Случившееся назвали катастрофической чрезвычайной ситуацией. Крупным стихийным бедствием. Отовсюду говорили на военный манер про какие-то уровни угрозы, будто демонстрируя, с какой решимостью будет встречен этот беспрецедентный вирус. У большинства людей из-за этих «уровней» создавалось впечатление, что возникший вирус пугающе быстро прокачивался, как персонаж игры Call of Duty. Когда в новостях принялись вопить о готовности к чрезвычайному протоколу третьего уровня, подразумевавшему организацию блокпостов, введение военного положения и запрет на выход из дома, Тим невинно спросил: «А куда делись первый и второй?» Большинство лондонцев поступали так, как им велели, потому что собственными глазами видели, что случится, если они не будут следовать указаниям. Это нужно было пережить самому, чтобы понять.

Однако вирус можно было назвать каким угодно, только не хитроумным. Он не прибегал ни к скрытности, ни к уловкам, чтобы распространиться, как делают приличные вирусы. Он не проникал в организм незаметно, подобно грабителю, пробирающемуся в дом через окно, крадущему иммунитет и оставляющему человека в блаженном неведении до момента, когда становилось слишком поздно. Этот вирус действовал на физическом уровне. Он был жесток. Он предупреждал о своем приближении, потому что вы видели, как он несется на вас, и вы знали, что заразились, потому что он глубоко вонзался своими клыками в вашу руку, вырывая куски плоти и нанося дополнительный урон – миссия выполнена. Этот вирус жадно пожирал вас, становясь осязаемым предвестником вашей скорой кончины. Именно это видели люди, наблюдавшие за происходящим со стороны, слишком напуганные, чтобы отвести взгляд.

Все выглядело так, будто наступил конец света.

Он распространялся яростно. У него не было инкубационного периода – Кеста видела, как зараженные пациенты умирали и уже через несколько минут восставали, атакуя и кусая новых жертв. Это был вирус, распространявшийся в прямом эфире.

Во многих отношениях было удивительно, что выжидали так долго. Целых три дня. Инфекцию должно было уничтожить. Лондон обратился. В нем разрастались метастазы. Он стал злокачественной опухолью, которую необходимо было вырезать. Ампутировать ядовитую плоть, прижечь заразу, потому что других вариантов не имелось. Лондон превратился в открытую могилу, и остальной мир церемонно выжидал, когда станет достаточно безопасно, чтобы засыпать ее землей.

Эпидемия длилась шесть недель, пока последнего зараженного не поймали, после чего карантин был официально снят. Ни один укушенный не остался в живых, все жертвы была ликвидированы.

Кроме Тима, разумеется.

В начале вспышки никто не поднимал разговор о лекарстве, поскольку все были слишком заняты, спасаясь от вируса. Физическая потребность высматривать и выжидать, спасаться и прятаться, думать о том, как именно тот или иной предмет, находящийся при тебе, можно использовать в качестве оружия против врага или, что хуже, – против тебя самого, выкачивала из мозга весь кислород и не оставляла места для теоретических рассуждений. Быть все время настороже – требующее полной концентрации состояние, и Кеста, далеко не прирожденная спортсменка, совершенно выбилась из сил в первую пару недель, стараясь подавить нарастающий ужас. Но, как и всегда, когда приходится отдавать себя без остатка, люди постепенно адаптировались к жизни в осаде. Они хорошо усвоили, что помощи не будет. Самозащита стала привычным делом. Все переобулись в кроссовки.

Кеста вела медицинские заметки, основанные на собственных наблюдениях, с самого начала распространения инфекции. Она провела много мрачных дней и еще более мрачных ночей в попытках найти смысл в бессмыслице. Без опоры на логику, на данные, без доказательств Кеста попросту сошла бы с ума.

Обычно, когда дело касалось науки, Кеста знала даже слишком много: например, стоит ли тревожиться из-за вот того пятнышка, нужно ли показаться какому-нибудь врачу с этой родинкой. Но про этот вирус Кеста не знала ничего. Впервые в жизни она испытала страх. Настоящий страх, не поверхностный, не легкий как паутинка, а глубоко укоренившийся в ее теле, будто вокруг ее сердца сам собой захлопнулся саркофаг. Но она должна была сохранять спокойствие ради Тима. Ей необходимо было узнать все, что удастся, как можно скорее, чтобы развеять его страхи – и свои собственные.

Тим оставался верен себе: он по привычке прибегал к юмору, чтобы отвлечь их обоих от разворачивающегося снаружи апокалипсиса. Он не хотел, чтобы его жена тревожилась из-за того, что он сам переживает, поэтому прикидывался, что его ничто не беспокоит. Он методично пересматривал коллекцию классических фильмов о зомби, чтобы подобрать подходящие слова для описания того, что они наблюдали.

