Торт был ошибкой. Кеста воображала, что, если споет Тиму поздравительную песенку и попытается отметить тот факт, что он так долго держится – и ему даже исполнилось тридцать девять, – что-нибудь внутри него всколыхнется, знакомый ритуал вызовет хоть какую-то реакцию. Кеста-ученый знала, что подобные внезапные улучшения просто несовместимы с состоянием Тима, но Кеста-жена все равно запела – хотя и плохо, – и внесла в комнату мужа живой огонь. Там она с удивлением обнаружила, что он скалит зубы – испугался, что она его подожжет. То, что он оказался не в состоянии задуть свечи, ее не удивило. Кеста почувствовала себя глупо, и ей стало стыдно, поэтому она сама дунула на пляшущие огоньки и съела половину торта, усевшись на пол. Вскоре после этого она отправилась в кровать и разрыдалась, уткнувшись в подушку и молясь об одном: если он и слышит ее через стены, то пусть хотя бы не понимает, что именно он – причина ее горя. В ту ночь Кеста не спала; она вообще спала редко. Вместо этого она прислушивалась к тому, что делает Тим, и прокручивала в голове мгновения их некогда счастливого брака.

Когда наступило утро, Кеста остановилась в дверях и уставилась на мужа. Было невозможно сказать, спит он или нет, потому что его глаза всегда были открыты, всегда внимательно глядели на нее в ответ. Неморгающие. Пугающе желтые. Практически лишенные эмоциональности и живости.

– Доброе утро, любовь моя.

Она поцеловала его в лоб и попыталась припомнить, как он пах до того, как коктейль из лекарств переменил его запах. Из-за него воздух в комнате был густым и отдавал металлом, будто из каждой поры Тима сочился жженый сахар. Кеста открыла окно, чтобы впустить немного воздуха, но не стала раздергивать шторы. Они поднимались и опадали, мягко хлопая по раме, подхваченные ветерком, как воздушный змей.

– Ар-р-р-р-р-рг, – прорычал Тим. В текущей ситуации на большее она и надеяться не могла. Вот уже несколько месяцев, как их брак свелся к примитивным проявлениям человеческого общения, и она утешала себя тем, что раз так, то он не сильно отличается от прочих.

– Тебе бы не помешал свежий воздух, – произнесла она, осматривая кожу под наручниками, которыми пристегивала его к батарее. Все запястье было в язвах. Кеста задумалась, потерпит ли он, пока она обрабатывает раны, и получится ли таким образом предотвратить заражение. – Болит, да? – спросила она. Тим уставился на нее невидящим взглядом. Попытался поднять поврежденную руку и вздрогнул, когда обнаженная плоть коснулась металла. – Все в порядке, мы что-нибудь придумаем. – Кеста взяла с прикроватного столика планшет и ручку и принялась записывать дату и время.

* * *

«Изъязвление дермы из-за трения о металл.

Рассмотреть вариант с некрэктомией[8]. Понадобится скальпель».

* * *

– О, и надо не забыть спросить у Альберта, не одолжит ли он мне вентилятор.

Каждые несколько часов Кеста осматривала тело Тима сантиметр за сантиметром в поисках зацепок и фиксировала свои наблюдения на листе А4. Она купила папку на кольцах. Текстовыделитель. И перевернутые часы, какие медсестры прикалывают к себе на грудь. Впрочем, ей удалось использовать их только раз, поскольку Тим попытался схватить их, а затем съесть. Она анализировала и записывала показатели его активности, выраженность болевого синдрома, степень помутнения сознания, силу мышц и степень подвижности. Она знала, что в таких случаях изменения не обязательно сигнализируют об улучшениях, но старалась не слишком беспокоиться из-за каждого ухудшения в состоянии ее пациента. Изменения означали, что Тим все еще жив, – ну, в некотором роде, – а по-настоящему ее волновало только это. Кеста понимала, что не сможет вылечить Тима в одиночку. Она еще не совсем помешалась. Ее план, если его можно так назвать, состоял в том, чтобы сохранить мужа в наилучшем из возможных состояний не-жизни до тех пор, пока ей не позвонят и не предложат присоединиться к проекту «Рассвет», пока кто-то из них не найдет лекарство. Разумеется, ей придется придумать, как преподнести новость о зомби, которого она месяцами скрывала от властей – что само по себе являлось преступлением, – новым коллегам, но это была проблема будущей Кесты. Одномоментно она могла переживать только о чем-то одном.

