К тому времени, как Кеста добралась до бара, уже слегка перевалило за шесть. После произошедшего на встрече она чувствовала себя так, будто ее избили, и все больше убеждалась в мысли, что в ее случае встречи не имели никакого терапевтического эффекта. Она хотела пойти прямиком домой, но сегодня был особый случай. Если повезет, кроме них, там никого не будет. Бар находился в Фаррингдоне, до вспышки эпидемии считался крафтовым местечком, специализировался на джине и носил название «Бухие решения». Теперь же, поскольку он остался одним из немногих баров, которые отважно открылись после отмены комендантского часа – хотя его неоновая вывеска была отключена, а бо́льшая часть полукруглых панорамных эркеров заколочена досками, – здесь подавали все, что бы посетители ни пожелали. Кеста пристрастилась выпивать именно тут, потому что по какой-то причине распитие алкоголя в баре казалось не таким мерзким, как дома. Она решила пить и тут, и там, дабы тщательно проверить свою гипотезу.

Перед ней стоял гигант в вощеном дождевике, и большая часть его лица была скрыта под маской, закрывавшей рот и нос. Также его лицо защищал мутноватый акриловый щиток. Он поднес ко лбу Кесты электронный термометр – не чтобы проверить, не повышена ли у нее температура, а скорее чтобы убедиться, что она жива и у нее вообще фиксируется температура как таковая, – и попросил поднять обе руки вверх, а затем наклониться и коснуться носков: доказать, что она полностью контролирует свои движения. Вышибала казался едва ли не разочарованным, когда она прошла проверку и ему пришлось пустить ее внутрь.

Оказавшись в помещении, Кеста облегченно вздохнула, увидев лишь нескольких одиноких выпивох, разлагающихся по разным углам. Джесс, разумеется, сидела в самом центре бара, вытянув ноги в туфлях на каблуках на соседний стул, который она специально застолбила для Кесты, несмотря на очевидное отсутствие конкуренции. Джесс не стеснялась занимать пространство. Ее всегда было так много, что хватало на всех. В общем, она была патокой в человеческом обличье.

Наряд Джесс складывался из черного платья-рубашки и шпилек, и это при том, что она, должно быть, пришла сюда прямиком из хирургии. Ее извечное самодовольное выражение лица изменилось в тот миг, когда она заметила Кесту, замявшуюся у входа. Вот что было особенно странно в смерти. Некоторые готовы были расплакаться лишь потому, что случившееся с тобой пока не произошло с ними.

– Господи, да я совершенно бесполезна! – всхлипнула Джесс, утирая нос тыльной стороной ладони.

Она приподнялась, облокотившись на зеркальную барную стойку, и ее тут же озарили десятки крошечных огоньков – отражений лампадок, расположившихся по всей стойке, и высоких свечей, занимавших на полках те места, куда еще не успели водрузить бутылки со спиртным. Джесс словно светилась. Она напомнила Кесте тех кукол, что были символом Дня мертвых, они с Тимом видели таких в Мексике во время медового месяца. Раскинув в стороны руки и сверкнув зубами в свете свечей, Джесс бросилась к Кесте и чуть не задушила ее в объятиях. Обняв ее в ответ, Кеста подумала, что Джесс, кажется, почти того же роста, что и Тим. На секунду Кеста поддалась этому обману чувств и притворилась, что вновь обнимает мужа.

– Я уже начала переживать, что ты снова не придешь, а потом вспомнила, что у тебя сегодня собрание, – сказала Джесс. Тут она просияла, и ее слезы сразу высохли. – Так что я заранее заказала бутылочку. – Она скользнула обратно на свое место, чтобы как следует осмотреть Кесту, которая, ощущая, будто ее разглядывают под микроскопом, разгладила свою джинсовую рубашку и взбила неровную челку. Затем вежливо улыбнулась бармену, который не обратил на нее никакого внимания. – Ты же не прочь выпить вина? – уточнила Джесс.