– «Поезд в Пусан» – мой личный фаворит и великолепный пример того, что зомби в мгновение ока могут переходить из режима ожидания в режим атаки, – говорил он. В то время никто из них не разглядел зловещей иронии, с которой прозвучало это предзнаменование. – Вот они кажутся сонными, будто после лоботомии, а в следующую секунду они уже несутся на огромной скорости, чтобы загнать свою добычу. Хотя не думаю, что наши зомби такие же быстрые, как в «Войне мировZ». Скорее, как в «Зомби по имени Шон»: бегают еле-еле, стаями, – заключил Тим, указывая на экран своего ноутбука – он поставил сцену на паузу, чтобы она могла ее посмотреть, когда закончит читать «Клинические инфекционные заболевания».

– Ухудшение двигательных навыков и то, как они постепенно будто бы отключаются на наших глазах, явно указывает на какой-то новый тип неврологического нарушения, – заметила с дивана Кеста, переломив корешок книги и раскрыв ее пошире на коленях, – хотя есть случаи заражения водными амебами, когда пациенты страдают от проблем с координации движений, а затем полностью теряют над ней контроль. – Она тут же записала «проверить случаи с амебами, поедающими мозг» у себя в блокноте, решив позже заняться этим вопросом.

Прошло четыре недели с момента вспышки, и проект «Рассвет» был всего лишь слухом, распространяющимся тем же способом, что и вирус, – через рот. Тогда у него еще не было названия. Он стал символом веры. Кем-то, кто открывает входную дверь, чтобы впустить кричащего незнакомца, убегающего от стаи преследующих его зомби, провожает его вниз, в недра непроглядно-темного дома, протягивает ему чашечку чая и предоставляет ему место на полу среди других таких же несчастных, затаившихся во тьме. А их разговоры о лекарстве были подобны свету, зажегшемуся в той комнате.

Теперь проект «Рассвет» оставался единственной реальной надеждой Кесты на спасение Тима.

Когда она проходила через внутренний двор, направляясь к дому, тревога начала рассеиваться, перерождаясь в нечто, похожее на оптимизм. Ей не терпелось поделиться новостями с Тимом, но сначала ей нужно было пройти мимо Альберта – сидевшего на посту консьержа.

– Выглядишь так себе, – заметил он, уставившись на нее поверх своих диковинных очков. Было похоже, что он купил их на какой-то гаражной распродаже или нашел в рождественской хлопушке. Кеста была убеждена, что на очки не имелось соответствующего рецепта от врача.

– О, благодарю, я в порядке, правда, – сказала она, стараясь спрятать за спиной несколько подозрительных пакетов, которые могли ее скомпрометировать, на случай, если Альберт предложит их донести. – А вы как?

– Не жалуюсь, дорогуша, не жалуюсь. – Он отложил газету, чтобы как следует рассмотреть Кесту. Он управлял этим зданием с тех самых пор, как в восьмидесятых его переоборудовали из заброшки в жилые апартаменты, в те времена, когда весь Уоппинг был всего лишь забытой богом помойкой. Почти так же этот район выглядел и сейчас, после того как вирус разгромил его. Альберт дважды служил в Персидском заливе и любил порядок: чтобы всё – включая жителей дома – было на своих местах.

Пока что ничто не ускользало от внимания Альберта. Кроме Тима.

– Тебе с чем-нить помочь там, наверху? – Даже его забота больше напоминала угрозу из-за растянутых ист-эндских гласных и грубого, как наждачка, голоса.

– Нет, спасибо.

– Чайку?

Альберт верил, что чай – настоящее лекарство кокни от всего на свете. И готовил его на совесть, вкладывая в него любовь и немало времени. Жильцы могли подойти к нему в самый разгар дня, чтобы спросить про почту или пожаловаться, и Альберт гремел в ответ: «Завариваю, дружище, завариваю!» Кеста соглашалась на это предложение достаточно часто, чтобы не возникало проблем, но пила чай только на посту консьержа. Она выдумала удобную ложь – из которой теперь состояла ее так называемая жизнь: лоскутное одеяло из кусочков обмана, – будто прием гостей в квартире нарушает ее душевное равновесие. Альберт не знал, что делать с плачущей женщиной. Мужчины, которым отрывает ноги на войне – одно дело, обыденность, но женщина, оплакивающая умершего мужа? Настоящий кошмар.

– Мне надо закинуть ужин в микроволновку, – сообщила Кеста, – но я все собиралась спросить: не осталось ли у вас в кладовке запасного вентилятора? В квартире душновато.

