Она провела ночь, описывая крошечные кружки по квартире в полной темноте. Свет выключен, жалюзи опущены, шторы задернуты. Думала, оценивала, беспокоилась. Столько всего могло пойти не так, столько переменных было задействовано, и никак нельзя было исключить риск человеческой ошибки. Осложнения, инфекции, реакции – каждая возможность снова и снова прокручивалась в ее голове.

Но ей нужно попытаться, верно?

Потому что на столь позднем этапе этой ужасной игры не осталось никаких карт, кроме ее собственной. Грохот мыслей – о том, что она собиралась сделать, – не давал ей уснуть. Если она садилась, то начинала раскачиваться вперед и назад на диване в гостиной, одержимая каким-то электрическим импульсом, который велел двигаться, бежать, что-то делать. Но ей нужно было подгадать время, так что она коротала часы, поскрипывая половицами в квартире, украдкой бросая на своего мужа взгляды на случай, если они окажутся последними.

В четыре часа утра зазвонил домофон. Это был Альберт, заступавший на новую смену.

– Милая, Шерил говорит, что снова не может уснуть, типа у тебя в квартире опять шум-гам.

– Извините, Альберт. Не спится. Брожу туда-сюда.

– Хочешь, спускайся, выпьем по чашечке?

Кеста действительно подумала о том, чтобы спуститься. Она хотела выпить еще одну чашку чая, очень хотела рухнуть на диван в комнате консьержа и позволить кому-то столь же умелому, как Альберт, обо всем позаботиться. Но только она могла сделать то, что требовалось, – только она могла довести дело до конца. Это была ее жертва – жертва ради человека, которого она любила больше всего на свете.

– Нет, спасибо, Альберт. Постараюсь быть потише.

Кеста оделась в свой фирменный черный, спрятав пробирку с кровью в сумочку. Она посмотрела на Тима сквозь дверной проем, зашнуровывая ботинки. Они достигли точки невозврата. Он больше не мог ждать. Ни минуты.

– Надеюсь, ты знаешь, что я рискну ради тебя всем, дорогой, – прошептала она, целуя его на прощание.

Кеста прибыла к входу в лаборатории проекта «Рассвет» в шесть. Она не могла сделать ничего из того, что делала обычно: ни поздороваться с охранником, ни заварить кофе в комнате отдыха, ни заглянуть в окуляр микроскопа, в яркий белый свет осветителя, – потому что не могла попасть внутрь без своей ключ-карты. Охранники конфисковали ее во время потасовки. Она остановилась на улице, чтобы проверить приложение на телефоне и посмотреть трансляцию из спальни Тима. Даже в этой завораживающей сепии она видела, что от него почти ничего не осталось. Кожа отходила огромными хлопьями, и они планировали вниз перед камерой, как снег. Ей нужно шевелиться.

Кеста нажала кнопку домофона на стене у ворот на станции «Стрэнд». Подождала. Наконец, в эфире протрещало:

– Слушаю.

– Мне нужно забрать вещи. Они лежат в раздевалке. Моя сумочка. Куртка.

Она снова подождала. Внезапно ворота начали отъезжать, открывая ей проход внутрь. Она проскользнула в темный вестибюль, и лампы на потолке вспыхнули. Кеста заметила, что дверь в комнату охраны тоже открылась, но охранник так и не вышел. Она тихонько подошла к помещению и увидела, что мужчина говорит по телефону. Он кивнул ей, давая понять: нужно подождать, пока он закончит. Кеста потопталась возле рентгеновского аппарата, поглядывая то на охранника, то на дверь в лабораторию, для открытия которой требовался пропуск. Охранник был вооружен. Ничего не оставалось, кроме как стоять, покачиваясь на месте, не в состоянии остановить дрожь предвкушения в руках и ногах. Через полчаса прибудет Дадли. Она бросила взгляд на охранника, увлекшегося разговором и прикрывавшего рот телефонной трубкой и огромной ладонью, чтобы Кеста не могла расслышать, что он говорит. Заметила бейдж, маняще свисавший с его шеи. Она задумалась, не получится ли у нее сорвать его и открыть дверь до того, как охранник успеет выхватить оружие. «Какой урон может нанести такой пистолет?» – задалась она вопросом, как вдруг двери снова разъехались и вошла Кук.

