, открывшиеся друг другу, и сама судьба вспыхнула в крошечном промежутке между ними.

– Эй, Марк! – крикнул блондин, роясь в кармане пиджака в поисках какого-то предмета, а затем швырнул этот предмет ему, не отпуская Кесту ни на секунду. – Сфоткай нас.

Они позировали вместе. Это был конец, и это было начало. Для них обоих.

– Итак, где же ты была всю мою жизнь? – спросил он, когда Марк вернул ему камеру.

– Ждала, – просто ответила она.

* * *

Кеста переплела пальцы левой руки с его пальцами и ощутила, как вздрагивают его легкие, поднимаясь и опускаясь.

– Мне пора на работу, дорогой. Извини, придется тебя оставить.

Его волосы побелели с тех пор, как его укусили, и тщетно цеплялись за кожу его головы. Она дала ему дополнительную дозу успокоительного, мидазолама, крайне сильного даже для зомби, потому что не знала точно, в какое время вернется домой.

Кеста села на самый край кровати и подняла руку Тима, положив ее к себе на колени. Указательным пальцем она провела по его почерневшим венам, будто они могли привести ее к ответам. Погладила покрывшуюся пятнами кожу и каждый его палец, все это время думая о том, что, если он похудеет еще сильнее, ей, возможно, придется снять его обручальное кольцо, Тим бы не обрадовался, если бы потерял его. Она решила поискать, вдруг где-то завалялась старая цепочка или, быть может, какая-нибудь тесемка, и как-нибудь ее приспособить, чтобы он мог держать кольцо при себе.

– Забавно, что единственным правильным поступком в моей жизни стал тот, на который я никогда не рассчитывала, – продолжала Кеста, снова и снова проводя большим пальцем по тонкому золотому ободку. – Я привыкла думать, что работы для такой, как я, будет достаточно. Но то, что у нас было, – то, что у нас есть, – лучшая часть моей жизни, Тим. И я не готова сдаться, понимаешь? Я все исправлю.

Она могла сидеть часами, слушая его дыхание. Он все еще был где-то там и оставался ее мужем и в радости, и в горе, пусть даже в их случае худшего горя и представить было невозможно.

Но сейчас не время. Не стоит опаздывать в первый день работы в проекте «Рассвет».

– Пожелай мне удачи, – сказала она и задвинула засовы на двери.

Кеста не знала, что надеть, отправляясь на передовую апокалиптической вирусологии: наверное, подошло бы что-то вроде доспехов – защитить тело и укрыть уязвимые места. Когда практически живешь в белом медицинском халате, любая одежда превращается в нижнее белье, и, если отдельные предметы хоть немного сочетаются друг с другом, это уже достаточная дань моде. Она закуталась в беспроигрышную черную рубашку с пуговицами, влезла в джинсы, сунула ноги в ботинки, а сверху накинула свою видавшую виды кожаную куртку. В Англии стоял июль, поэтому одеться, как для ноября, было верхом благоразумия.

Уоппинг всегда выглядел так, будто каждую ночь его обчищали до нитки. Разваливающиеся склады, сползающие к зловонным песчаным отмелям Темзы, напоминали ей распотрошенные шкафы – дверцы выломаны, полки разбиты, их содержимое навечно кануло в воду. Если закрыть глаза и вдохнуть поглубже, прогуливаясь по этим мистическим улочкам, можно уловить ароматы специй – корицы, мускатного ореха, кардамона, ванили, экзотических чаев и опьяняющего рома, – витавших в воздухе над кораблями дельцов в ту эпоху, когда в этой части Лондона бурлили торговля и надувательство. Старинные пабы, получившие свои имена столетия назад, забегаловки с джином для пиратов и палачей, революционеров и пьянчуг. Они пережили войны, но не вирус. Некоторые из них в ожидании генеральной уборки по-прежнему были оцеплены кричащими красными лентами, предупреждавшими прохожих: держитесь подальше. Уборка не затихала. Никто не мог гарантировать, что отбеливатель и мойки высокого давления, которыми смывали остатки плоти и нечистот, предотвратят возвращение вируса, но их использование все равно казалось разумным.