– Вообще-то я решила бросить пить до Рождества, – ответила Кеста с фальшивой улыбкой. Джесс, казалось, пришла в ужас. – Прости, нет, оговорилась. Я решила все бросить. И пить до Рождества. – Шутка не зашла. «Стоит прикладывать больше усилий, чтобы достойно выглядеть на публике», – подумала Кеста. Быть нормальной, общительной. Тим бы подмигнул ей и предложил расслабиться.

– Ты выглядишь уже не так дерьмово, как в прошлую нашу встречу, – заметила Джесс, прищурившись и бросая взгляд на Кесту, пока щедро разливала алкоголь. – Ты что, даже чуть-чуть набрала?

– Да, думаю, набрала, – солгала Кеста.

– За нас, детка.

– Да, за нас.

Кесте пришлось держать свой бокал двумя руками, и от первого глотка она зашлась кашлем. Джесс подозвала бармена одним движением руки, и перед ней материализовался стакан воды. Она пододвинула тот Кесте. Потом постучала чернильно-черными ноготками по барной стойке.

– Мне стоит спросить тебя о терапии или на сегодняшний вечер эта тема – табу?

– Всё, как и каждую неделю, – пожала плечами Кеста, – все мертвы. Все из-за этого грустят. Затупившиеся ножи только усложняют обезглавливание.

– Чертово правительство просто обязано снабжать их всех бесплатной выпивкой, – фыркнула Джесс. – Вообще-то я и правда подумывала о том, чтобы прописывать спиртное у себя в хирургии. Большинству моих пациентов достаточно будет как следует выпить, чтобы забыть о произошедшем.

– И какой уровень смертности среди пациентов в твоем отделении?

– Да пошла ты. Я великолепный врач! – прыснула Джесс.

Для всех знавших Джесс оставалось загадкой, почему она стала терапевтом. Она терпеть не могла детей и стариков – хлеб насущный любого врача. Она была брезглива, заносчива и неспособна ни к чему относиться серьезно. То, что случилось с Тимом, стало исключением. Это ее отрезвило.

Она жаловалась на то, что сотрудники ее хирургического отделения на больничных. На свою загруженность и на то, что жизнь после окончания вспышки, по ее мнению, недостаточно быстро возвращается в нормальное русло. Бармен продолжал ухмыляться ей, вытирая бокалы, которые уже стали сухими. Было сложно не поддаться чарам Джесс. Она была заразительна. Кеста ее толком не слушала. Думала о том, как, должно быть, приятно идти по жизни, будучи Джесс, с таким непринужденным характером, которым сама Кеста не обладала и который так органично сложился из разных черт в единое целое. Джесс излучала врожденную уверенность. Кеста тоже что-то излучала, но в ее сиянии, вероятно, содержался радиоактивный калий, который имел определенную зону поражения.

У бармена в кармане штанов зажужжал телефон, и он исчез в дальней комнате, чтобы ответить.

Теперь, когда горизонт был чист, Джесс склонилась к подруге.

– Есть какие-нибудь новости, – прошептала она, – сама знаешь о чем?

Кеста покачала головой.

– Нет, ничего, – выдохнув, ответила она.

– Но ты же наверняка должна была попасть в список? С твоими-то навыками!

– Может, была еще тысяча заявителей. Может, моей квалификации не хватает. Я не знаю. В любом случае остается только ждать, пока что-то произойдет.

– А ты никогда не умела ждать, – подхватила Джесс, – но ты обещаешь, что расскажешь мне, если что-нибудь узнаешь, да? Не желаю, чтобы ты хранила от меня грязный секретик.

– Обещаю, что расскажу.

– Серьезно, мне кажется, тебе нужно позволить себе выдохнуть, детка, – продолжила Джесс, потягивая вино. – Тебе и так пришлось нелегко. Не нужно думать, будто ты обязана в одиночку возглавить проект «Рассвет». – Она снова многозначительно прошептала это название, белки́ ее глаз сверкнули в полумраке. – Спасение мира – не твоя работа. Так ведь?