Две женщины уставились друг на друга, каждая – затаив дыхание. Кеста подумала, что она могла бы умереть прямо здесь и сейчас, просто растаяв в воздухе. Чувство невидимости, будто она была микроскопическим существом, витающим в атмосфере, усилилось, когда Кук ничего ей не сказала. Она улыбнулась охраннику, все еще занятому звонком, и опустила сумку на конвейерную ленту, которая двигалась очень медленно; наконец сумка возникла с другой стороны, и Кук ее подняла, а затем подошла к двери в лабораторию. Она повернулась к Кесте, бросила на нее последний милосердный взгляд и под писк открывающейся двери зашла внутрь. Дверь закрылась. Но не полностью. Кук придерживала ее кончиками пальцев. Кеста метнулась внутрь.

– Будь осторожна! – крикнула ей вслед Кук, когда Кеста понеслась по коридору, но у нее не было возможности остановиться и поблагодарить. Желудок сжался, превратившись в кислотный ком, руки и ноги словно обнажились до костей – ни сухожилий, ни мышечной силы, чтобы подтолкнуть ее к раздевалке. Она чувствовала себя ломкой и взвинченной, словно каждый нерв в ее теле рвался к поверхности кожи, чтобы ощутить все происходящее, увидеть его, как на агонизирующей цветной кинопленке. За спиной она слышала голоса, отчаянные вопли, и один голос принадлежал Кук – скандал был в самом разгаре. Сердце Кесты сбивалось с ритма, пока она бежала.

В раздевалке было пусто и влажно: остатки пара из душевых утекали через вентиляцию. Кеста взглянула на себя в длинное зеркало над раковинами, слегка мутное из-за влажности: очертания ее лица смягчились из-за конденсата. Запавшие, безрадостные глаза, туго стянутые в хвост волосы. Она наблюдала, как женщина в зеркале снимает резинку, удерживающую прическу, и как темные пряди падают на ее лицо, словно занавес, который скрывает гроб непосредственно перед кремацией. Кеста знала, что делает. Она все как следует продумала.

Кеста сняла с себя одежду, оставшись в одном бюстгальтере, трусиках и носках. Если Дадли потребуется вызывать реанимационную бригаду, ей бы не хотелось, чтоб им пришлось делать лишнюю работу, разрезая на ней джинсы и футболку. Она аккуратно сложила вещи и запихала их под раковину, подсунув под них свои потертые берцы. Кончиками пальцев коснулась губ и в последний раз запечатлела поцелуй на разбитом изображении Тима на своем телефоне. Дрожь пробежала по ее телу, но ей не было холодно. Она не чувствовала такого волнения с утра своей свадьбы. Тогда она тоже точно знала, что делает.

Кеста села на пол в раздевалке, вытянув перед собой ноги, а спиной уперевшись в свой шкафчик. Гусиная кожа и лопнувшие сосуды покрывали ее ноги от бедер до самых щиколоток. Даже под перламутрово-мутной завесой пара ее кожа белела ярким пятном. Кеста вытащила пробирку с кровью Тима, которую хранила дома в холодильнике, и упаковку со шприцем, спрятанную в левом носке, а затем сняла оба носка – позже ей может понадобиться надежное сцепление с поверхностью: она не хотела скользить и падать во время превращения – и развернула сверток у себя на коленях. Игла шприца нарушила герметичность пробирки. Раздался щелчок, затем тихое шипение. Кеста смотрела, как поршень отходит назад, а кровь Тима перетекает из пробирки в цилиндр. Кеста сунула пустой пузырек под резинку трусиков. Когда ее обнаружат, им придется попотеть, чтобы найти его.

Она выбила пузырьки воздуха из шприца и мысленно поблагодарила мать за свои выступающие вены. Ровным движением пронзила свою кожу и вогнала в себя его кровь.