Когда Кеста проходила мимо кладбища на Скандрэтт-стрит – зеленого уголка, окруженного деревьями, высившимися в молчаливой солидарности с безымянными надгробиями со смытыми временем именами, ей пришлось остановиться. Именно здесь Тима укусили. Ей приходилось проходить тут каждый день, и каждый раз она резко замирала, будто впечатывалась в стену скорби. Она пыталась подойти к этому рационально, дышать глубже, но пока ничего не сработало. Летними вечерами они с Тимом обычно ходили за напитками навынос в паб через дорогу и потом шли на кладбище, чтобы почтить память давно забытых мертвецов. Теперь же этот вид вызывал у нее сожаление. Если бы только в тот день они никуда не пошли… Если бы только притворились, что не видят тело, лежащее посреди дороги… Кеста наклонилась и прикоснулась к цветам, которые они с Джесс принесли сюда несколько недель назад и оставили у металлической оградки, охраняющей могилы. Цветы покоричневели и засохли, мумифицированные в голубом бумажном саване. Надо бы не забыть заменить их.

Поднимаясь по склону на Лоуэр-Тэмз-стрит, Кеста заметила вдалеке мужчину, который шел ей навстречу. Черное пятнышко, словно очерченный карандашом силуэт, становилось все больше и больше, пока она не различила шляпу, неуклюжую походку и трость. Завидев ее, мужчина принялся кричать ей:

– Здравствуйте, здравствуйте! – проорал он, приближаясь, и перешел на другую сторону дороги, отходя как можно дальше от нее. – Вы… с вами все в порядке? – Он, пошатываясь, сошел с тротуара на пустую велодорожку и поднял обе руки так высоко, как мог, размахивая тростью и стараясь удержать равновесие на дрожащих ногах.

– Все в порядке. Я не заражена, – отозвалась Кеста, тоже поднимая руки к небу, изящно, по-человечески.

– Понимаете, я только второй раз вышел. Надо посетить врача.

– Никто не заражался уже три месяца. Вы без проблем сходите на прием.

– Никогда не верьте тому, что они вам говорят, – резко произнес он. – Им нельзя доверять, правды они не скажут.

Кесте захотелось переубедить его, заверить, что он в полной безопасности. Но потом она осознала, что, когда старик говорил «они», он вполне мог иметь в виду именно ее. Она, вероятно, была самым существенным источником опасности, с которым он сталкивался со времен вспышки. Она отступила, чтобы позволить ему пройти.

– Они лгут. Будьте осторожны! – добавил он, потрясая тростью в воздухе. Он был прав. Люди действительно лгали. Она сама лгала всем вокруг.

Еще трое прохожих разыграли похожую пантомиму, пока она шла к Лудгейт-серкус и дальше по Флит-стрит. Каждый из них окидывал ее недоверчивым взглядом издалека и расслаблялся только тогда, когда она подходила достаточно близко и они могли оглядеть ее и обнюхать, дабы успокоить свои тревожные мысли. Странно, но совершенно опустевший Лондон Кеста еще могла принять. А вот видеть его столь негусто населенным, жалким, видеть страх в пустых глазах прохожих – все это усугубляло ее чувство одиночества. Почему-то это было даже хуже.

Подойдя к «Стрэнду», она заметила Дадли, поджидавшего ее на углу церкви Святого Климента Датского. Выражение его лица менялось по мере того, как он прокручивал в голове разговоры, которые ему предстояло вести на протяжении дня. Он держал в руках два стаканчика кофе, выставив их вперед, как старомодный боксер. Очевидно, он нервничал не меньше Кесты.

– Поджилки трясутся, – признался он, передавая ей один из стаканчиков.

Вместе они подошли к станции. Кеста поняла, что она, должно быть, проходила через эти двери тысячи раз, направляясь в университет или на встречу с Тимом в Ковент-Гардене. Потертые и порыжевшие, со зловещей железной решеткой, которая выглядела так, будто проржавела намертво. Станцию забросили в начале девяностых, поскольку старые лифты было слишком дорого ремонтировать. Дадли начал сражаться с решеткой, и тут голос, скрывавшийся за упомянутыми прутьями и кирпичной кладкой, резко велел им подождать.

Дадли опрокинул то, что оставалось от его кофе, на свои лоферы, а решетка со скрипом открылась автоматически. С другой стороны показалась женщина с седыми волосами и в белом халате.