Постоянно следить за режимом приема лекарств было настоящим испытанием. Она использовала препараты, уменьшающие боль; те, что помогали Тиму расслабиться; препараты, чтобы предотвратить сгущение крови, и препараты, чтобы предотвратить ее разжижение; лекарства, не дающие его телу отвергнуть ее собственную кровь, которую она переливала ему раз в неделю. Регидратационные растворы, заменители пищи, которые по сути своей являлись лекарствами, замаскированными под еду. Три месяца проб и ошибок, страха и упорства прошли в этой комнате, сопровождаемые множеством наблюдений, ожиданий и молитв. Итог всех ее усилий: Тим по-прежнему был с ней, по крайней мере в определенном смысле. Кесте этого было достаточно. Хотя его собственное восприятие происходящего могло сильно отличаться.

– Если получится, постараюсь вернуться домой к обеду, – сказала она, послав ему воздушный поцелуй, а после заперла все засовы и отправилась в больницу.

Лондон – упрямый город. Мор и чума, густые желтые туманы, годы бомбежек, уничтожающих все на своем пути, и великих пожаров, ровняющих с землей все вокруг, не приглушили его сияния. Но даже у такого несгибаемого города есть предел того, с чем он готов мириться. Лондон нуждался в том, чтобы его вновь наводнили толпы людей – дабы создать иллюзию, что он идет на поправку. Дабы доказать, что все вернулось в норму.

То же самое касалось и Кесты. Несмотря на то что она хотела бы спрятаться в своем доме под десятислойным одеялом, сотканным из ее собственной скорби, эта роскошь была ей недоступна. Чтобы хранить существование Тима в секрете и успешно поддерживать его состояние не-жизни, ей нужно было убедительно притворяться прежней собой. А это значило ходить на работу.

Здание больницы, в котором работала Кеста, являло собой пережиток шестидесятых. Четыре этажа темного кирпича, медная крыша, позеленевшая от времени. Тяжело поддающиеся и вечно запотевающие, какой бы ни была погода, окна в металлических рамах. Металлические же перила, выкрашенные в черный и гипнотизировавшие своими причудливыми завитками, вели наверх, к прямым, рационально проложенным одинаковым коридорам, за которыми располагались лаборатории, где витали запахи латекса, формальдегида и бутанола, соревнующиеся друг с другом за возможность выжечь дотла слизистую глаз. Для Кесты это был запах дома, хотя в нынешней ситуации – в слишком буквальном смысле.

К тому моменту, когда она добралась до работы, едва перевалило за семь, и лаборатория казалась такой же вымершей, как и морг. Сам морг находился в подвале. Составить ей компанию было некому, разве что клеткам на предметном стекле перед ней и телам в морозилках тремя этажами ниже. Кеста предпочитала начинать работу пораньше, до того, как здесь появлялись отвлекающие ее коллеги, люди, заполнявшие собой все пространство, которое требовалось ей для размышлений и анализа. Она накинула белый накрахмаленный халат и склонилась над электронным микроскопом, чтобы оценить клеточные профили.

Микроскоп всегда знал ответы. Он предсказывал будущее. Он вершил судьбу. Он одновременно нес в себе надежду и смерть, сжимая их одной беспристрастной рукой. Микроскоп никогда не лгал при увеличении в триста пятьдесят раз. С расстояния изображение в рыбьем глазу окуляра казалось зернистым и расплывчатым. Но вот перед ней расцвели пятна, окрашенные с помощью гематоксилина в синий[9]: слишком прекрасные, чтобы свидетельствовать о раке, пульсирующие и светящиеся, и все же – вот она, природа в своем самом смертельном великолепии.

Скажи, что ты видишь.

«Карцинома, развившаяся из эпителиальной ткани почки. Нечеткие границы. Четвертая стадия, степень дифференцировки не определена».

Кеста вздохнула. Пациент не выживет.