– Дед из сороковой взял его на той недельке, – с досадой сообщил Альберт, – но для тебя могу отнять. Притащить наверх? Если что, не вопрос.

Кеста пробормотала что-то о том, что она не желает способствовать гибели пожилых людей от тепловых ударов, и неуклюже двинулась к лифту. Альберт разглядывал ее пакеты, стараясь определить их содержимое: вино, кофе, еще вино, возможно, готовая еда. Он вернулся к чтению вечерней газеты.

– Тебе б поберечься, девочка. Ешь получше. Дома готовь. Спи побольше. Слышишь?

– Слышу. Доброй ночи, Альберт.

– Ага, дорогуша.

Оказавшись в лифте, Кеста привалилась к стенке и ощутила, как выравнивается биение ее сердца. Она каждый раз опасалась столкновения с Альбертом. Чем ближе она была к дому, тем больше боялась разоблачения.

Когда двери лифта открылись на втором этаже, она замялась. Ее не покидало постоянное беспокойство о том, что ее выдаст одно из двух: звук или запах. Она знала, что Тим не сможет самостоятельно выбраться из квартиры, но были и другие варианты развития событий, из-за которых свидетельство его присутствия могло просочиться в другие части здания и привести к тому, что Альберту придется позвонить ей в домофон.

В этот вечер запаха не было. Кеста открыла входную дверь и отпихнула с дороги кусок уплотнителя. Скинув кожаную куртку и ботинки, она в одних носках скользнула на кухню, вынимая из пакетов покупки: одну бутылку вина, следом вторую и кофе. Она открыла холодильник, вытащила «Шабли» с завинчивающейся крышкой и пакет с кровью, сунула в задний карман джинсов флакончик с успокоительным. Она знала, что алкоголь только все усугубляет – ее тревогу, бессонницу, всеобъемлющее чувство обреченности, – но убедила себя, что, как бы это ни выглядело со стороны, она совершенно точно еще не пала на самое дно. Сегодня вечером у нее были хорошие новости. Она прошлепала обратно в коридор.

– Привет, красавчик! Как ты сегодня вечером? – спросила она, закрывая за собой дверь в спальню Тима ногой. Это был глупый вопрос, но ведь все подряд задают его, особенно тем, чей единственный допустимый ответ мог бы звучать так: «Чертовски ужасно, спасибо». «Очень по-британски – никогда не говорить, что действительно чувствуешь», – отметила она, выставляя вино, флакончик с лекарством и пакет крови на прикроватный столик. – Прости, что не смогла вернуться пораньше, – сказала Кеста, облокотившись о край кровати Тима, – но угадай что?

Желтый глаз – тот, что не вжимался в подушку, подложенную ему под голову, глядел на нее так, будто в действительности ее здесь не было. Иногда Тим мычал, когда она заходила в комнату, – то была попытка придать словам форму. Иногда ей казалось, что он рад ее видеть. Но не сегодня. Кеста сжала его плечо.

– Меня приняли в проект «Рассвет»! – сообщила она. – Поверить не могу. Дадли, видимо, замолвил за меня словечко. В общем, – она склонилась ближе к его лицу, стараясь удержать его взгляд, – это значит, что у нас появился повод для надежды, Тим. Мы наконец-то сможем добиться прогресса в твоем выздоровлении.

Тим не казался слишком обнадеженным. Воздух со свистом вырвался из его легких, когда он попытался перевернуться на спину и замер, удивленный тем, что не может двинуться дальше, а затем озадаченно взглянул удерживающие его на наручники. Он застонал, потряс запястьем, предпринимая попытку освободиться. Вновь поднял глаз на Кесту; нейроны в его голове то вспыхивали, то гасли, и где-то глубоко внутри зародилось осознание, что это она ответственна за его затруднительное положение. Наблюдать, как он мучительно пробует во всем разобраться, сложить кусочки этой страшной головоломки воедино, всегда было для нее пыткой.

– Все хорошо, – утешила его Кеста. – Давай-ка посмотрим, может, мы сможем сделать твое положение… не скажу, что лучше, но хотя бы менее ужасным.

Он оставался один в квартире почти двенадцать часов, и ему ничего не оставалось, кроме как пялиться в бескрайние просторы белого потолка над его головой. С каждой неделей его толерантность к седативным увеличивалась. Кеста не хотела, чтобы Тим все время находился под действием препаратов. Просто она по опыту поняла, что так будет лучше. Как-то раз она решила вовсе не давать ему успокоительное, и сознание Тима заволокло красным туманом. Между ними произошла серьезная потасовка: Кеста укрепила свои позиции, скрывшись за шкафом-купе, а Тим свободной рукой рассекал воздух, пытаясь добраться до нее, пока ей не удалось его вырубить. Без своих лекарств Тим выглядел в точности как ходячие мертвецы, которых Кеста видела собственными глазами, – враждебно и хищно.