– Быстрее, – словно выплюнула она и развернулась к ним спиной, так и не представившись.

Вся троица ступила во тьму, решетка за ними закрылась, и среагировали датчики движения – зажглась подсветка. Пустое коричневое пространство. Краска, в которой, вероятно, содержался свинец, облезала со стен. Женщина оглянулась на них. Она не улыбалась. Открыла другую дверь с помощью бейджа, который висел на шнурке у нее на шее. Следующая комната, уже перекрашенная, но кое-как, охранник с вежливой улыбкой, конвейерная лента, рентген-сканер. И пушка. Огромная.

– Доброе утро, – проговорил охранник, наблюдая за тем, как сумка Кесты безобидно проскальзывает через сканер.

– Доброе, – отозвалась она, задаваясь вопросом, можно ли увидеть с помощью рентгеновских лучей нечистую совесть.

Второй раз мелькнул бейдж, и Кеста ахнула, проследовав за их провожатой в новое, совершенно белое пространство, где ее ослепил яркий свет.

Станция метро почти полностью исчезла под натиском прогресса, словно забальзамированная под фасадом передового медицинского исследования. То был кошмарный пейзаж, напрочь лишенный всего человеческого, функционирующий сам по себе и обладающий способностью к восстановлению и регенерации. Каждая поддающаяся полировке поверхность ослепительно сияла. Ледяную белизну пронзал блеск стерильного металла. Люминесцентные лампы следили за каждым движением. По стенам на уровне талии и по полу вдоль стен тянулись цветные линии, которые указывали непосвященным путь сквозь лабиринт лабораторий, хранилищ, офисов и морозильных камер. Предположительно, где-то там, в глубине, была и столовая, хотя Кеста так и не сможет ее найти, только комнату отдыха. Под землей, в самом центре Лондона, расположилась лаборатория, равнодушно изолированная от повседневной жизни. Сотрудники, запакованные в многослойные защитные костюмы, неуклюже, как космонавты, перемещались по белым, словно обесцвеченным коридорам.

Пока они спускались все глубже, следуя за женщиной в белом, словно к центру Земли, мимо них, как в замедленной съемке, проплыла раздутая, казавшаяся еще больше из-за костюма химзащиты фигура, толкая перед собой тележку, где в алюминиевой клетке визжала обезьяна. В воздухе вокруг них, пробираясь под кожу, разливался запах аммиака, заползал в глаза и рты, находя путь даже через самые герметичные костюмы, призванные препятствовать его прохождению. Кеста прикрыла рот воротом. Каким бы она ни представляла себе проект «Рассвет», увиденное было совсем не похоже на ее фантазии.

Женщина привела Кесту и Дадли в общую раздевалку. Она проинструктировала их, велев убрать личные вещи в уже закрепленные за ними желтые шкафчики и переодеться в белые рубашки с капюшоном и широкие белые штаны, которые они обнаружили внутри. Волосы и уши необходимо убрать под плотные нейлоновые шапочки. На руки надеть синие резиновые перчатки. Обуться полагалось в уродливые синтетические сабо в тон. И не забывать про медицинские маски, чтобы прикрыть рот и нос, а также пластиковый щиток для защиты от кислотных брызг. Сняв куртку и ботинки, Кеста запихала их в свой лимонно-желтый шкафчик, а затем заметила ряд душевых кабин в дальнем конце комнаты, из которых все еще шел пар. Необходимая дезинфекция после утомительной десятичасовой смены.

– Это стандартная защита, – рявкнула женщина, имея в виду их снаряжение. – Уровни с первого по третий. Для четвертого – доктор Кэринг, это для вас, – попросите у своего руководителя химкостюм. Начальство на минус третьем этаже. Если ваша ключ-карта не открывает какую-то дверь, значит, у вас нет доступа. – Женщина бросила им по пластиковому прямоугольнику размером с банковскую карту, к которым крепились длинные желтые шнурки.

– А кто наш руководитель? – уточнил Дадли, тут же уронив свой пропуск на пол.

– Думаю, само собой разумеется, что здесь не курят. Кое-кто попытался и в итоге заболел туберкулезом, – сообщила женщина и вышла.

Дадли взглянул на Кесту. Его глаза были размером с чашки Петри.