Краем глаза она увидела, как загорелся экран ее телефона. Сообщение от Джесс: «Так здорово было увидеться. Удалось ли тебе выспаться? Когда снова пойдем выпить?» Кеста потерла глаза. Она не могла уделять внимание Джесс в перерывах между пациентами. У нее не было сил на то, чтобы выдавить ответ, чтобы писать о том, чего она не чувствовала, не было сил даже на маленькую вежливую ложь в виде эмодзи, которая скрывала куда бо́льшую, размером с человека. Кеста поместила под микроскоп второе стекло, закрепив его зажимом, и прищурилась.

На нем виднелись узоры, выведенные сверхъестественной рукой. Они светились под действием флуоресцентной краски, мастерски нанесенной самой Кестой. Интерфаза. Профаза. Метафаза. Деление, утолщение и скручивание. Мембрана ядра теряет целостность, начинает распадаться. Внезапно ее осенило. Она сама сейчас пребывала в состоянии митоза, разрушаясь и делясь надвое. Новая версия Кесты отделилась от первоначальной, переняв все отличительные черты оригинала, но став чем-то другим, чем-то совершенно иным. Две Кесты должны существовать как одно целое: горюющая вдова на работе и ухаживающий за зомби ученый дома.

Кеста окинула взглядом останки своей прежней жизни, разложенные на ее рабочем месте, как подношения. Дневник, который Тим подарил ей на прошлый день рождения и в котором ей так и не выпал шанс что-нибудь записать. Стопка выцветших бумаг – административные документы и армия их компаньонов: ручки, карандаши и степлер. Пара скрученных между собой резинок: между ними были зажаты несколько ее волосков. Тонкая серебряная фоторамка: Тим в черном смокинге, фото с их свадьбы – отличное, особенно учитывая, что ее на снимке не было.

Разлука с Тимом в течение дня была пыткой. У нее ушло некоторое время, чтобы вновь научиться концентрироваться, не позволять мыслям по спирали скатываться в негатив там, где должна править врачебная невозмутимость. Она установила веб-камеру в гостевой спальне и приложение на телефон, которое позволяло ей следить за Тимом, пока она на работе. Запустив приложение, она подождала, пока цветной кружок перестанет крутиться и запустится прямая трансляция. Если бы не медицинский монитор, наручники и пустой взгляд, Тим мог бы сойти за спящего. Она была уверена, что благодаря седативным препаратам он будет спокойным и тихим бо́льшую часть дня. Но все же однажды наступит мрачная неизбежность: у него разовьется устойчивость к препаратам, которые она ему дает. Каждый раз, когда Кеста открывала приложение и ждала загрузки трансляции, ей казалось, что ее внутренности крутятся, как на отжиме в стиральной машине.

Она провела целый час, разбираясь с накопившимися образцами. Сразу после восьми ее коллега Клэр протиснулась в распашные двери, до самого носа закутанная в зимнее пальто и шарф. Она была похожа на мумию, хотя стоял июль. Клэр говорила, что в Хайнолте, где она по утрам садилась на поезд, всегда было холодно, и, поскольку Кеста никогда не бывала в Хайнолте, она не собиралась с ней спорить. Музыка в наушниках Клэр играла так громко, что Кеста слышала ее со своего места.

– Доброе утро, дорогая! – крикнула Клэр.

Предполагалось, что они одинаково высококвалифицированные специалисты, два ученых-биомедика, лучшие в своем деле, но Кеста давно заметила, что львиная доля рабочего дня Клэр уходит на приготовление кофе, личные телефонные звонки и перекладывание большей части дел на Кесту.

– Ты гораздо лучше справляешься с иглами для образцов, чем я, – сказала Клэр, грохнув кружкой свежесваренного крепкого кофе о стол Кесты с такой силой, что он расплескался в опасной близости от микроскопа. Кофе был излюбленной формой подкупа Клэр. – Ты ведь не против? В холодильнике, у раковины.