Вообще-то у Кесты не было ответа на этот вопрос.

Она спала и видела, что работает в проекте «Рассвет». Даже не так. В своих снах Кеста видела, как она бежит, падает, охотится, преследует, как преследуют ее, как охотятся за ней, а иногда – как она выдавливает незнакомцам глаза собственными пальцами. Как-то раз – чайной ложкой. Сны Кесты были мрачными, кровожадными и ужасно тревожными, и у доктора Уоллинг не ушло бы много времени на то, чтобы разгадать их скрытый смысл, поскольку он лежал на поверхности. Проект «Рассвет» найдет лекарство. Так им всем пообещали. И тогда кошмар наконец закончится.

Кеста предавалась мечтам о работе в проекте «Рассвет», когда в три часа ночи вглядывалась в пустоту широко распахнутыми глазами, то есть почти ежедневно. Она думала об этом проекте каждый день, когда плелась на работу, представляя себя у микроскопа, рассматривающей в окуляр свое открытие, свою «эврику». Она размышляла о нем и в самый разгар дня, и временами ее горячечные блуждающие мысли вырывались наружу где-то между кабинетом патологоанатома и торговым автоматом в приемной. Кеста вдруг начинала рассказывать о своих гипотезах женщине, работающей в администрации больницы, которая разделяла ее страсть к дневному перекусу «Твиксом», ведь это не давало сахару в крови сильно упасть. Кеста делилась собственными теориями о природе зомби-вируса: иногда дело было в аномальном изменении селезенки, иногда – в ретровирусе, который, вероятно, разносили крысы, – и женщина вежливо кивала и повторяла Кесте то, что говорила всякий раз, когда это происходило: что она работает в управлении человеческими ресурсами и у нее нет никакого медицинского мнения по этому вопросу.

«Но я вот человек, и мои ресурсы совершенно не используются по назначению», – думала Кеста, пока женщина пятилась от нее с остекленевшим взглядом, пряча «Твикс» за спину, будто в первую очередь Кеста набросилась бы на него.

– Конечно, то, что произошло во время вспышки, чудовищно, – продолжала Джесс. – У моей племянницы была котонянька, и она получила пулю в задницу. Та предназначалась зомби позади нее, но срикошетила от зеркала заднего вида и чирканула ей по пятой точке. Наш почтальон умер на лужайке перед моим домом. И это было жутко. Каждый день было все больше заражений, все больше смертей, с которыми приходилось иметь дело. Разве все это можно просто забыть? Только вот не все потеряли своих мужей!

Было очевидно, что Джесс пожалела о сказанном, как только слова слетели с ее пьяных губ. Она отставила бокал вина на барную стойку.

– Знаешь, Кеста, я так тобой горжусь, – произнесла она, вновь заплакав. – Ты единственная из всех моих знакомых потеряла любовь всей своей жизни. И при этом ты так хорошо справляешься!

Бармен положил стопку бумажных салфеток на стойку между ними. Джесс схватила сразу все.

– Прости, – рыдала она, аккуратно промакивая ресницы. – Просто я так по нему скучаю.

– Знаю. Я тоже.

– Дело все в том, Кеста, – всхлипнула Джесс, – что он наверняка желал бы тебе счастья. Ты сможешь когда-нибудь вновь стать счастливой?

Кеста ничего не ответила. Лишь кивнула и улыбнулась. Люди понятия не имели, о чем мечтал Тим, и все же теперь почему-то преисполнились решимости объяснить ей, что он бы хотел, чтобы Кеста жила дальше.

– У вас было двадцать прекрасных лет.

«А должна была быть целая вечность».

– Тебе так, так повезло, что ты вообще встретила его.

Кеста не чувствовала, что ей повезло. Совсем наоборот.