– Хороший совет, – заметил он, – не курить рядом с патогенными бактериями. Кто бы мог подумать?

– И как с подобной проницательностью они все еще не нашли лекарство? – хмыкнула Кеста, засовывая ноги в сабо; при этом раздался звук, будто кто-то смачно пукнул. – Господи, мы выглядим как парочка злобных клоунов, – сказала она, любуясь отражением в зеркалах над рядом встроенных раковин. Она закрыла шкафчик на замок, использовав дату рождения Тима в качестве кода, и накинула шнурок пропуска на шею.

– Добро пожаловать на вечеринку, – раздался позади нее новый голос.

Кеста повернулась и увидела мужчину: он поднял свой визор и стянул тут же сморщившийся капюшон защитной рубашки. Над его головой поднимались наэлектризованные пепельно-русые пряди.

– Я профессор Лундин. Руководитель команды по инактивации патогенов. Вы, должно быть, Шелли и Кэринг. – Это был не вопрос.

Он был невысок, не выше Кесты, и было жутковато вот так смотреть глаза в глаза своему начальнику. Он улыбнулся с эмоцией, которую Кеста не смогла расшифровать и которая сразу же вызвала недоверие. Лундин выбросил по направлению к ней руку в синей перчатке, и, мгновение поколебавшись, она взялась за нее. Хватка его была крепкой, рукопожатие – безжалостным. Он сжал затянутую в резиновую перчатку руку Кесты, и ей почудилось вдруг, что вместо ладони у нее пакет с потрохами, который в магазине суют в задницу индейке. Хрустнули кости.

– Ну да, вроде того. Здравствуйте. Я Дадли, а это Кеста. – Теперь настала очередь Дадли терпеть рукопожатие этого ярого встречающего, которое грозило дислокацией суставов. Кеста представила, как Лундин откачивает из людей жизненные силы своим яростным приветствием и вбирает их в себя. Возможно, он пришел в эту жизнь, будучи близнецом-паразитом? Он был похож на человека, сожравшего собственного брата в утробе, – маленький эмбрион, который смог.

– Только фамилии, спасибо. Так будет… яснее, – добавил он, и так агрессивно хлопнул Дадли по руке, что тот отшатнулся и наступил на сабо Кесты. – Пройдемте за мной.

Лундин, переваливаясь, вышел из раздевалки, и Кеста с Дадли последовали за ним, слегка ошарашенные. Он ковылял, как малыш, которому вовремя не диагностировали дисплазию тазобедренных суставов, а его крошечные ручки пытались вернуть на место визор и капюшон. Кеста поднесла пропуск на шнурке к визору, чтобы рассмотреть свою фотографию со старого больничного пропуска. Даже держа его вверх ногами, она смогла прочитать только свою фамилию и инициал К. Под ними был штрихкод и шифр из символов и цифр. Лундин провел их по коридору, отмеченному красной линией, затем по другому, отмеченному уже зеленой. Немногочисленные люди, попадавшиеся им на пути, казались раздувшимися из-за своих герметичных костюмов. Все они двигались со скоростью улитки и выглядели отстраненными, стесненными своей экипировкой и необходимостью соблюдать секретность.

– Мы здесь в информационном пузыре, – сообщил Лундин, и речь его звучала приглушенно из-за маски и визора. Он остановился у огромных двойных дверей. – Важно не только не выпустить наружу болезнь – нельзя допустить утечки непроверенной информации. Вы никому не скажете, что работаете в проекте «Рассвет», вы меня поняли? Никому. Медицинские исследования – коварный бизнес. Если уж кто-то и откроет лекарство от этих проклятых зомби, то это будем мы.

Он приложил свой пропуск к считывателю и, когда раздался звуковой сигнал, впустил их в просторную белую комнату. На ослепительно сияющих стальных столах, тянувшихся куда-то в бесконечность, были расставлены гигантские электронные микроскопы, за которыми работали исследователи. Однако бо́льшая часть рабочих мест оставалась незанятой. Отсутствовал и привычный живой гомон лаборатории, слышны были только непрерывный гул, щелчки машин и скрип латекса, исходящий от работников. Безликие очки быстро глянули на них, когда они вошли, но тут же послушно вернулись к своим занятиям.