Над раковиной в лаборатории, вдоль подоконника, располагалась коллекция разнообразных диковинок. От них бы следовало избавиться, но Дадли рьяно их оберегал. Многие считали это дурновкусием, а в других больницах доходило до судебных разбирательств. Некогда подобная коллекция демонстрировала мастерство собравшего ее ученого. Никто не знал, кто выставил эти экспонаты, – судя по степени разложения, это было сделано десятки лет назад. Они всегда здесь были, замершие в формальдегиде. Яичник не больше миндального ореха, зажатый в зубах тератомы, и прядь светлых волос, нежно обвивающая его. Поперечный срез легкого, застывшего без возможности вдохнуть, и тянущие свои желеобразные щупальца бронхиолы. Любимчиком Кесты был идеально сформированный эмбрион, ребенок размером с ее большой палец, с пальчиками на руках и ногах, гладкий, бледный и без единого изъяна, застывший во времени, бессмертный и нерожденный. Это был венец творения, заключенный в одноместную стеклянную утробу. Заметив, что на ребенка падает слишком много солнечного света, Кеста осторожно передвинула банку на другую сторону, позволяя другим образцам принять удар на себя. Она нашла оставленные Клэр стекла с материалами и перенесла их на свой стол.

Его появлению предшествовал скрип линолеума – патологоанатом Дадли Кэринг распахнул двери носком коричневого лофера и, пошатываясь, вошел в лабораторию, погребенный под горой папок из плотного картона.

– Доброе утро, дамы! – поприветствовал он, а затем застонал, когда папки рухнули на его стол. – Только посмотрите на все эти бумажки! Мне нужно проштудировать все до междисциплинарного совещания в полдень. – Дадли поправил галстук, который носил всегда, хоть он и постоянно мешал ему, что бы он ни делал.

Как и Кеста, Дадли был трудоголиком и при этом – самым опытным патологоанатомом из всех, кого она знала. В тех сферах жизни, которые он считал менее значимыми, чем рассечение мертвых тел в поисках того, что их убило, – а это были все прочие сферы жизни Дадли, – он вообще не прикладывал никаких явных усилий. Однажды, когда он недоглядел за своим своенравным галстуком и тот опустился в грудную полость особенно обезображенного трупа, он просто его обрезал. Кеста подозревала, что галстук так и остался в мужчине, когда Дадли его зашивал. «Дадли – призрачное знамение твоего будущего, если ты разведешься с Тимом», – злорадно пророчествовала Джесс, когда познакомилась с Дадли на рождественской вечеринке в лаборатории несколькими годами ранее, и тот попотчевал ее длинным рассказом о симпозиуме по раку груди, на котором недавно побывал в Дерби.

– Кеста, мне надо с тобой поговорить. Это важно, – сказал он, не глядя на нее. Кеста часто задумывалась, каково это – видеть мир глазами Дадли, учитывая, что ему было невероятно тяжело смотреть людям в глаза: и мужчинам, и женщинам, и его взгляд всегда блуждал по телу, никогда не осмеливаясь подняться к лицу. Возможно, именно по этой причине он был таким блестящим патологоанатомом.

Телефон на рабочем месте Кесты зазвонил, прерывая их. Она взяла трубку и заметила, как на лице Дадли отразилось разочарование. Разговор придется отложить.

– Отделение патологии, слушаю.

– Ты сказала, что это ганглиоцитома. И ты была права, – раздался голос на том конце провода.

– Доброе утро, мистер Пафидес.

– Все остальные думали, что это анаплазия, диффузная опухоль, но ты была непреклонна. У тебя на такие вещи шестое чувство срабатывает, так, Кеста?

– Как прошла операция, Паф?

– Очень кроваво, но чертовски хорошо, благодарю, – ответил он с той самой бесцеремонной уверенностью, свойственной людям, что сажают самолеты, отправляют в бой других и приравнивают ковыряние в чужом мозге в поисках опухоли к нашариванию жвачки на дне чужой сумки. – Убрали все за один заход. Парень теперь пойдет на поправку.

– Рада это слышать, – произнесла Кеста. – Сегодня мне нужна была хоть капля хороших новостей.

Когда она положила трубку, Дадли вскочил и подошел к ее столу, не успела она и слова сказать.

– Мне нужно с тобой поговорить, – прошептал он, а затем бросил полный недоверия взгляд на Клэр. Его лицо приобрело тревожный багровый оттенок. Он оперся на рабочий стол Кесты и начал наглаживать пальцами ящики, будто мог нащупать там правильные слова, напечатанные шрифтом Брайля.

– Слушай, Клэр, – окликнула ее Кеста, – я только что вспомнила, что внизу одна нога ждет не дождется, когда ее заберут из морга.

– А Фил не может?

– Фил мертв, дорогая, припоминаешь? Кажется, в мире случился зомби-апокалипсис или вроде того.