– Надеюсь, ты знаешь, что я всегда рядом, всегда, – убедительно проговорила Джесс и добавила: – И понимаю, через что ты проходишь. – Хотя она абсолютно не понимала, через что проходит Кеста.

– Спасибо, Джесс.

– Тогда, может, тост? – предложила она, поднимая бокал. Кеста ощутила, как у нее скрутило живот. Она не хотела произносить гребаный тост. Такая церемонность казалась показушной. Но она вынуждена согласиться. – За Тимоти Шелли! – объявила Джесс, и голос ее дрогнул. – За нашего любимого Тима. Нашего дорогого, сумасбродного, восхитительного, безрассудного, остроумного, невероятного старого доброго Тимку. Сегодня должен был быть твой тридцать девятый день рождения. Мы безмерно тебя любим, чествуем тебя и чертовски по тебе скучаем.

– Я люблю тебя, Тим, – сказала Кеста и залпом допила все, что оставалось в ее бокале.

Сгущались сумерки, когда Джесс села в метро, укатив в направлении зеленых холмов Хэмпстеда, а Кеста возобновила свой долгий путь до Уоппинга. Снаружи «Бухих решений» собралась группка скорбящих, скучковавшихся вокруг множества фотографий, свечей и цветов, которые увядали за коваными воротами рынка Смитфилд. Кеста остановилась, наблюдая за их молчаливым бдением по тем, кто, вероятно, пал здесь и чьим телам было отказано в достойном погребении. Скорбящие жались друг к другу, плакали, пульсируя, как ганглиозные клетки[7] в объективе ее микроскопа. Казалось, никто из них больше не походит на человека, и Кеста – меньше всех. Вот что делает горе. Оно вырывает из человека огромные куски, а то, что остается, регенерирует в жалкое подобие того, что существовало прежде.

Воздух в Лондоне теперь казался холоднее, будто в городе не хватало людей, чтобы поддерживать тепло. Вдалеке Кеста разглядела пару паркующихся полицейских фургонов: их синие огни беззвучно мигали. Шесть офицеров выскочили наружу, как городские лисы, для патрулирования района – просто на всякий случай, с изголодавшимися пистолетами, закрепленными у пояса. Никого не кусали уже три месяца. Всех зараженных отловили – армия, полиция и близкие жертв – и уничтожили. Другого выхода, чтобы остановить распространение, не было. Убей, или тебя убьют. Офицеры издали наблюдали за скорбящими, что-то бормоча в рации, которые потрескивали в ответ. Кеста слепо уставилась вперед, когда шла мимо них. Передовая – ужасное место. Все остальные могли позволить себе роскошь непонимания.

Лондон распростерся перед ней – утопленник, выловленный в русле реки, безвольный и обнаженный, укрытый простыней из облаков. Это был уже не тот город, в котором Кеста выросла. Этот город находился в терминальной стадии, жизнь из него вытекала по многим милям древних сточных труб, через эстуарий Темзы и дальше, в Северное море. Направляясь к Барбикану, проходя мимо заброшенной станции метро и двигаясь на восток, она пересекала разделительные полосы на дороге вплоть до самой Олдерсгейт-стрит, и ни одна машина ей не помешала. Ей указывали путь красные буквы З, выведенные красками из баллончиков на дверях и окнах зданий, пораженных вирусом. Правительственные плакаты, цепляющиеся за стены, изорвались и стали нечитаемыми. Огромные билборды заливали светом кольцевую развязку, предупреждая людей: «Оставайтесь дома». Листовки и брошюры, отпечатанные и написанные от руки, забили водостоки вдоль тротуаров. Церкви, предлагающие убежище. Инструкции по самообороне от военных. Самодельные объявления о пропавших: их выжидающие лица, уже замаранные следами чужих ботинок, пялились на Кесту с земли с неусыпной надеждой, что их найдут. Флаеры евангелистов, провозглашающие конец времен и сообщающие, что все нужные ответы можно получить на горячей линии всего за 6,99 фунта в минуту. Улицы были сплошь покрыты пережитками кризиса – все лежало там, где упало: в дверях закрытых магазинов и кафе, где в прежние времена могли спать бездомные. Кеста прошла мимо старого паба, двери и окна которого по-прежнему были заколочены. Где-то в глубине горел одинокий огонек, только вот гореть ему было не для кого. В Лондоне не осталось бездомных. Они погибли одними из первых.