Лаборатория располагалась на том месте, где раньше находилась платформа, с которой отправлялись поезда на восток, примерно в полумиле или около того под «Стрэндом». Лундин показал Кесте и Дадли их рабочие места, где уже лежали толстые пачки документов, требующие их подписей. Затем он оставил их, чтобы переговорить с коллегой, и Кеста просмотрела список давно исчезнувших болезней, вроде чумы рогатого скота и оспы, с образцами которых им, вероятно, придется столкнуться во время работы. Она изучила тяжелые последствия проникающих повреждений, опасность проглатывания ядовитых веществ, угрозу воздействия патогенных микроорганизмов на слизистые оболочки. Взглянула на Дадли, надеясь найти поддержку, но увидела, что тот уже вписал свое имя и поставил подпись на прилагаемом договоре.

– Ты видела, что у них есть оспа? – прошептал он, едва сдерживая восторг.

– Только самые сексуальные заболевания, – тихо проговорила она, – хотя было бы приятно знать, над чем мы на самом деле будем работать, раз уж мы подписываем соглашение о неразглашении и обязуемся это не обсуждать.

– Вам предстоит изучать ткани, которые у нас хранятся, – ответил ей Лундин, внезапно возникнув прямо за ее спиной. Когда он говорил, по визору стекали капельки конденсата. – У нас здесь тысячи образцов, которые требуют изучения. Вы здесь, потому что нам требуется свежий взгляд и лишние руки. Оказалось невероятно трудно… – Он потерял ход мысли, отвлекшись на мужчину, громко чихнувшего на другом конце лаборатории. Все замерли. – Кровь есть? – прокричал Лундин, выжидая, пока мужчина снимет визор, затем маску, внимательно осмотрит их, последовательно вернет все на место и наконец покачает головой. – Хорошо. Так о чем это я? Ах да, удержание кадров. Эта работа не для слабонервных. Люди постоянно уходят. Мы все еще не получили доступ ко всем образцам с тел, привезенных сюда военными. Ваша задача – искать закономерности: формы клеточных структур, сходства между нашими зомби-образцами и другими вирусами, которые хранятся на объекте.

– Так вы пока не знаете, что он такое? – уточнила Кеста.

– Нет.

– И с чего началось?

– Нет.

– Он не может быть гибридизацией одного или нескольких встречающихся в природе вирусов?

– Вполне может.

– Вирусов, которые могли мутировать вместе и образовать новый патоген?

– Вероятно…

– Выходит, вы не думаете, что вирус создан искусственно? – прервал их Дадли.

– Мы этого не исключаем.

– Извините, – процедила Кеста, – но чем именно вы занимались здесь все три месяца?

– Шелли, это самый агрессивный вирус в истории человечества. Только на то, чтобы выдать необходимые допуски и разобраться с бумагами для всех новичков, присоединяющихся к проекту, уходят недели. – Он переплел и сжал свои крошечные пальчики в резиновых перчатках, и мускулы его напряглись, как у собаки-крысолова, пускающей слюни над свежей норой. – Я к тому, что мы не можем рисковать и нанимать всяких маньяков, верно? – Он чересчур громко расхохотался. Его смех смешался со щелканьем машин, гудением ламп и шорохом подземной вентиляции. Кеста ощутила, как вся лаборатория поежилась вместе с ней. Тут Лундин резко замолк и наклонился к ней. – Вы же не маньячка, верно, Шелли? – прошептал он. Они смотрели друг другу глаза в глаза. Она подметила, что его зрачки слегка подергиваются, будто он не мог точно определить ее местоположение, пусть она и стояла прямо перед ним.

– Я стабильна как железо, – ответила она, но про себя подумала: «У пациента наблюдаются признаки доброкачественного эссенциального блефароспазма[11]». Она задалась вопросом, а не из-за стресса ли от работы на проекте «Рассвет» Лундин такой дерганый.

– Пока что мы сосредоточились на каталогизации инфицированных, которые лежат у нас в морозильных камерах, – продолжил он, размахивая руками, отчего его костюм поскрипывал, будто кто-то пытался скрутить игрушечную собаку из синих и белых воздушных шариков. – Их там тысячи, так что времени уходит немало. Нам нужно всех опознать, получить доступ к их историям болезни. Учитывая характер эпидемии и состояние, в котором многие из них к нам попали…

– Состояние? – повторил Дадли.