Кеста откинулась назад, прислонив голову к холодной дверце шкафчика, и подумала о Тиме, о том моменте, когда его укусили. Она увидела его лицо, побледневшее и исказившееся от шока и неожиданности, как он прижимает к груди прокушенную руку. Она вспомнила, с какой силой у нее скрутило живот, предостерегая, что жизнь, какой она ее знала, подошла к концу. Кеста ощутила, как на глаза навернулись слезы при воспоминании о прекрасном, полном оптимизма лице Тима, которого застигло врасплох горькое открытие – его смерть предопределена. Он, должно быть, так боялся того, что его ждало.

А Кеста совсем не боялась. Чувства захлестывали ее, но она должна была безоговорочно принять свою судьбу. Так или иначе, ей придется пожертвовать собой ради Тима. Она смахнула слезы, текущие по щекам, и увидела, что руки залиты кровью.

Чужеродная боль, горячая и ослепительная, как фейерверк, начала вскипать и посверкивать в недрах ее тела. Она подтянула колени к груди, раскачиваясь вперед и назад, пытаясь объять свою агонию в попытке подчинить ее. Она вдыхала через нос, а выдыхала через рот, сражаясь с паникой, плотно сжимая губы между вдохами, чтобы не застонать. Из-за крови на глазах раздевалка вокруг окрасилась в красный, как на приборах ночного видения с тепловизором, и Кеста старалась сморгнуть эту красноту, чтобы сохранить ясность зрения. Ей нужно было полотенце или кусочек бумаги.

Пошатываясь, она доплелась до раковины, оставляя капли крови на виниловом полу, затем на столешнице, с трудом находя в себе силы вытащить пачку бумажных полотенец из диспенсера. Связи между ее мозгом и конечностями уже начали «коротить». Кеста увидела, как одна ее рука машет в воздухе, тянется в пустоту, а затем лениво соскальзывает по стеклу. Теперь пар почти рассеялся, и Кеста снова увидела себя в зеркале: липкую, потную, измученную, измазанную своими же физиологическими жидкостями, в то время как зараженная кровь ее мужа разлеталась по ее венам. Вирус завладевал ей.

Кеста прижала полотенце к глазам. Свет в раздевалке слепил, поэтому она отошла от раковины и съежилась у подножия своего шкафчика. Каждая клеточка в ее теле дрожала, и она не могла сделать ничего, чтобы это остановить.

Неожиданно ее стошнило густой дегтеообразной массой на виниловый пол. Казалось, она несколько минут пролежала так, дрожа после рвоты, думая, что все закончилось. Но прошла лишь доля секунды, не больше, прежде чем боль вернулась, все нарастая и нарастая – так она представляла себе схватки, – поднимаясь все выше и выше. Кеста уперлась руками и ногами в шкафчик, в пол, оскальзываясь и выкручивая все свое тело в попытке изгнать этого демона.

Но этому не было конца. Боль не знала предела, огонь клеймил ее внутренности, выжигал печень, почки, легкие. Каждый вдох, который она пыталась сделать, раздувал пламя, пока жар не перерос в адское пекло. Ее руки и ноги, шея и голова разгоняли этот бушующий огонь. Он поглотил ее целиком.

Кеста почувствовала, как Тим пытается найти выход из ее тела, выгрызая себе путь наружу, сквозь ее кожу. Она делила с ним смерть, как делила жизнь. Полностью. Она ощутила, как отключается и включается ее мозг, подобно неисправной лампе, и свет угасал, оставляя ее во тьме. Она почувствовала, как тело растягивается, как запрокидывается голова – наверх, к звездам.

Зрение отключилось, перед глазами вихрилась масса причудливых форм в красных оттенках – не на чем было сосредоточиться, нечем успокоить свой разум. «Вот и все», – подумала она, исчезая, отступая, уменьшаясь – не человек больше, а микроскопическая, лишняя, отжившая частичка. Если бы только Кеста могла закрыть глаза, возможно, она бы не увидела смерть, которая склонилась над ней. Наконец-то та пришла за ней.