– Черт, я забыла про Фила. Бедняжка Фил. Пойду схожу. – Клэр неторопливо вышла из лаборатории, сетуя на гибель их бывшего ассистента, а Кеста провожала ее взглядом, пока распашные двери не захлопнулись.

– Я просто хотел сказать тебе, что снова связался с проектом «Рассвет», но они пока ничего не решили, – прошептал Дадли. – Мне жаль.

Кеста пожала плечами.

Как только правительство объявило о создании специальной исследовательской группы для изучения происхождения вируса, Дадли тут же подал заявку. Кеста узнала, что он сделал это и от ее имени, только спустя месяц после предположительной смерти Тима. Тогда он сказал ей, что не хотел тревожить ее подобными новостями, пока она находится в трауре, будто четырех недель было вполне достаточно, чтобы кто-либо мог как следует оправиться после чудовищной кончины спутника жизни. В конце концов Кеста смирилась с тем, что, по всей вероятности, это была неуклюжая и неуместная попытка Дадли помочь ей. Он решил, что ее нужно занять делом, но и представить не мог, насколько она уже занята.

– Так как ты держишься, – спросил он ее, – если честно?

– Так же, – ответила она.

– Ни лучше ни хуже?

– В общем-то, да. – Кеста попыталась вернуться к микроскопу, но его рука оказалась на ее плече и сжала его.

– Что ж. Ну, ты знаешь, где меня найти, – пробормотал Дадли, – если тебе что-то потребуется.

– Вон там. – Она указала на его стол.

– Да. Да, точно. Я всегда там.

Дадли прошаркал обратно к своей горе бумаг и снова принялся копаться в папках. Кеста повернулась к микроскопу, но что-то было не так. Она не заметила, как это случилось. Дадли действовал, как полтергейст. Фотография Тима лежала лицом вниз на ее столе. Такое происходило уже в третий раз с тех пор, как она объявила всем, что он умер. Кеста ощутила, как вспыхнуло ее лицо. Она протерла рамку рукавом халата и вернула ее на прежнее почетное место, а затем провела рукой по плечу там, где только что лежала ладонь Дадли.

* * *

Медленно протекали часы, меняя небесные краски одну за другой. Несколько мазков крови, кусочек трахеи, полупрозрачный срез тонкой кишки – разложенные на стеклах, оцененные и изученные. Глаза Кесты постепенно начали уставать от постоянного вглядывания в микроскоп. Пока Дадли готовился к междисциплинарному совещанию, а Клэр пыталась понять, с чего начать секционирование отрезанной ноги, Кеста подумывала спуститься в хранилище – хотела поискать крем со стероидами для Тима.

– Похоже на немецкую сосиску, правда? – воскликнула Клэр. – Ну, если не обращать внимания на стопу, конечно. О, добрый день, могу я вам помочь?

Женщина в черном костюме с юбкой стояла в дверях, и ее голос, как луч фонарика, рыскал по помещению, ослепляя всех, кого касался.

– Миссис Шелли?

Кеста не посмела повернуться. Она ощутила, как холод разлился по ее шее. Пальцы вцепились в стул, на котором она сидела. «Они знают, – подумала она, – вот каково это, когда тебя разоблачают».

– Я ищу… миссис Шелли, – повторила женщина, когда ей никто не ответил, перепроверив имя Кесты в папке, которую держала в одной руке. В другой у нее был дипломат. Коленки Кесты затряслись. Тим бы сказал ей, что она сделала все, что могла, и теперь не стоит им сопротивляться, лучше просто по-тихому сдаться. Но это было не в характере Кесты.

– Я все могу объяснить… – начала было она, но женщина не дала ей закончить.

– О, и доктора Кэринга. Я пришла за доктором Кэрингом и миссис Шелли. Это вы двое, так?

Воздух со свистом вырвался из легких Кесты, и она вытащила из сиденья впившиеся в него ногти. Те побелели: вся кровь отхлынула от них.

– Я доктор Кэринг, здравствуйте, – представился Дадли, протягивая незнакомке руку, – а вы?

– Идите за мной, – рявкнула она, не обращая внимания на руку Дадли, вышла за дверь и зацокала по коридору. Они последовали за ней, оставив Клэр и ногу в лаборатории.