– Да, некоторые слегка… жидковаты.

– Процесс похож на инспекцию кухни после оживленного рождественского ужина – и попытку идентифицировать все, что осталось недоеденным, – вступила в разговор пожилая женщина, работавшая за микроскопом напротив Кесты.

Лундин кивнул:

– Это, кстати, Кук.

– Как вы прекрасно знаете, клинические испытания новых препаратов могут длиться годами, – продолжила Кук. – Я училась в меде с мужчиной, который специализировался исключительно на одном белке, присутствующем в клетках сердечных стенок. Он вышел на пенсию в прошлом году, так и не поработав ни с чем другим за всю свою долгую карьеру. Ему на тот момент было семьдесят пять. – Она отстранилась от микроскопа и встала на ноги, уперев руку в бедро; где-то под ее лабораторной формой звякнули украшения. – Исследования требуют времени, порой – десятилетий. Это долгая каторжная работа, полная проб и ошибок, разбитых надежд и разочарований. А от нас, видите ли, – сказала она, свирепо глянув на Лундина, – ожидают, что мы по мановению волшебной палочки создадим лекарство от совершенно нового, быстро распространяющегося, стопроцентно смертельного вируса, который заставляет людей кусать друг друга так же быстро, как мой бывший коллега надевал с утра контактные линзы.

– Кук пытается сказать, – вступил Лундин, – что наше исследование пока находится на слишком ранней стадии, чтобы исключать какие-либо версии. Ни одна из международных лабораторий, которые имеют возможность искусственно вывести подобный вирус, не сообщала о нарушении протоколов безопасности. Никто не признался в… утечке. Боюсь, мы вынуждены работать вслепую.

– Но у вас же наверняка должна быть рабочая гипотеза? – надавила Кеста.

– Мы думаем, что это аренавирус[12], точнее, его штамм, с которым прежде мы не сталкивались.

– Вы не выявили антигенный сдвиг?

– Шелли, – взорвался Лундин, потеряв терпение, – я не могу дать вам информацию, которой у меня нет! Мы тут играем в догонялки со временем, работаем так быстро, как только можем, но начали мы с нуля и с ограниченными кадровыми ресурсами. Вы же знаете, что чудеса не случаются за одну ночь, так? Чудеса требуют времени и усилий. А еще денег. А теперь, если вы меня извините, я должен идти отстаивать наш бюджет перед Министерством здравоохранения. Кэринг, пройдемте со мной. Есть кое-что более узкоспециализированное, что мне надо с вами обсудить.

– Не обращай внимания на Лундина, – шепнула Кук, когда двое мужчин отошли. Она с громким хрустом повращала плечами, которые, без сомнений, затекли от долгих часов, проведенных за микроскопом. – У него гигантский комплекс бога. И он жуткий…

– Кретин? – предположила Кеста.

– Я собиралась сказать «бюрократ», но твое описание в точку. – Она неуклюже обошла стол и приблизилась к Кесте, а затем оперлась пятой точкой на рабочую поверхность. – Ты вообще откуда?

– Университетская больница.

– Я работала там в восьмидесятых, – сообщила Кук. – Потом в Марсдене и в Ройал-Фри. Где только не работала. – Она задумчиво ковырнула своим сабо пол, вспоминая свою карьеру. Она была немолода, настолько старше Кесты, что годилась ей в матери, но с фигуркой и манерами крохотной пташки. А еще у нее были невероятные голубые глаза, подкрашенные синими тенями, – таких Кеста прежде ни у кого не видела, – и ресницы, напоминающие паучьи лапки.

– А до всего вот этого? – спросила Кеста, представляя совет, который ей мог бы дать Тим. Задавай людям вопросы о них самих, это располагает.

В глазах Кук вспыхнуло озорство.

– До этого я была на пенсии, – сообщила она гордо, прекрасно отдавая себе отчет, что выглядит не такой старой, чтобы списывать ее со счетов. – Мне почти семьдесят. Они, можно сказать, вытащили меня из нафталина. Совсем отчаялись!

Что-то в лице Кесты, должно быть, насторожило Кук, хотя она и не имела ничего такого в виду. Тонкие светлые брови сошлись на переносице, формируя складки, похожие на цифру одиннадцать.