Она щелкнула по шприцу, выгоняя пузырьки воздуха.

На том месте, где прежде был ее муж, теперь находилось пустое место. Казалось, он следил за тем, как она опустошает шприц, вводя в него лекарство. Его дыхание замедлилось почти сразу же, он улегся на бок, подтянув колени к груди. Он всегда так спал, свернувшись в клубок, словно креветка без панциря. Кеста откинула его светлые волосы и вгляделась в его невидящий глаз, когда его сознание начало уплывать.

– Ты мной гордишься? – спросила она Тима, нежно ощупывая его закованную руку в поисках пригодной вены, в которую можно было бы вставить новый катетер. Она подвесила пакет с кровью на стальную стойку, чтобы гравитация сделала свою грязную работу. – Как думаешь, что там будет, на проекте «Рассвет», а? – Тим не ответил, даже не дрогнул, но Кеста продолжала, будто он что-то сказал, поскольку после почти двадцати лет совместной жизни она в точности знала, что бы он ответил, если бы все еще мог говорить: – Обещаю, я постараюсь быть максимально дружелюбной и не выводить людей из себя прямо с порога. – Она подмигнула ему, устанавливая таймер на два часа и отступая, чтобы посмотреть, как эритроциты бегут по пластиковой трубке прямо в его руку. – А вдруг они уже вот-вот найдут лекарство? – Она сдавила его руку, чтобы кровь быстрее попала в его организм. – Это было бы здорово, правда? Мы бы смогли вылечить тебя за считаные недели.

Перевернув его руку, она заметила сыпь, которой прежде не наблюдала. Неужели у него вырабатывается резистентность к переливаниям? Она надеялась, что нет. Она вполне могла обойтись без нового повода для беспокойства.

– Болит? – задала очередной вопрос Кеста, мягко проводя пальцами по высыпаниям, зная, что ответа не последует. Она наклонилась, чтобы поцеловать его пальцы, вдохнуть забытый запах, который теперь, когда вирус поглотил его, был где-то далеко-далеко. – Разумеется, я не смогу сразу им о тебе рассказать. – Произнося это, она провела его пальцами по своим губам. – Но когда наступит подходящий момент, мы позволим им помочь нам. Мы вылечим тебя, Тим, знаю, что вылечим. Обещаю.

Момент был донельзя интимным: ее кровь заменяла его, пытаясь вымыть вирус, заставить Тима жить дальше, цепляться за жизнь. За те три месяца, что Кеста выхаживала его, она пользовалась двойной схемой пополнения медицинских запасов: тайно заказывала для лаборатории чуть больше, чем нужно, и подворовывала. Пока никто не заметил. Сегодня ей повезло: после клинических испытаний лекарств против лейкемии в клинике осталась партия инъекционных химиопрепаратов.

Кеста несколько недель кружила вокруг сестринского поста, завязывая пустые беседы, надеясь, что ей повезет, и все это время пожирала глазами содержимое холодильника с лекарствами. Сегодня впервые за все это время ей удалось обманом пробраться мимо консультанта, двух медсестер и администратора и вернуться домой с трофеями. Раньше она не крала ничего столь сильнодействующего, но тут подумала и решила, что игра стоит свеч, раз самое худшее с ней уже произошло. Она старалась поддержать те крохи здоровья, что еще остались у Тима, и пыталась предотвратить дальнейшее ухудшение. Она прекрасно осознавала, как рискует, вводя ему новый препарат на дому, но решила смириться с неизбежным. Кеста вздохнула с облегчением, когда увидела, что к лекарству прилагается инструкция.

– Будет немного холодно, – предупредила она, вытаскивая свою особую добычу из пакета и согревая небольшой стеклянный пузырек между ладоней, как загустевший лак для ногтей, который требовалось слегка растрясти. Каждый жест любви в последнее время приобретал особый оттенок. – Это может остановить распространение вируса в твоем теле, – объяснила ему она. – Исследования показывают, что многие вирусы положительно отвечают на химиотерапию, так что попытаться стоит. Правда ведь? – Кеста вытянула жидкость из флакона шприцем и быстро, чтобы не передумать, вколола ее в живот Тима.

Тим никак не отреагировал. Кеста прижала к месту укола круглую салфетку, чтобы, если выступит кровь, промокнуть ее. Но крови не было. Она надавила снова, на этот раз сильнее, вдавливая салфетку в ранку ногтем. Желтый глаз смотрел на нее все так же, а где-то глубоко под его поверхностью спал Тим.