* * *

Возвращаться домой, где тебя никто не ждет, было тяжелее всего. Пока она не повернула ключ в замке, оставалась полная надежды доля секунды, что он все еще такой, каким она его помнила. Квартира казалась совсем пустой без его бесконечной болтовни, его звучного баритона, предназначенного скорее для улицы или студенческого бара. «Давай потише, бога ради, мы же в квартире, – обычно говорила ему она, – соседи тебя услышат». Тим одаривал ее той самой улыбкой, которая была ее единственной слабостью, и продолжал так же громко, как и прежде. Вот ее голос подходил для закрытых помещений. Но без Тима он едва ли был громче шепота. Чего бы она теперь только ни отдала, чтобы снова смутиться от его невероятно громкого голоса.

Шторы в гостиной были закрыты – вот уже пять месяцев. Сначала говорили, что свет привлекает их, и все задернули шторы и послушно ждали, когда все закончится. Она привыкла закрываться от мира, потому что обезьяньи кривляния – на работе, на сеансах терапии, перед людьми, которые пытались вовлечь ее в разговор в супермаркете или парке, – изматывали ее.

Она подошла к холодильнику и вынула бутылку белого вина, оставшуюся со вчерашнего вечера, и картонную коробку со средней полки. Если не считать пинты молока и пачки молотого кофе, холодильник был так же пуст, как и квартира. Кеста не готовила; это любил делать Тим. Теперь ей было тяжело есть дома.

К тому же холодильник в основном был заставлен пакетами с кровью. Первая положительная. Ее собственная. А рядом выстроились крошечные стеклянные пробирки – на полке для яиц. Она налила себе бокал вина, достала из картонной коробки круглый лимонный бисквит и выложила его на тарелку, а затем порылась в кухонном ящике со всякой всячиной в поисках того, чего, как она думала, могло у нее и не остаться. Но они были на месте: маленькие розовые свечки, закатившиеся в дальний угол и теперь лежавшие между фонариком, переходником и мелками. С нижней полки тележки для напитков, стоявшей в гостиной, Кеста вытащила самый симпатичный чайный поднос из имевшихся в ее распоряжении и разложила на нем свою жалкую трапезу.

Оставив поднос на столике в коридоре, она принялась открывать четыре черных засова на двери гостевой спальни – это было непросто.

В комнате царила кромешная тьма, если не считать красных, желтых и синих отблесков медицинского монитора, которые отбрасывали жутковатую радугу на кровать: словно детский ночник. Нерегулярное попискивание и механическое жужжание убедили Кесту, что какая-то жизнь еще теплится. Она записала показатели в блокнот, который держала на прикроватном столике: пульс, уровень кислорода, температуру тела. Ни один из них не был в норме, но, по крайней мере, они оставались на прежнем уровне. Кеста вернулась в коридор за подносом и скользящим движением поставила его на столик.

Один желтый глаз наблюдал за ней. Он смотрел, но не видел и никогда, никогда не моргал. Посеревшая рука взметнулась, несмотря на наручники, но вновь упала, признавая поражение. Вся ярость уже успела покинуть это тело, и теперь оно представляло собой картину величайшего страдания. Поза его была неестественной: марионетки с обрезанными веревочками. Паутина лопнувших сосудов, шелушащаяся кожа, туго натянутая и синюшная. Каждая клетка словно билась в агонии. Но не было ни боли, ни звука, ни прогресса, который Кеста могла бы отметить у своего пациента.

Она зажгла свечи на торте, а затем показала его Тиму.

– С днем рождения, любимый.