– Извини, – фыркнула Кук. – Я не имела в виду, что тебя взяли от отчаяния.

– Обычно это я могу ляпнуть лишнего, – призналась Кеста, – по крайне мере, так говорит мой муж. Говорил. Я восхищаюсь тем, что ты вышла с пенсии, чтобы помочь. Впрочем, я всегда считала, что нас слишком рано на нее отправляют.

– Я тоже так думаю, – кивнула Кук. – В мире не осталось ничего, что можно положить на стекло микроскопа, чего бы я не исследовала в свое время. И все же здесь, по-моему, не хватает материалов, которые стоит рассмотреть.

– Например?

– Животные патогены, – пояснила Кук, – болезни, которые еще не перекинулись на человека. Те из нас, кто не копается в каше из зомби, уже несколько недель изучают всевозможные аренавирусы, какие только можно себе вообразить, но с каждым связан прецедентный случай заражения человека. Многие из них искоренены, вроде оспы. Так в чем тогда смысл? Это же должен быть новый вирус, разве нет?

Кеста была вынуждена согласиться, хотя сама идея казалась ей пугающей.

– Вообще, полагаю, это мог быть какой-то доисторический вирус, выбравшийся из-под тающей ледяной толщи где-нибудь в Арктике, или что-то вроде того, но как он оказался здесь, в Хаммерсмите? А некоторые до сих пор считают, что это биологическое оружие.

– Серьезно? – удивилась Кеста.

– Знаю, это безумие, настоящая научная фантастика. Вот почему Лундин все время торчит либо в головном офисе, либо в Министерстве обороны. Чтобы объяснить им: наша клиническая позиция неизменна – вирус не был создан человеком. Они думали, что парень, который заразился первым… Пол, не помню фамилию… Нулевой пациент… В общем, теория такова, что его отправили русские, чтобы стереть Лондон с лица земли и дестабилизировать Великобританию.

Одетая с головы до ног так, будто она работала на корпорацию зла, стоя в этой подземной лаборатории, Кеста не думала, что теория звучит так уж бредово.

– А ты сама контактировала с зомби?

– Вообще-то только один раз, – усмехнулась Кук, и Кеста не могла сказать, была она рада этому факту или разочарована тем, что ее знакомство с вирусом в полевых условиях было столь кратким. – Я пошла в супермаркет. Не видела, как он вошел. Зато видела, как он вцепился охраннику в ключицу, а затем проложил себе путь через покупателей в отделе замороженных продуктов.

– А ты что?

– А я наблюдала, – призналась она, делая шаг в сторону Кесты. – Звучит ужасно, да? Но мне правда хотелось посмотреть, как все происходит. Сила укуса была невероятной. Я услышала, как треснула кость. Когда тот парень сомкнул зубы, охранник – а он был парнем крупным, – даже не успел дернуться. Один укус, и все. А потом уже и он сам кинулся на следующую цель. А ты?

Кеста решила не рассказывать Кук о том, как заразился Тим, только не сейчас.

– Несколько раз. Однажды даже в больнице.

– Пришлось кого-нибудь убивать?

– Ну… думаю, да. Я не задерживалась проверить жизненные показатели.

– Вот в чем проблема с этими зомби, да? – сказала Кук, отходя к другому краю рабочего стола, чтобы закрыть коробочку с полупрозрачными стеклами. – Ты, черт возьми, никогда не можешь быть уверен, что они мертвы, если не ты сам… – Она резко провела пальцем по шее. – По-хорошему надо прикончить их до того, как они обратятся, что, если хорошенько подумать, является…

– Убийством?

– Убийством, точно, но, в конце концов, это избавляет от многих неприятностей, не считаешь?

Кеста решила, что пришло время сменить тему.

– Так над чем ты сегодня работаешь? – поинтересовалась она.

– У меня тут поперечные срезы легких, – поделилась Кук. – Большую часть времени я изучаю, как вирус видоизменяет органы в теле зараженного. – Она постучала по коробке со стеклами. – Последние два дня я задаюсь вопросом, как у них выходило дышать, учитывая степень воспаления. Стенки альвеол буквально разодраны в клочья.

– Чем я могу помочь?

– У меня тут в ведре есть печень, которая только тебя и ждет.