Женщина скорее маршировала, чем просто шла. Она победоносно покачивала дипломатом, будто это была голова, которую она сняла с плеч своего врага. Кеста никогда ее прежде не видела. Казалось, она ведет их в администрацию. Ворвавшись в кабинет директора больницы, она уселась за чужой стол как за свой собственный. Затем закинула на него дипломат, щелкнула замками по обоим углам, широко распахнула его пасть и вытащила айпад. Со скрипом откинулась на спинку кожаного кресла и обвела внимательным взглядом двух людей, безвольно стоявших перед ней.

– Я работаю на Министерство обороны и безопасности Великобритании, – наконец произнесла она. – Я здесь, чтобы обсудить ваши заявки на участие в проекте «Рассвет».

Кеста почувствовала, как возвращается головокружение, а булавки и иголки вновь впиваются в конечности. Ей нужно было присесть, отдышаться, но, поскольку женщина не предложила ей стул, она так и осталась стоять, потрясенная происходящим. Значит, это еще не конец. Это только начало.

– Вы успешно прошли отбор. – Она продолжила: – Уверена, ваши квалификация и опыт окажутся для нас полезными. Однако исследование, в котором вам предстоит принять участие, сопряжено со значительными рисками. Работа будет напряженной. Работа будет опасной. И есть большая вероятность, что вы спровоцируете вторую волну заражения. – Женщина рассмеялась, и их словно окатило раствором едкой щелочи. – И тогда мы облажаемся по-королевски. Нет. – Она провела наманикюренным пальцем по экрану. – Я не должна шутить о таком. Я прекрасно осознаю объем работы, и вам бы тоже не помешало. Советую привести ваши дела в порядок. Крайне важно, чтобы вы были с собой честны в этом вопросе. Вы готовы присоединиться к проекту «Рассвет»?

– Да! – выпалил Дадли и тут же закрыл рот обеими руками. Он дрожал, сдерживая восторг и честолюбие, словно только что выиграл минивэн в телеигре. Он инстинктивно потянулся к руке Кесты, но она лишь отдернула ее.

Она ждала этого момента с тех самых пор, как Тима укусили. Теперь ее застигли врасплох, и она испытывала только самый настоящий ужас. Что, если она не справится? Что, если облажается? Что, если подведет Тима? Столько переменных, столько всего, что может пойти не по плану. В ушах звенело. Она качнулась вперед, ухватилась за край директорского стола. Мысли ее затуманились. Перед глазами все плыло. Губы женщины двигались, но Кеста ее не слышала, не могла сосредоточиться на ее словах. Что-то о допуске по биобезопасности. О потребности ежедневно ходить новым маршрутом до места работы, чтобы избежать обнаружения. О необходимости соблюдения абсолютной секретности. В голове Кесты крутилось одно: «Да я чемпионка мира по хранению секретов!»

Внезапно в ее мозгу что-то щелкнуло. Она сглотнула, в ушах перестало звенеть, неприятный жар предобморочного состояния начал спадать. Дадли что-то говорил.

– «Стрэнд»?

И женщина ответила:

– Да, технически центр располагается под «Стрэндом». Проект «Рассвет» был обустроен много лет назад рядом с платформами давно заброшенной станции метро «Стрэнд», в полумиле под землей. Очень изобретательно, на самом деле.

Кеста была ошарашена. Местонахождение проекта «Рассвет» замалчивалось в СМИ. Она была совершенно уверена, что все биологические исследования ведутся в Портон-Дауне, в милях от Лондона, на просторах Уилтшира. А оказалось, что сверхсекретная операция разворачивалась прямо в центре города. Когда Дадли с ликованием стремительно вывел свою подпись на экране айпада, Кеста задумалась, не вскрыть ли ей вену, чтобы подписаться кровью.

– Мы беспокоились, миссис Шелли, – начала женщина, протягивая ей айпад, – что для вас это может оказаться слишком, учитывая недавнюю смерть вашего мужа. Вы точно уверены, что справитесь с трудностями проекта «Рассвет»?

Кеста ощутила, как где-то в глубине ее тела пускает корни зародыш ее ответственности перед Тимом. Вот уже три месяца она поддерживает в нем не-жизнь. Теперь пришла пора вдохнуть в него жизнь.

– Где подписать? – спросила она.